Хорошо тебе?

Секс вышел отвратительным, подстать скандалу. Тело, поначалу податливо отзывавшееся на незатейливые и бесхитростные ласки, в какой-то момент перестало Оливеру принадлежать: болезненно напрягалось при первых толчках, не расслабляясь даже тогда, когда Митчелл умело вылизывал им же растраханную дырочку, не текло от одного лишь пошлого шепота на ухо и отказывалось кончать. Альфе даже помогать ему рукой пришлось, чего он практически никогда не делал, а самому Оливеру — думать только о члене внутри. Получалось плохо, хотя Митчелл с особым удовольствием вбивал его сначала в стол, затем в постель, а после взял еще и в душе, словно закрепляя свою победу над мнимым соперником. Да каким, к чертовой матери, соперником ему был Дик? Особенно теперь, когда он будто бы ни в чем не бывало ребенка двух поехавших воспитывает. И вообще, Оливер его двенадцать лет не видел, слова ему ни одного не сказал, строчки ни одной не написал. К чему ревновать? К прошлому? Прошло все! Мхом поросло, песком присыпало. Оливер вообще ни разу не вспомнил ни о том, как Дик его целовал в своей машине, как лапал за коленки, как ставил засосы на бедрах, как разрешал спать на своей груди и пускать слюни на любимые пуловеры. Уже и позабылись и долгие бессонные ночи, и яркие солнечные дни, и школьные обеды, и романтические ужины при свечах. Он не вспоминал. Ну, или делал вид, что не вспоминает. Обманывал себя, окружающих, но не Митчелла. Тот по какой-то причине, а может и в силу профессии, обманываться не собирался. Покрыл своими феромонами до такой степени, что голова начала кружиться от их тяжести. Оливеру в один момент даже показалось, что ему метку поставят, возьмут и просто укусят, привязывая к себе тем самым навсегда. Но ничего не произошло. А когда вакханалия закончилась, и Оливер разлепил глаза рано поутру, Митчелла в постели уже не было. «Вернусь в понедельник, пока без связи. Очень важное дело», — прочитал он записку на тумбочке под стаканом воды и перекатился на спину, прикрывая лицо руками. Почему-то в тот момент единственным человеком, которого Оливер хотел видеть и слышать, был Дик.

***

Стефан не знал, как так получилось, но друзей у него до Верано не было. Наверное, он просто слишком много времени проводил или с мужем, или на работе, и поэтому к тридцати остался даже без собутыльников. Даже собаку не успел завести, но оно и к лучшему. Совместную опеку над псом еще не хватало оформлять. Ему никогда не приходило в голову, что он может остаться один. У него был Микки. На крайний случай — деньги, его неживые лучшие друзья, в зарабатывании которых он преуспевал лучше остальных. Но теперь он разводился, а доллары не приносили того удовлетворения, на которое он надеялся, когда приумножал их год за годом. Дик на прошлой неделе напомнил о кризисе среднего возраста. Как бы между делом намекнул, что Хамсворд стареет. Однако вряд ли это можно было бы назвать кризисом, учитывая, что настроение Стефана, абсолютно паршивое, связал бы с возрастом разве только психотерапевт-шарлатан. А Микки говорил ему, что стоит сходить на семейную терапию. Мол, стольким парам помогли. Он тогда еще посмеялся, искренне полюбопытствовав, зачем им терапия, если у них все хорошо? Ведь у них не могло быть плохо? Нужен был ребенок — попросил бы собачку, на худой конец котеночка. Стефан бы ему такого бы достал, ни цента не пожалел бы. Но Микки впервые проявил баранье упрямство. Вот и не верь в чертовы гороскопы. Овен, он, блядь, и в Африке овен. Альфа покосился на полупустую бутылку виски и в недоумении нахмурился. Ему казалось, что он не выпил и двух бокалов, а вон уже почти пол-литра вылакал. Хотелось опуститься на колени перед мужем, уткнуться носом в живот и крепко сжать в объятиях, чтобы не отпускать, пока прощение не будет вымолено. А затем медленно поцеловать, утянуть за собой на постель, обнимать — не трахать, и вдыхать любимый феромон, едва ощутимый, такой… молочный? — Твою-то мать! — прорычал Стефан и в порыве вспышки ярости швырнул граненый стакан виски в стену. Он был пьян, но, как и любой смертельно пьяный, не признавал этого. Хотелось или Микки придушить за то, что решил все в одну рожу, или затащить его к себе на коленки, облапать всего и дождаться укуса в плечо, который означал — можно грубо. Впрочем, грубо можно было почти всегда и только приветствовалось, но боязнь навредить худощавому омеге каждый раз возвращала к рациональному мышлению. Стефан, застонав, зарылся пальцами в свои волосы. Как же он любил его! Любил и ненавидел!

***

Дик всегда думал, что в его жизни случилось уже такое количество дерьма — не испугаешь. Все повидал, все пережил, кому надо еще и отсыпать может, но, когда Китти рано в воскресенье протопал из своей комнаты к нему на кухню и подергал за край футболки, привлекая внимание, Дик подумал что-то случилось и сердце его, упав поначалу в пятки, стало биться уже в горле, не давая дышать. Лицо малыша казалось ему несчастным. Ну, Оливер, блядь! — Дядя, — со всей важностью огласил Китти, пряча одну ручку за спиной. — М? — Вот, — немного смущаясь, потоптавшись на месте, омежка протянул ему немного помятый по краям сверток ватманского листа и добавил для верности, нещадно краснея и стараясь на Дика уже не глядеть. — Разверни. Посмотри сейчас! Это был проект подготовительной школы про семейное древо. Дик о нем слышал где-то с месяц назад, когда ему в час ночи пьяным голосом позвонили спросить, как звали дедушку семьи Верано по омежьей линии. Он рассматривал неуклюжее, но очень усердно и тщательно прорисованное фломастерами раскидистое деревце с многочисленными веточками. Почивших родственничков Китти вставил в красные листочки, а отлично себя чувствующих — в зеленые. Под дубом, а Дик был почему-то уверен, что дерево задумывалось именно дубом, сидел огромный косоглазый и полосатый котик, а на переднем плане, совершенно непропорционально, но так детализировано было выведено два человечка: большой и совсем маленький. В первом Дик моментально узнал себя. Не столько по каштановому гнезду на голове и огромным зеленым глазам, больше подходящим коту, а не человеку, сколько по костюму — он был одет в черный смокинг и бабочку. Китти нарисовал себя с двумя хвостиками, и Дик усмехнулся, вспоминая, сколько слез было пролито, когда Тейлор оттяпал бедняжке все косички, заставив носить прическу помоднее. Не хотел Китти быть модником, ему нравились его жиденькие, как у любого ребенка его возраста, редкие волосы до лопаток. Человечки не держались за руки. Китти стоял чуть позади, а Дик, словно рыцарь, грудью защищал его от всех невзгод. Дик смотрел на растопыренные свои руки-палки, на полосатого кота, больше напоминавшего мышку, на аккуратно подписанные имена возле приклеенных намертво фотографий Тейлора и Тео «папа-омега», «папа-альфа», и не понимал, почему позволил Оливеру сбежать без объяснений. Он подозревал, в чем дело, идиотом не был. Но надо было остановить его, познакомить с Китти, показать эти рисунки, заверить… В чем? В том, что Китти не такой, как два его родителя, социопат и нарцисс? А зачем ему в чем-то заверять Оливера? И вправду. Как только они разберутся с Хамсвордами, жизнь вернется в прежнее русло. В самом худшем случае Дик вообще в Чикаго переедет. У них не будет ничего общего, так почему он допускает, нет, почему он даже уверен в том, что они останутся добрыми приятелями? Людьми настолько близкими, что ему захочется, чтобы Китти и Оливер нашли общий язык. Морковка, вон, замуж за этого прокурорчика выпрыгнет, а тот его — хоп! — и запрет под замок. Знавал он таких республиканцев. Пока жертва не окольцована, может творить, что вздумается, а после клятв перед алтарем Митчелл-то и заявит, что омега должен сидеть дома, хранить очаг семьи, пусть у него и камина в апартаментах нет, варить ему супы, готовить ужины и встречать с работы с разработанной задницей. — Нравится? — спросил Китти с надеждой. — Я все-все сам делал! — Нравится, — повторил Дик, сглатывая ком в горле и стараясь унять легкую дрожь в руках. Так будет всегда: он да Китти. А потом омежка подрастет, уедет в университет, выйдет замуж, а он останется один, потому что ни один человек, если у него с головой все в порядке, не согласится с ним прожить свою жизнь. — Иди сюда, солнышко. Китти мгновенно подбежал в распахнутые объятия, обхватил бычью шею ручками и поцеловал его в щеку. — Там еще, — продолжал вещать малыш, когда Дик поднял его на руки, — нужно вписать друзей. Но у папы нет друзей. А твоих… можно я всех впишу? — Всех, — хмыкнул Дик, держа его одной рукой, а второй пытаясь достать из шкафчика тарелку для хлопьев. — Всех! У тебя так много друзей! — О, — альфа улыбнулся. — И кто же? — Сэбрин, — загнул пальчик Китти, — дядя Хамсворд… Арен… — Ну и все. Дядю Хамсворда вычеркивай. Дядю Сэбрина — тоже. — Почему? — неподдельно удивился Китти, когда его посадили на высокий барный стул и поставили перед ним тарелку с залитыми молоком шоколадными хлопьями. — Потому что дядя Сэбрин работает на дядю Дика. А дядя Дик работает на дядю Хамсворда. — Если ты с кем-то работаешь, дружить нельзя? — Можно, — заулыбался Дик, регулируя степень прожарки зерен на кофемашине. — Но не с теми, кто твой босс. — То есть у тебя единственный друг? Дядя Арен? Дик вздохнул. Ребенку эту ситуацию не объяснишь, поэтому он просто кивнул. — Да, мы друзья. И пока ты не съешь свой завтрак… — Китти, прекрасно осознавая, что будет после многозначительной паузы, моментально схватился за ложку и тут же зачерпнул превратившиеся в кашицу хлопья. — Верно, котеночек, главное — завтраки. Китти ничего не ответил, только, молча жуя, исподлобья наблюдал, как Дик продолжает рассматривать его проект, в тайне надеясь, что он будет самым-самым лучшим. Ведь ему никто, в отличие от других детей, рисовать не помогал.

***

Прошедшее воскресенье Дик запомнил полуденной дремой, просмотром серии наполовину пропущенного сериала по кабельному, который он клялся Сэбрину досмотреть, иначе омега проедал ему мозги не обсуждением каждой серии, а ее пересказом, и ужином на диване под детские мультики. Примерно так проходило каждое воскресенье, если Китти оставался у него на выходные, но в этот раз Дика что-то напрягало. Из целого калейдоскопа своих тревожностей — Хамсворды, фирма, патент в Лондоне, оборзевшие мексиканские власти, назойливые омеги-полубывшие, Оливер, Китти, брат, Тейлор — он не мог выцепить ту самую, которая ела его изнутри. Все, конечно, указывало на морковку, но признаваться себе в том, что он, как цепной пес, ждет его звонка и каждую минуту проверяет смартфон, не хотелось. Впрочем, никто так и не позвонил. Даже, засранец, не извинился, а Дик уже хотел вписать его в семейное древо в качестве своего коллеги, ибо кандидатов, кроме Сэбрина, которых хотелось видеть на поделке Китти больше не было. Ну, обойдется. Свет клином не сошелся. — Куда? — беззлобно рыкнул на отстегнувшегося на заднем сидении омежку Дик. — Мне позвонил директор, я зайду. — Зачем? — осторожно поинтересовался Китти и упер взгляд в лакированные ботиночки. Дик его в четыре слоя не одевал никогда — ребенок катался только в машине, во двор во время жуткого, до костей пробирающего холода их здесь никто не выводил. Не понимая невесть откуда взявшуюся тревогу малыша, Дик удивленно посмотрел на него в зеркало заднего вида. — А ты что-то натворил? Был бы Китти реальным котенком, альфа с уверенностью мог бы заявить, что сейчас бы тот прижал ушки к голове. До того расстроенным он выглядел. — Что случилось? — уже повернувшись к нему вполоборота, спросил Дик. — Ну? — Ничего, — тяжко вздохнул Китти, совершенно не умея лгать. — Что-то серьезное? — Нет, — пролепетав, пуще прежнего побледнел ребенок. — Господи, Китти, — Дик засмеялся, собираясь выходить из машины и приподнимая ворот шерстяного пальто. — Вылезай, давай, горе луковое. Надеюсь, мне это не обойдется в несколько тысяч долларов. На вас, омег, блин, денег не напасешься. Малыш из кроссовера едва не вывалился, Дик успел схватить его за рюкзачок и над землей встряхнуть, как тощего котенка. Его всегда умиляла и восхищала эта разница между ними: мелкий, щуплый ребенок, талию которого чуть ли не одной рукой можно было обхватить, и он, чересчур серьезно раскачавшийся в фитнес-клубе. Дик украдкой глянул на свое отражение в затонированных стеклах чужих автомобилей. Да, перебор. Можно немного сбавить темп, вон, судя по тому, какой аккуратный прокурор Смит, Оливер мускулатуру не особо ценит и любит. Он мотнул головой. В последнее время в голову лезли странные мысли. — Добрый день, мистер Верано, — встретить его вышел лично директор школы — Дик держал в руках рюкзачок, пока Китти подавал в гардероб свою легкую курточку. — Добрый, — он протянул свободную руку, и ее с готовностью крепко пожали. Значит, денег требовать с него не будут. Дик никогда за тратами особо не следил, но никогда столько и не тратил, а в этом месяце у него был помощник. Оливер, наверное, тысяч пятьдесят с его кредитки промотал. На благое дело, конечно. — Пройдемте в мой кабинет. Китти, добрый день. — Добрый день, сэр, — деловито кивнул омежка, забирая из рук Дика портфель. — Пока, дядя! — Пока-пока, — альфа подмигнул и расплылся в ответной улыбке, смотря, как Китти светится от счастья. Мгновение, и омежка уже скрылся на втором этаже. — Дети, — удивился его скорости Дик, мотнув головой. — О, да, мистер Верано. Безусловно, у вас очень активный племянник. Это слово «активный» прозвучало с какой-то скрытой усмешкой, хотя лицо директора, бесстрастное, словно восковая маска, вообще не поменялось. За несколько недель непрерывной работы с людьми, открыто выражающими собственные эмоции, Дик от двойного дна светского общества отвык. Под ногами скрипел лакированный паркет, сквозь плотно задернутые шторы коридора пробивались редкие белые полоски света — в Нью-Йорке стоял пасмурный, почти дождливый день. Молчание угнетало, но с утра мало кто любит весело болтать. Не в их возрасте. — Проходите, — наконец пропустил его вперед директор, и Дик замер на пороге, увидев уже ожидающую в кабинете замужнюю пару. — Мистер Верано… это мистер Хэл-Бьюитт и мистер Бьюитт. Я уверен, вы встречались на нашей рождественской вечеринке в прошлом году. О, да, с Хэлом-Бьюиттом Дик встречался не раз, в основном в горизонтальном положении и ко взаимному удовольствию. Наставлять рога несчастным альфам-супругам Верано желанием не горел, но устоять перед таким красавцем было сложно. Правда, сейчас омега казался ему обычным. Вот Оливер… Он снова мотнул головой. Хватит думать о несбыточном. — У нас вечеринка? — пожав руку мистеру Бьюитту, Дик расположился на диванчике напротив и, раскинув руки по спинке кресла, обезоруживающе улыбнулся, сверкая белыми клыками. — Была бы, — вздохнул омега Бьюитта и стрельнул глазами, но не игриво, будто бы невзначай флиртуя, а агрессивно, зло, словно злился за что-то. Это было странно: расстались они на позитивной ноте, всегда здоровались, когда сталкивались в разных частях Нью-Йорка, а однажды даже выпили по чашечке капучино без дальнейшего развития событий в отеле. Дику происходящее нравилось все меньше. — Мистер Верано, — начал директор, присаживаясь за свой стол и поправляя галстук. — Мы хотели бы поговорить про Китти. Мы звонили его родителям, но мистер Сол-Верано отказался приезжать… А вы, как один из официальных опекунов… Ну, в общем… Между Китти и Эдвардом Бьюиттом случился конфликт… — Вашу ж мать! — рявкнул старший Бьюитт, и омега тут же схватился за его сжатые в кулаки руки. — Не конфликт! Твой племянник поколотил моего сына! Он выбил ему зубы… Дик ляпнул первое, что пришло ему в голову: — Так они молочные. Отрастут. К чести Бьюитта будет сказано, аргумент он неожиданно принял. Все-таки был финансистом в каком-то крупном банке и против фактов идти привычки не имел. — Отрастут, — согласился он совершенно спокойно, разжимая кулаки и приосаниваясь. — А разбитый нос? — Китти? — Дик усмехнулся, не веря в услышанное. — Разбил альфе нос? Китти? Да в нем даже метра-то нет, силенок не хватило бы. И я всегда учу, что.. — У нас есть это, — перебил директор и, развернув свой ноутбук в сторону сидящих на диванчиках представителей детей, включил видеозапись. Китти и сын Бьюиттов, уже достаточно крупный для его возраста альфа, очень рыжий и конопатый, вошли в класс, а спустя две минуты оттуда пулей вылетел только один малыш с растрепанным светлым каре. Дик подался чуть вперед и выдохнул: — Господи. Тем временем видео на экране ноутбука сменилось фотографиями снятых побоев: распухшее бледное лицо младшего Бьюитта и его зареванное маленькое личико. Выглядело ужасно. — Но… есть запись их драки? — маленький Китти не мог такое натворить. В конце концов, Бьюитт мог дать сдачи, должны были остаться следы потасовки: стертые костяшки пальцев, синяки, царапины. Дик вчера купал его перед сном, пускал с ним уточек в пенной ванне и рассказывал про свои школьные победы на футбольном поле, но ничего странного в глаза не бросалось. Он знал, как должен выглядеть пусть маленький, но все-таки уже резвый человечек после драки. Китти на него похож не был. — Видеокамеры в классах не установлены. Мы просмотрели запись за целый день, никого в этот момент, кроме Китти и Эдварда, в классе не было. — И что между ними произошло? — Китти мы еще не спраши… — Вот надо было, блядь, спросить, — неожиданно завелся Дик. — Может, он к нему пристал? — В пять лет? — издевательски уточнил омега Бьюитта и закатил глаза с аккуратными, очень ровными стрелками. — Может, он его ударил? Откуда мы знаем? — На Китти следов побоев нет, — заметил директор. — И что? — Дика аж заколотило. — И то, — припечатал старший Бьюитт и наклонился вперед, чтобы двумя пальцами подцепить один из аккуратно сложенных в вазочке макарунов. — Мой сын сказал, что они только ругались и тут Китти налетел на него с кулаками. Омега! В пять лет! Дик, ты слышишь? Чтобы эта самодовольная ухмылка исчезла, Верано неожиданно захотелось сказать, что он несколько раз трахал его мужа, а тот визжал от восторга, потому что сам Бьюитт на супруга обращал мало внимания и состоял в романтических отношениях исключительно со своей работой. — Я слышу, — проговорил серьезно Дик и шумно выдохнул. — Что мы делаем? Какой план действий? В его молодые годы, в школе, обычно вызывали родителей, но на Тео и Тейлора он полагаться не мог. — Мистер Верано… — Что — мистер Верано? — оскалился Дик. — Приведите сюда Китти. Пусть расскажет свою версию. Немедленно. — Мистер Верано… — Я уже тридцать лет Верано, зовите его сюда. — Но у них начались занятия… — А у меня — работа. Но я сижу здесь, и он, значит, посидит здесь. В пять лет пропустить пятнадцать минут урока по подсчету яблок — невелика потеря, — он поправил пиджак и встал. — Немедленно. Я жду. Мистер Бьюитт, думаю, со мной согласится. Альфа утвердительно кивнул: — Да, приведите. Мне самому интересно, как такой малец разбил нос моему сыну.

***

Китти дрожал, всхлипывал и размазывал по лицу слезы, пока Дик тряс его за плечи и кричал ужасные слова в лицо. Признайся! Признайся! Признайся! У Китти голова кругом пошла от истерики, перед глазами плясали круги, и он не выдержал — оттолкнул от себя Дика, ужом вывернулся из его хватки и, не разбирая дороги, рванул в коридор, затем на лестницу, а после и на улицу, в одной школьной форме. Бежал, бежал, прошмыгнул мимо заспанного охранника, просочился сквозь прутья ограды, будучи щупленьким и мелким, выбежал на какую-то авеню и, услышав, как сзади кто-то кричит ему вернуться, дал деру. Он не хотел, чтобы так все обернулось! А дядя даже не захотел слушать. Накинулся с порога, испугал его до икоты и, когда он сказал правду, что негодяя Бьюитта он и пальцем не тронул, Дик заорал так, словно ему слон на ногу наступил. О том, что это очень больно, Китти узнал в подготовительной школе, когда они проходили животных Африки. Китти бежал так быстро, петляя между узких переулков, что наглотался холодного воздуха и начал кашлять от острой, ледяной боли в горле. Решив, что оторвался, он уперся ладошками в кирпичную стену и попробовал отдышаться. Дядя практически никогда на него не орал. За разбитую кружку наказывал, за сломанный ноутбук шлепал, но легонько, Китти даже боли не чувствовал, а еще дядя всегда объяснял свое недовольство в отличие от папы. Папа любил стеклянные разноцветные бутылки больше всего на свете, а молчание было его излюбленным инструментом воспитания. Китти чего-нибудь натворит, а Тейлор в рот воды наберет — так и жили, играя в «угадайку». — Несправе-едливо! — всхлипнул Китти, силясь не заплакать. Папа говорил, что он уже слишком взрослый для слез без особой причины. — Мяу. Китти с несчастным видом резко повернулся и ожидал увидеть облезлого уличного кошака, но на горе из черных мусорных пакетов сидел совершенно белоснежный пушистый белый кот, сверкающий камушками синего ошейника.

***

Оливер ссориться с Митчеллом не любил. Во-первых, каждый их скандал обычно заканчивался упреками альфы, что Оливер не воспринимает их отношения всерьез. Во-вторых, в принципе омега сам по себе никогда не был конфликтным человеком, спускать пар и раздражение он предпочитал в зале заседаний, отыгрываясь на тех, кто этого действительно заслуживал. — Закрой дверь! — рявкнул Оливер, не выдерживая и потирая переносицу. — Где кот? — Ты сейчас о коте думаешь? — Я уже все сказал, что хотел. Где кот? — упрямо повторил он, озираясь. — Кис-кис-кис. Иди сюда, пушистик. Ты где?! — Остановись, блядь, на секунду и скажи, в чем дело?! — заорал по новой Митчелл. Это продолжалось уже почти полчаса. Сначала они просто спорили, и Оливер рассказывал довольно укороченную и прилизанную историю своего пребывания в доме у Дика Верано, опуская детали вроде их школьной любовной истории, совместной операции по восстановлению отношений Хамсвордов и своей психологической травмы, обострившейся, как только он увидел маленькую копию Тейлора Сола. Затем Митчелл упомянул ужин с родителями, и Оливер, взбесившись невесть с чего, злясь на себя за то, что придает ночевке в чужой квартире слишком много значения, припомнил, как тот его в воскресенье трахнул и оставил одного. Слово за слово, членом по столу, как говорится. — Когда мы в последний раз были вместе где-либо? Оливер открыл рот, чтобы брякнуть, что недавно они аж бранчевали вместе, как вспомнил, что это действительно было несколько недель назад. Теперь его выходные состояли из вылазок в Пенсильванию, пошлых шуток Верано и китайской лапши вместо обеда, которую они заказывали в поместье Хамсвордов. — Вот! — лицо Митчелла торжественно оскалилось. — Ты даже, блядь, не помнишь! — Я работаю! — Оливер поставил кружку с чаем на стол и сложил руки на груди. — Один раз за все эти годы… — О, мое любимое… Годы! — всплеснул он руками. — Годы, блядь, Митч. Мы встречаемся с тобой два года. — Мы трахаемся с тобой два года. Чтобы мы встречались, я наизнанку вывернулся, лишь бы тебе угодить. — Я виноват, значит? В том, что тебе понравился? И закрой дверь! Кот может убежать! — Я не это имел в виду. Ты перевернул все с ног на голову! Но, — тут он усмехнулся, — чего ожидать от адвоката. Брови Оливера поползли вверх. Обидно. — Раз я не такой, как ты любишь, хрен ли мы тогда вместе? — То есть ты хочешь расстаться? — Заметь, — он поднял палец. — Это не я сказал. — О-о-о… Оливер на это лишь фыркнул и вновь оглядел первый этаж офиса, зло зашипев сквозь зубы: — Закрой, блядь, чертову дверь! Котик! Кис-кис-кис… — Оливер! Оливер! Посмотри на меня! — Митчелл сделал шаг вперед. — Что я должен думать? Ты пропадаешь на ночь… я обзваниваю все морги… переживаю, а потом мне рассказывают, как ты пьяный вис на мудаке Вера… — Морги? Почему же не больницы? — усмехнулся Оливер. — Снова цепляешься к словам? — Митч… — Что Митчелл? Мы не разговариваем, мы никуда не ходим, все выходные у тебя работа, ты… — Я? Я один виноват? Не я хотел этих отношений! Ты! — заорал Оливер. — Ты хотел, чтобы я с тобой встречался! Я не хочу ехать к твоим родителям, я не готов выходить за тебя замуж! Митчелл побледнел и дернулся, словно его ударили. — Я не предлагал тебе замуж… — скорее прочитал по губам Оливер, нежели услышал. — Я не дурак, — проговорил он. — И ты не дурак. Нам по тридцать, мать его, лет, и у нас назрел вопрос… — вопрос, конечно, не назревал, и кризиса в их отношениях Оливер еще в четверг не видел, но в пятницу, повиснув на плечах Дика, в субботу, проснувшись у него в постели и вдохнув в ванной едва заметный, но узнаваемый феромон, исходящий от полотенец, в воскресенье, гипнотизируя смартфон в настойчивой мысли позвонить и извиниться, что-то незаметно перевернулось. — Куда мы движемся? Ты знаешь, что я не хочу свадьбы. И ты знаешь, что я на это намекал всевозможными способами. Чего ты добиваешься? Что я рано или поздно соглашусь? — А ты не согласишься? — криво и измученно улыбнулся Митчелл. Он все еще стоял в наглухо застегнутом пальто и даже не собирался снимать кожаные перчатки. Оливер закрыл глаза и молча покачал головой. — И за кого пойдешь? — альфа прикрыл глаза ладонью. — За Д… Но тут его прервал тоненький детский голосок и громогласный кошачий «мяу»: — Простите… — пролепетал ребенок без курточки, в одной легкой форме, больше похожей на школьную. — Это не ваш котик? Он, глупый, выбежал… На нем ошейник… Не ваш?