Хорошо тебе?

Микки, как и любой другой человек на его месте, привык к роскоши быстро, а за пятнадцать лет и вовсе стал с ней единым целым. Мир, в котором он жил, был благосклонен к омегам, даже к таким несимпатичным, как он: личные шоферы, прислуга, секретарь, бутики, ювелирные магазины, сыр прямиком из Швейцарии, икра из России, замысловатые фрукты — любой каприз выполнялся именно так, как он себе его представлял. Микки забыл цены на продукты, никогда не смотрел на бирки блузок или штанов, не считал стоимость блюд в ресторане, он даже не знал, как расплачиваться в метро или как вызывать такси. У него было все, кроме одного. Наверное, поэтому беременность Стефан и назвал «блажью». — Тебе стало скучно, блядь? Займись йогой! Хочешь, я тебе бизнес подарю? Что ты любишь? Цветочки? Откроем, блядь, сраный салон. Где хочешь? Просто скажи, чего тебе не хватает, твою мать! И займи уже свои мозги! Ты стал тупым, как пробка! Сидишь целыми днями дома! Я сказал: не хочу никаких детей! Делай аборт! Или я тебя заставлю! Слова били хуже кнута. Микки тогда, кажись, вожжа под хвост попала. Он отвесил такую хлесткую пощечину, что ладошка потом целую неделю горела, а затем, собрав парочку пуловеров и джинсы в маленький саквояж, крикнув напоследок: «Делай, как хочешь! Аборт только через суд!» — переехал в апартаменты в Сохо. Конечно, он знал, что Стефан его тупым не считает, ленивым тоже, но обида жгла глаза, и Микки проплакал целую ночь. Он думал, что муж приедет за ним на рассвете, встанет на колени, уткнется носом в живот, приобняв за талию, и попросит прощения за все злые слова, которые были сказаны только под влиянием момента. Микки его, конечно же, великодушно простит, а потом обязательно-обязательно уговорит на ребенка. Ведь каким бы Стефан ни был в бизнесе, что бы про него ни писали в кляузах, он всегда к нему прислушивался, готов был идти на компромисс. Но утром никто не приехал. На следующий день тоже. Если бы Микки не был обеспокоен ребенком, он даже воды забыл бы выпить за целый день, так и лежал бы на кровати, пялясь в идеально белый потолок. А потом Стефан словно с цепи сорвался. Карточки заблокировал, выкинул на улицу с тем же саквояжиком, с которым Микки переехал на свободную квартиру, и всучил тысячу баксов. Не чужие же. — Живи, как хочешь, если не хочешь со мной, — припечатал альфа перед тем, как сесть в свой «бентли» и укатить по делам, оставив его одного на тротуаре. Помогло Микки его природное везение. Он всегда был удачливым. Ведь, как можно было назвать то, что он со своей рябой рожей смог соблазнить такого, как Стефан, если не удачей? Один омега из прислуги, особенно переживавший за босса, тайком передал ему визитку семейного адвоката. — Молодой, немного импульсивный, но очень профессиональный. Он спас моего брата от его альфы. Очень классный. И берет немного. Попробуйте, — сжимая его ладошки говорил омега и натянуто улыбался. Все ему сочувствовали. Оливер очень сильно понравился Микки. Ему всегда такие нравились: маленькие, тонкие, очень изящные омеги. Как он считал, полные противоположности его самого. Решительность, граничащая с яростным возбуждением солдат перед битвой, начинающего адвоката передалась ему. Чем сильнее распалялся Оливер, тем сильнее в Микки крепла уверенность, что он все делает правильно. — Пошли его в жопу! — кричал Оливер, негодуя. Микки послал — смс-ку такую настрочил, что потом гуглил, как можно стереть отправленное сообщение у получателя. Стефан ответил вполне в свойственном репертуаре, лаконичное: «Вижу, у тебя все хорошо». Злился, как подсказал Оливер, что без него муж не зачах, как комнатное растение, а наоборот впервые в чем-то ему возразил. — Забудь про него! — советовал молоденький адвокат, и Микки завороженно кивал, ночами пытаясь представлять не Стефана, а своих любимых актеров-альф. Получалось плохо, но он старался. — Рожай, конечно! Потом вообще не родишь! Два аборта сделал! — уверял Оливер, и Микки исправно ходил в омежью консультацию. — Надо всегда говорить, чего хочешь! — стучал по столу кулаком Оливер. — Как тогда альфа поймет, что тебе нужно? Кто был из них старше, еще надо было выяснить, потому что Микки был готов его на пьедестал возвести и начать молиться. Ему казалось, что Оливер знает про все на свете, и практически заглядывал ему в рот, никогда не сомневаясь в правильности его суждений. Поэтому, когда адвокат предложил немного подразнить мужа и заодно открыть в себе чувственность, которая до этого момента проявлялась только за закрытыми дверьми в обнимку с одним-единственным альфой, он не раздумывая согласился. Получать внимание оказалось приятно. И смотреть на себя красивого по утрам в зеркале тоже было в радость. А теперь он стоял на ступеньках веранды в пиджаке Стефана на плечах и не мог понять, зачем его вообще сюда притащили, да еще и так бесцеремонно, схватив за локоть на глазах у всех, если разговор не клеился уже несколько долгих минут. — Ну, — Микки потянулся к лацканам, намереваясь пиджак отдать, как Стефан остановил его жестом, делая глоток вина. — Надень, — сказал он. — Холодно. — Холодно, да, — согласился Микки. — Да, — неожиданно охотно поддержал его Стефан. — Очень быстро похолодало. Такого в прошлом году не было. — Не было, — эхом повторил омега. — Знаю, что уже скоро ноябрь, но в октябре разве в Нью-Йорке было так холодно? — Нет, не было… — И я про это же. Одеваешься тепло? — Стефан одной рукой оперся на перила. — Одеваюсь. У меня много новой одежды, — едва улыбнувшись, Микки покраснел. — Мне нравится, как я сейчас выгляжу. — Да, красиво, — кадык Стефана дернулся, и он снова сделал глоток. — А как питаешься? — Хорошо. Сейчас меня выворачивает по утрам. Но я стараюсь. По вечерам тоже плохо… Но я, — Микки взглянул ему прямо в глаза без тени нерешительности, — счастлив. Стефан смотрел на него спокойно, но Микки знал этот обманчивый взгляд. Он всегда таким был, когда только и думал о том, как завалить его на постель. — А ты? — осипшим голосом произнес Микки, боясь услышать ответ. — Что — я? — Счастлив? — Нет, — он отвел глаза и уставился в непроглядную темень сада, а затем попросил. — Возвращайся. Микки нахмурился. — Один? — спросил он, уже не таясь. Стефан глянул на него и тут же отвел глаза. — Один. В носу ощутимо защипало, но Микки не заплакал. Наверное, это был тот самый момент, когда он окончательно для себя решил, что ни за что не отступится. Не потому, что так сказал Оливер и не потому, что это была его личная «блажь». — Извини, — вымолвил он твердо, снимая с себя чужой пиджак и делая шаг назад. — Теперь я не один. Приятного вечера, Стефан.

***

«Поцелуемся, и я закрою это в своей голове», — сказал ему Оливер, цепляясь за широкие плечи своими руками-тростиночками, пока он тащил его, вдрызг пьяного, до машины. «Я тебя так любил, так любил», — причитал омега, когда Дик пытался выведать электронный код на его конторе, одной рукой придерживая то и дело норовящее сползти по стене тело, а другой пытаясь подобрать самые значимые даты. Ни день рождения, ни день их расставания не подошли. — «А ты — гандон». «Полежи со мной», — плаксиво ныл Оливер, обвиваясь вокруг него коалой и тычась мокрыми губами, холодным носом в изгиб шеи. И Дик лежал. Как идиот прижимал тонкое, горячее тело к себе, и не мог поверить, что валяется в кровати с тем, о ком порой мечталось бессонными ночами. Но воздушные замки на то и были воздушными замками, чтобы при первой же реальной проблеме исчезать, словно предрассветный туман, — Тейлор не забрал сына из подготовительной школы, и за ним пришлось ехать Дику. Хорошо, что Оливер лежал без сознания и не подавал никаких признаков скорого пробуждения, он смог просто оставить его одного. Самым трудным оказалось объяснить Китти, что будить спящего дядю не стоит, а вовсе не переодевание Оливера в пижаму, оставшуюся от кого-то из бывших омег. Впрочем, только благодаря ребенку, вертевшемуся вокруг кровати и удивленно наблюдавшему за происходящим, Дик даже не рефлексировал насчет мягкой гладкой кожи под своими ладонями, острых коленок, округлых бедер и проступающих ребер. Поначалу был план Оливера полностью раздеть, даже трусы снять, и затолкать под душ, но этот сраный корсетный пояс никак не поддавался логике — если бы не Китти, заметивший какие-то потайные замочки и крючки, он бы, видит Бог, или взялся за ножницы, или полез в интернет за тьюториалами. Скорее первое, ведь деньги, на которые все это было куплено, все равно принадлежали ему. По итогу, Дик потратил на одно только раздевание около часа, совсем выбился из сил и поэтому оставил Оливера в своей старой футболке с логотипом Гарварда спать одного. Без душа и в трусах. И все же его вид, беззащитно сопевшего в подушку, с длинными голыми ногами в то и дело сползающей с плеча майке, не вызывал в Дике диких сексуальных фантазий, какие обычно посещали голову, стоило омеге повертеть своей попкой в зале заседаний. Не хотелось трахаться, хотелось лечь рядом. И представить, что все в его собственной жизни могло быть по-другому. Поддавшись порыву, он поцеловал его в голое плечо, мягко, едва касаясь губами. Очертил подушечками пальцев полуоткрытые губы, нежный абрис раскрасневшихся от алкоголя щек. И, придя в себя от счастливого смеха Китти на кухне, резко натянул сползшую с плеча футболку до подбородка. Больше Дик в свою спальню до утра не входил.

***

Это был год, когда он впервые подумал, что лучше бы у него никогда не было брата. Мысль подлая, ужасная, невероятно отравляющая. Кем он был, как не мудаком? Оказалось, что он был совершенно нормальным. Мудаки просто его окружали. Репродуктивное насилие относилось к разряду федеральных преступлений и не имело сроков давности. Альфа обладал властью отказаться от ребенка вплоть до аборта или настоять его оставить, но не мог заставить омегу забеременеть против воли. Тео, в случае заявления мужа, грозили целых двадцать пять лет с возможностью условно-досрочного, учитывая их генетически подходящую пару с Тейлором — поблажка за «непреодолимое, биологически обусловленное желание к продолжению рода». Тео вины не отрицал. Наоборот, когда он рассказывал о том, как подменил противозачаточные таблетки мужа на витамины и дал взятку в частной клинике, чтобы ему вазэктомию сделали только на бумаге, Дик увидел тот самый радостный, хвастливый блеск в его глазах. Ни угрызений совести, ни покаяния в Тео и быть не могло, но, наверное, Дик просто не хотел в это поверить. А когда брат похвастался тем, как они переедут в Австралию, куда его зовут вот уже второй год играть в местной команде, расширил глаза, словно увидел что-то ослепительное, как перед прыжком, вобрал голову в плечи и кинулся на него с кулаками. Он в тот вечер не достал. Кулак перехватил отец, и его придавили к полу, навалившись всем телом. — Хватит! Успокойся! Лучше подумай, что делать! — кричал отец ему прямо в ухо, болезненно выворачивая руки за спину, а папа аккуратно, обеими руками, прижимал голову сидящего на диване Тео к своей груди. Думать, что делать, Дик ушел в бар, разругавшись с родителями до того, что припомнил им слова психотерапевта, что социопатом Тео стал именно из-за их вечного желания, чтобы младший сын был лучше своего старшего брата. Он напился, как скотина, снял какого-то полушкольника на вид, очень напоминавшего своей немного кудрявой смоляной головой того, кого так и не мог найти, правда, настолько растраханного, что то, как тот сосал его член, словно леденец, не вызывало никакого удивления. И все же секс был приятным, стоило лишь представить на месте пацана Оливера. Правда, по утру волшебство рассеялось, и Дик подумал, что они больше не встретятся. Но нет ничего более стабильного, чем временное. С тем пацаном Дик провел почти месяц — ничего серьезного, обычные походы в бар, секс до рассвета, вечеринки до беспамятства. Однако только этот омега, в чертах которого иногда проглядывалось нечто любимое и казалось уже почти позабытое, и алкоголь — о, как много алкоголя — помогали ему не сойти с ума. А так Дик жил в аду. Даже не понимал, как так получилось, но, наверное, это была запоздалая расплата за подорванное здоровье Оливера. Сломанную челюсть, которой его наградил мистер Инверн, Дик в расчет не брал. Он на его месте себя бы вообще прикончил. «Хочу» и «не хочу» у Тейлора менялось по десять раз на дню. То он подолгу лежал в горячей ванне, занимался перестановкой мебели в доме, не гнушался пивом и вином, а то от малейшего чиха требовал везти его на УЗИ и проверять все ли в порядке с плодом. Его кидало от эйфории в депрессию, он мог один день проваляться на кровати, не сделав ни единого шага, а мог навести такого шуму, что Дик готов был повеситься на ремне. Звучит как оправдание, но он был легкой добычей. Полностью разбитый, находящийся между двух огней — Тейлором, которого ему было по-человечески жалко, и Тео, которого он все еще любил несмотря ни на что, ловящий галлюцинации от алкоголя и мечтающий поскорее вырваться из этой клоаки, в которую его втянули и родители, и брат. — Я знаю, где Оливер, — сказал ему как-то солнечным днем Тео и заговорщицки подмигнул, пока он жарил стейки на заднем дворе. — В смысле? — не сразу понял Дик, чуть не положив ладонь на гриль. — В прямом. — Как? Он был легкой добычей. Ведь какой идиот, закончивший Гарвард и поступивший к ним на юридический, поверит в чушь, что через какого-то парня, отец которого работает окружным прокурором, можно было запросить засекреченные документы министерства обороны о местонахождении и проживании такого высокопоставленного офицера, как мистер Инверн? — Скажи мне, где он! — тряхнул Дик брата, как тряпичную куклу. — Скажу, если окажешь мне услугу. Ему следовало сказать, что именно Тео должен ему оказывать услуги, но мозги отключились. — Помоги уговорить Тейлора родить. Ты же знаешь, что он не хочет. Заставить его через суд… в общем, не хочу. Это навредит моей карьере. Сделаешь? Он слушается только тебя. И ты единственный его друг. Дик согласился. Это была сделка с дьяволом и, чего таить, с совестью, но он согласился. Смалодушничал и согласился. Потому что увидеть Оливера было единственной мечтой на протяжении последних пяти лет. Всю ночь он валялся в своей комнате, вспоминал и то, как впервые разложил на ней морковку, и то, как они лежали на ней, обнимаясь, и смотрели фильмы, листал фотографии, на которых Оливер строил то страшные рожи, то откровенно позировал перед зеркалом — омега охотно делился выгодными ракурсами, открывал в себе и эту грань. Дик уже представлял, как сожмет его в объятиях, как поцелует. Ведь он знал, чувствовал, видел, что морковка любит его так же сильно. И когда Дик потратил еще один месяц своей жизни, чтобы убедить Тейлора стать отцом, заверить, что будет помогать, найти им квартиру рядом с Гарвардом, чтобы они втроем были рядом с ним, когда он смотрел на маленький сопящий красно-фиолетовый комочек, Тео равнодушно сообщил: — Извини. Я соврал.

***

— Проснулся! Проснулся! — Китти, радостно визжа, вылетел из спальни и вцепился пальчиками ему в штанину. — Он проснулся! Проснулся! — Осторожнее, я готовлю, Китти, отойди от плиты, — Дик коснулся его растрепанных волос и крикнул погромче. — Оливер! Ты проснулся? — Он не слышит, — поделился омежка и, счастливо улыбнувшись, прошептал, словно делился великой тайной. — Он такой красивый, дядя. Как куколка. Как женщина. У него такие длинные реснички… Я буду таким же красивым, когда вырасту? Дик усмехнулся, поднимая ребенка на руки, выключая плиту с томящимся омлетом на сковородке, и поцеловал Китти в лоб: — Конечно, будешь. Еще красивее. Самым красивым омегой на земле. Он отчаянно покраснел и, обвив ручками его плечи, уткнулся в шею. — Пойдем, посмотрим, как там наш гость проснулся? — Угу. Оливер сидел на постели совершенно потерянный, и даже сползшая на плечо футболка не придавала очарования его помятому виду. Он выглядел именно так, как выглядел бы наутро любой человек, смертельно напившийся в свои тридцать лет. — Ну че, пьянь? Живой? — спросил Дик, усмехаясь и прислоняясь к косяку плечом. Дернувшись с неожиданности, Оливер быстро натянул футболку обратно. — Где я? — спросил он и сразу же откашлялся. Голоса почти не было. — У меня дома. Вчера ты говорил все, кроме своего пароля в контору. Надо биометрию поставить. Легче будет пьяным попасть, — и все равно, каким бы неряшливым Оливер ни выглядел, как бы от него ни несло перегаром, Дик улыбался, смотря на него. Нахохлившийся, мокрый воробей. — А… мне надо в душ… — Я помогу! — неожиданно завертелся кошаком на руках Китти и спрыгнул на пол. — Пошли, все покажу. — Твоя одежда в сушке. Китти, — совершенно серьезно кивнул ему Дик, — покажи все мистеру Инверну. И полотенца дай. — Да-да, — он, вернувшись на кухню раскладывать завтрак по тарелкам, уже не видел, как омежка схватил Оливера за руки, как потащил его по коридору и затолкал под душ, как принес два махровых полотенца, потому что папа учил, что для тела и лица должны быть разные полотенца, а кто пользуется одним — распоследний неряха. Дик не знал и то, что Оливер удивился, не увидев трех зубных щеток, только детскую розовенькую и его электрическую, вместо этого обнаружив целую коробку с запасными бритвами и одноразовыми щетками. И что пока Оливер пытался влезть в узкие домашние лосины, думал лишь о том, что их владелец какая-то моделька. — Садись, — кивнул Дик шатающемуся Оливеру с влажными, едва высушенными феном волосами. Вода стекала с кончиков, и темные крапинки покрывали ворот серой свободной футболки. Китти смотрел на него с восхищением и нетерпеливо ерзал на стуле. — Ты красивый! — выпалил он, когда Оливер, напряженный, все еще шокированный, поднес стакан свежевыжатого сока к губам. — Спа… спасибо… — Китти у нас любит омег, — усмехнулся Дик, погладив ребенка по голове, и тот от удовольствия аж зажмурился. — Я даже думал, ну… Но у него в школе есть один альфа… — Нет! — крикнул Китти и надул губы. — Не говори! Он мне не нравится! — Видишь, — подмигнул Дик, словно не замечая прямой спины Оливера. Тот сидел, словно кол проглотил. — А ты тоже адвокат? — спросил Китти, заглядывая ему в лицо. — Волосы в тарелке, осторожнее, Китти, — Дик вилкой разделил свою часть омлета на четыре части и приложился к кофе. — Ну, полегче? Я дал тебе ночью гель. Должен был подействовать. Как себя чувствуешь? — Эм… — Оливер не смотрел на него и не знал куда деть вторую руку, поэтому в отчаянии сжимал в пальцах несчастный стакан. Его била мелкая, почти незаметная дрожь. — Вроде… хорошо… а что… что вчера было? — Что последнее помнишь? — зевнул Дик, наблюдая, как не получивший ответа на свой вопрос Китти, быстро уплетает завтрак в надежде поскорее похвастаться игрушками новому другу. — Как… как я… — Оливер густо покраснел и осушил одним глотком стакан. Губы его призывно заблестели от влаги. — Как я… вылил на тебя… — Да, оплатишь мне химчистку, — рассмеялся Дик и кивнул ожидающему разрешения покинуть стол Китти. — Беги, солнышко. Играйся. Оливер проследил взглядом за ребенком, скрывшимся за огромным диваном-облаком в гостиной. — Я оплачу, — нахмурился он, наконец ответив, но тут же потерял весь свой запал, зашептав. — Я… Мы… что-то… ну… — Нет, — покачал головой Дик, не увидев на лице Оливера ни разочарования, ни радости. Словно секс, случись он на самом деле, не играл никакой важной роли. — Ничего. — Понятно, — кивнул он и неожиданно улыбнулся. — Красивая квартира. Апартаменты были предоставлены ему конторой, но обставил Дик их по своему вкусу — он сам выбирал и цвет кухни, и диван, и диагональ телевизора. — Спасибо. Что-то тревожило Оливера, что-то донимало его, но Дик не мог понять, что именно. Он только хотел спросить, в чем дело, как омега перебил. — А… а где твой муж? — В смысле? — не сразу уловил вопрос альфа. — Ну… ребенок — здесь, а муж? Он не был против, чтобы я тут ночевал? Это его одежда? Я не хочу становит… — Стоп-стоп-стоп-стоп, — поднял ладони вверх Дик и, словно не веря в свои собственные слова, переспросил. — В смысле — муж? Я не женат. — В разводе? — на мгновение Дику показалось, что Оливер вот-вот улыбнется. — Нет... Просто это даже не мой ребенок. — А чей же? — с каждым ответом омега все больше воодушевлялся, даже плечи опустил, локти на стол положил, подавшись вперед. — Ты же сказал, что все знаешь. Оливер глупо моргнул. Они обсуждали прошлое друг друга только раз — в том особняке-поместье в Пенсильвании, где, заказав китайскую лапшу из пригорода, пытались разработать план действий на вечеринке мэра. Тогда он действительно сказал, что все знает, имея в виду брак Тео и Тейлора, ребенка Дика и его успешную карьеру в «Хаммер & Энвил», не хотелось просто слушать о его счастливой семье и вспоминать бешеные, налитые кровью глаза альфы, укусившего существо гораздо себя слабее. — А… я… — слова не шли, и Оливер ногтями стал расчесывать грудь. — Ну… — Это же копия Тейлора. Ты не знаешь? У них есть ребенок. Китти Элеонор Верано. Это, — Дик кивнул в сторону копошащегося за диваном омежку, — их. У меня нет детей. И никогда не было.

***

Папа всегда говорил, что джентльмена выдает его поведение. В любой ситуации, даже самой ужасающей, он будет вести себя с достоинством. Угрожает ли ему смертельная опасность, обращается ли к нему простой официант в замызганном кафе на окраине Гарлема или же первое лицо государства, какой-нибудь арабский шейх, джентльмен не потеряет лица. Еще папа любил повторять, что такие маленькие и юные омеги, как Оливер, не должны гулять ночью по темным переулкам, принимать коктейли от незнакомых альф в клубах — мало ли, что могут подсыпать — и садиться в машину к незнакомцам. Оливер считал, что, если он будет неукоснительно следовать этим заветам и вести себя воспитанно, с ним ничего плохого случиться не может. Какое зло можно затаить на вежливого, спокойного человека? Оказывается, что большое. Он ничего плохого Тейлору не сделал. Да, по глупости и молодости влез туда, куда его влезать не просили, но ничего криминального, ужасного и жуткого он не совершал. Сколько было денег потрачено на психотерапевтов, сколько усилий было приложено, чтобы побороть страх перед иглами? Оливер не считал, однако знал — много. Оставалась только надежда, что этот сумасшедший, больной человек будет отравлять жизнь только такому же больному и сумасшедшему человеку, а природа, та самая природа, которая запрещает размножаться дефектным индивидуумам на этой планете, подарит Тейлору или Тео, без разницы кому, очищающее бесплодие. — Смотри, — похвастался ему прибежавший Китти и положил перед тарелкой с нетронутым завтраком кукол: омегу, альфу и женщину. — Ты так похож на нее! Он схватил фигурку с грудью и в золотом платье, с короткими, явно им же отстриженными смоляными волосами, и сунул под нос Оливеру. — Это Принцесса. Я ее так назвал. Она такая же красивая, как и ты. Глаза Оливера не рассматривали детские куколки, не глядели на старую, но сохранившуюся во все еще хорошем состоянии женщину, они с ужасом всматривались в Китти. И как он мог не заметить? Эти глаза, этот нос, эти черты лица и даже мимика — все это приходило ему во снах и являлось в кошмарах. — Не нравится? — упавшим голосом спросил Китти и прижал куколку к груди. — Но я ее все равно люблю! — Я… — Оливер резко встал, стул опрокинулся назад. Он поглядел на него, словно впервые видел, и затараторил. — Я пойду, пожалуй. Сейчас переоденусь. Вызов… вызови, пожалуйста, такси. Спасибо. Бежать! Бежать! Воздуха не хватало, и Оливер вцепился в край раковины до белых костяшек, пытаясь вздохнуть как можно глубже. Если бы слова могли убивать, то его смертью бы стали бы именно они. — Оливер, — постучался Дик в дверь. Голос его был встревоженным. — Ты в порядке? — В полном! Корсет не слушался, а ему надо было бежать. Срочно уносить ноги. Ничего общего с Тейлором и Тео он иметь больше не хотел. Он знал, что Дик не ладит с семьей — это было заметно по случайно брошенным неосторожным фразам, по социальным сетям, но, получается, он заботится об их сыне? Значит, они общаются? Значит, для него вся та история — пустой звук, недоразумение, неприятное происшествие, вроде пролитого на штаны кофе? Ему не было жаль ни себя, ни его, Оливера, ни даже Арена? Прочь! Вон! Как он вообще догадался поддержать идею о ребенке? Психопатам должно быть законодательно запрещено иметь детей. А вдруг этот ребенок такой же? Вдруг Китти… — Оливер, что… — он вылетел из ванны настолько стремительно, что чуть не сбил с ног ожидающего в коридоре Дика. — Оливер! — Такси где? — омега схватил свой разряженный телефон, безрезультатно попытался его включить. — Уже ждет… Оливер! Объяснись, пожалуйста! — Не трогай меня! — взвизгнул он истерично, уворачиваясь от его хватки и кидаясь к входной двери. — Оливер! — строже повторил Дик. И тогда он в состоянии аффекта прошипел то, о чем позже сожалел: — Как ты вообще разрешил им родить? Их детей нужно убивать, потому что они такие же психопаты! Дик посмотрел на него яростно, и впервые Оливер подумал, что может его сейчас ударить. Но альфа только схватил его за локоть и, притянув к себе, чтобы потом резко оттолкнуть, проговорил: — Выметайся из моего дома и хорошенько проспись, пьянь. Потом поговорим.

***

Оливер не хотел ссориться с Диком. Перекошенное от злобы лицо до сих пор стояло перед глазами. Подбородок дрожал, и он еле сдерживался от истерики, сжимая в руках корсет, — было стыдно перед таксистом, который и так пялился на него в зеркало заднего вида. Но этот ребенок, эти светлые волосы и счастливая улыбка всколыхнули в его сознании то, что вспоминать вовсе не хотелось. Тейлор тоже так улыбался и тоже восхищался его красотой, а все же нож в спину воткнул. — Спасибо, — устало проговорил Оливер, выходя из машины. На сегодня, казалось, ему потрясений было достаточно: пальцы правой руки все еще немного подрагивали, и иногда он чувствовал, как тяжело ему дышать. Хотелось черного крепкого кофе и тостов. И литра три простой воды, без газа. Он вздохнул, закрыв за собой дверь и прислонившись к ней лбом. Надо извиниться. Перед Диком и Китти. Омежка всего лишь маленький малыш, может, он совершенно здоров, поэтому и живет с дядей, а не с родителями? Такое ведь может быть… — Вернулся, значит? — раздался знакомый голос, и Оливер, все еще не повернувшись к сидящему на кушетке Митчеллу, прикрыл глаза. Мысль, что он не хочет его сейчас видеть, больно резанула по сердцу. — Вернулся, — прошептал он пересохшими губами, аккуратно поворачиваясь, все еще не делая резких движений. После побега из дома Дика он минут десять ловил яркие вспышки то слева, то справа. — И как? Член Верано тебе понравился?