я танцую у тебя, у тебя температура

я танцую у тебя, у тебя температура у тебя температура тела, тела моего

игорю он сразу не понравился — низкий (хоть и по сравнению с игорем все казались крошечными), блондин, с этими дурацкими кудряшками, чёртовыми зелёными глазами, гадкими веснушками по всему лицу и абсолютно ублюдской наглой ухмылкой. он не понравился игорю с первой встречи, когда, случайно столкнувшись в коридоре, попросил подсказать дорогу до нужной аудитории. и игорь совершенно невзлюбил его, когда увидел его обнимающимся и целующимся в щёчку с единственной громовской подругой. первокурсник, откровенно хиленький, с наивной улыбкой и едва уловимыми чертинками в глазах (игорь в поисках таких вещей преуспевал на ура, именно поэтому друзей у него было немного), бесил выпускника грома просто невероятно, чуть ли не доводя до нервной трясучки. казалось бы, конечно, игорь тоже не щедрая душа, но и прикопаться к какому-то малявке буквально из-за ничего, это даже для него слишком. просто видеть эту белобрысую макушку, постоянно смотреть на бесконечные совместные фотографии с кем угодно где угодно, где блондин, конечно же, на переднем плане и, конечно же, улыбается своей самой противной лучезарной улыбкой, слышать, что этот миленький первокурсник то, этот миленький первокурсник сё — для игоря это оказалось чересчур. и игорь никогда этого не скрывал. поэтому гром, как настоящий мужчина и истинный джентльмен, игнорировал новенького всеми правдами и неправдами: не ходил там, где мог ходить потенциальный нарушитель громовского спокойствия и душевного равновесия, в столовую приходил либо в конце пары, когда ещё никого не было, либо уже в конце перемены, когда уже никого не было, грозясь снова опоздать на пару. а если уж ему и доводилось оказываться в непосредственном контакте с источником своего раздражения, действовал он отнюдь не как джентльмен. да, толкнуть парня в плечо, проходя мимо в коридоре. да, упорно игнорировать его вопросы. да, делать вид, что его вообще не существует. юля пчёлкина, красноволосая красотка и невероятно умная девушка, к которой игорь когда-то там давно, в бородатые годы ещё, пытался подкатить и которая успешно его отшивала, вопреки и благодаря чему у них завязалась крепкая дружба, иногда всё-таки притаскивала его в столовую, заставляла нормально поесть, не торопясь и не давясь. игорь ощущал в лице юли надёжную опору, хотя она, как и почти все, окружающие его, была в два раза меньше. но храбрее раз эдак в десять. — так, игорь, я чего-то не понимаю? — пчёлкина сложила руки на столе в замок и серьёзно посмотрела парню в глаза тем самым взглядом, не терпящим вранья и недомолвок. — ты какой-то нервный в последнее время. всё в порядке? — всё пучком, юль. — пробормотал гром, не поднимая головы и продолжая бессмысленно ковыряться вилкой в тарелке — кусок в горло не лез, желудок неприятно сводило, но от еды становилось только хуже. — ты уверен? — этот тон игорь знал хорошо, слишком хорошо, чтобы осознать: или он сейчас всё расскажет подруге, или она все соки из него выпьет и всё равно докопается до правды. — один человек бесит меня, вот просто без причины. бесит и всё, хоть об стенку бейся, — парень поднял глаза на юлю, которая максимально сосредоточенно смотрела куда-то сквозь него, — типо, ты же знаешь, меня, конечно, легко вывести на эмоции, но такой неприязни к незнакомому человеку я никогда не испытывал. — а ты не пробовал поговорить с ним? я уверена, он неплохой парень, потому что плохого я бы сразу заметила. — пчёлкина усмехается, беззлобно, будто объясняла ребёнку, как извиняться перед другим ребёнком. оставалось меньше пяти минут до конца перемены, когда народ уже начал расходиться и шум голосов постепенно сходил на нет. игорь отчаянно пытался вспомнить, у кого будет следующая пара, чтобы понять, может ли он выйти на законно заслуженный перекур без страха очередного выговора из-за опоздания, или лучше не стоит рисковать и портить свою и так шаткую репутацию. — я думал об этом… но когда вижу его, мне так и хочется просто отдубасить его, чтобы он перестал ходить и сверкать, какой он умный, какой хороший и послушный мальчик, что он намного лучше меня, тебя и всех остальных, вместе взятых. прозвенел звонок; юля вскочила со стула как ужаленная (если бы игорь сказал это вслух или хотя бы громко об этом подумал, всенепременно получил бы от подруги сумкой по голове и локтём по рёбрам), игорь нехотя поднялся с места и вместе с подругой пошёл к выходу. — так ты завидуешь? — юля остановилась на секунду, призадумалась, а потом ухмыльнулась той самой ухмылкой, которая так и кричит: «я знаю, что у тебя на уме! я всё о тебе знаю!». — или ревнуешь? игорь скорчил гримасу, полную отвращения, повёл плечами и как-то неопределённо махнул рукой. разговор закончился. если подумать, чудом доучившись до четвёртого курса, игорь возымел репутацию самую неоднозначную: с одной стороны, он привлекательный, умеет быть обходительным с дамами и своим в доску с пацанами, его кудри могут очаровать кого угодно (по-крайней мере, могли, пока гром не решил их состричь к херам, потому что его задолбали люди, считавшие своим долгом в каждом диалоге упомянуть роскошную шевелюру и попросить разрешения потрогать), а если он соизволит побриться, то отбоя от фанаток точно не будет. с другой стороны — игорь достаточно пофигистично относился к учёбе, лишь на четвёртом курсе решившись хоть как-то взяться за ум, а его подход к образованию был достаточно неординарен и вызывал много вопросов. в общем, игорь создавал впечатление самое разное у самых разных людей, и выбрать из них единственно верное не представлялось возможным.

возьми всё мое, возьми всё мое сердце

найди моё сердце, в груди моё сердце

загадка для сыщика — где мое сердце

бриллиант укради и пойми мое сердце

дело было в сентябре. игорь узнал его имя только в конце июня, когда помогал ребятам с потока организовать грандиозную пьянку торжественную вечеринку в честь защиты диплома, получения этого самого диплома и, собственно, окончания университета. в самых худших традициях решено было снять коттедж за чертой города, созвать как можно больше народу и пить непрерывно в течение трёх дней. также общим голосованием один из этих пунктов было решено исключить, но какой именно — пока неизвестно. игорь, в общем-то, к шумным сборищам людей и десяткам литров алкоголя любви особой не питал, но не отказываться же — как никак, все свои родные люди, с которыми он надеется больше никогда не встретиться, да и когда ещё выпадет такой шанс? дальше работа, а там особо не повеселишься, работу работать надо, а не хихоньки-хахоньки ваши. «вот тебе и двадцать три скоро» — подумал гром, уперевшись лбом в окно машины. он случайно вспомнил себя на первом курсе, кудрявого, никогда не сидящего на месте и с горящими глазами; от этих мыслей захотелось съёжиться. игорь не хотел этого признавать, но он был бы рад и дальше жить в неведении, смотря на мир в розовых очках, но теперь, к сожалению, игорь презирал наивность. не подумайте, гром не был циником, просто он… слишком рано потерял веру в справедливость — и слишком рано взрастил в себе эту почти неконтролируемую жажду справедливости. организаторские обязанности сего мероприятия легли на сильные плечи юли пчёлкиной, потому что она чуть ли не единственная подавала признаки умственной активности (а ещё трудилась как пчёлка, но игорь себе даже думать об этом не позволил, потому что велик был риск отхватить). в этой связи игорь, конечно же, не имел возможности отказаться от такого великого удовольствия, как езда по всем супермаркетам города в поисках всего необходимого. что в этот список всего необходимого входило помимо алкоголя, уточнять совсем не хотелось. игорь далеко не отшельник, ему нравится находиться в компании знакомых людей, но когда люди незнакомые, а границы компании расширяются до сотен человек, игорь немного теряется. он же такой крутой, но всегда обязательно находится кто-то круче, а пытаться привлечь к себе всё внимание — не его фишка. гром довольствуются такой философией: если ты человеку нужен, то он всегда будет к тебе тянуться, а если нужно постоянно напоминать о себе, то пошёл он нахуй. коротко и ясно. и без заморочек. и сначала он вроде даже наслаждался, немного совсем, поначалу, ну, знаете, преддверие чего-то грандиозного и крутого. потом гром зачем-то вспомнил, что он не в американском сериале про подростков — в своём пиздючестве игорь пил блейзер и курил самокрутки за гаражами; нынешние дети могут полить его трёхэтажным отборным матом и даже глазом не моргнуть. поступая в университет в культурной столице, тогда ещё совсем зелёный, он ожидал захватывающих приключений, тусовок, друзей, а по итогу — едва поборов искушение спиться и скатиться на самое социальное дно, кое-как заставляя себя подниматься с кровати по утрам, он закончил тем, что сидел сейчас на кожаном диване в загородном коттедже под орущую изо всех щелей клубную музыку и пил согретое его же руками пиво. иногда пожимал руки кому-то, иногда кивал, с кое-кем даже перебрасывался парой слов.

пустышка и льдышка — сердце моё

пустышка и льдышка — сердце моё

в самый разгар вечеринки, когда пьяные тела уже полетели в бассейн в одежде, все свободные горизонтальные поверхности были заняты парочками, глубоко заинтересованными в изучении друг друга, а юлька куда-то смылась, игорь, тоже уже далеко и надолго не трезвый, прихватив пару бутылок светлого фильтрованного, отправился на поиски свободной комнаты. повезло ему на третий раз — дверь оказалась незаперта, основной свет был выключен, горела только настольная лампа. облегчённо выдохнув, игорь плюхнулся на кровать, распластавшись в форме морской звезды, раскинув руки и ноги в разные стороны, то есть. он не заметил подвоха ни когда кровать рядом с его головой прогнулась под весом чужого тела, ни когда его щеки коснулась чужая холодная рука, но когда гром открыл глаза и увидел того, кого ожидал увидеть меньше всего — предпринимать что-то было уже поздно. все мыслительные процессы многократно замедлились под воздействием алкоголя, под воздействием алкоголя же мозг напрочь отбил такую жизненно необходимую функцию, как «подумать, чем вся эта херня обернётся».

возьми весь мой свет — весь мой свет электрический

свет мой искусственный, свет мой софитный

найди, где мой свет, где в глазах моих свет мой

нефритный ищи, напряженный, безжалостный

когда глаза более-менее привыкли к полутьме, удалось получше разглядеть возникший образ: золотые волосы, которые из-за длины немного начали завиваться, глаза с всё теми же чертинками и неизменная скромно-нахальная ухмылка. дима дубин собственной персоной. они будто в кино. начали за здравие. — ты чего здесь? — дима немного сощурился, будто это могло помочь ему хоть немного лучше видеть в темноте. — а ты чего здесь? — ну… всё это, — он неловко пожал плечами и развёл руками, показывая не только комнату, но весь дом с целом, — это не для меня, а для тебя. я здесь чужой, пришёл, потому что юля очень настойчиво просила. — а что у тебя, это, с юлькой-то? видел, вы мутки какие-то мутите. — игорь вспомнил про пиво, тоже уже немного потеплевшее, но всё ещё, наверняка, вкусное. потом подумал, что, кажется, больше не надо. — юля прикольная, она очень хорошая подруга, мы с ней похожи, — дима немного понизил голос и поправил очки на переносице, — в некоторых аспектах даже слишком. закончили за упокой. да ёбаный ты нахуй. мрак в комнате и спёртый воздух создавали странную атмосферу, доносившаяся откуда-то извне музыка и отказывающаяся нормально работать думалка игоря добавляли сложившейся атмосфере какую-то неправильность. игорь привык обдумывать все действия наперёд и не привык полагаться на волю случая. а ещё игорь абсолютно точно на дух не переносил этого солнечного паренька с отвратительными светлыми ресницами, дебильными выпирающими из-под большой футболки ключицами и по-блядски обкусанными губами. и игорь с трудом мог представить, как дима, бесивший с первой встречи, как вот этот дима, на вид напоминавший больше щеночка, но со взглядом русской гончей, оказался в одинаковой с громом плоскости — горизонтальной. и игорь, конечно же, совершенно не мог понять, в какой момент поцелуй, неловкий, невинный, на пробу, перерос в страстный, с языком и слюнями. когда дубин запустил одну свою руку в игоревские волосы, другую — положил на колючую щёку, когда едва слышно простонал в поцелуй, вспоминать не хотелось. зато игорь запомнил, что под футболкой дима прячет худое юношеское тело, такое, что гром мог буквально пересчитать рёбра пальцами, что ключицы его чертовски привлекательные, а шея идеально располагает для укусов-засосов-поцелуев; и что дима холодный, блин, и пальцы его ледяные, и в контрасте с самим игорем, который всегда ходил горячий и которому всегда было жарко, создавал такой контраст, что, касаясь, делал так плохо-плохо, но так хорошо-хорошо. и как дубин оказался без штанов, с красными щеками и тяжёлым дыханием, как гром проводил своей огромной ладонью по его плоскому животу, соединяя многочисленные родинки в только ему одному, игорю, понятные узоры; как целовал внутреннюю сторону бедра и касался носом жёстких волос на лобке, и как дима застонал, крепче сжимая волосы игоря в руках, когда тот, секунду помедлив, взял в рот чужой член почти полностью, борясь с рвотным рефлексом и желанием прокашляться, игорь запомнил очень отчётливо. гром, конечно, не мастер в минете; гром, если честно, впервые занимался чем-то подобным с парнем. это пугало, но весь страх перекрывало опьянение — или болезненное возбуждение, которое с трудом сдерживалось в штанах и требовало уделить и себе немного внимания. игорь запомнил, как свет отражался в диминых очках, как сам потянулся к собственному члену, не очень успешно скрывая стоны. ещё с той ночи игорь хорошо запомнил, какая на вкус мужская, димина, сперма, и что этот оргазм, пьяный, странный, случайный, абсолютно неправильный, точно возглавляет его личный топ оргазмов. — дим? они лежали рядом, зачем-то раздетые и почему-то в обнимку. ну как в обнимку — дима закинул свои холодные ноги на игоря, а игорь своими огромными горячими лапами гладил его плечи. — м? — дубин снял очки и теперь чуть подслеповато щурился, пытаясь разглядеть лицо на расстоянии десяти сантиметров. в комнате всё ещё была полутьма, но звуки музыки и пьяные крики со временем сходили на нет. — ты это… прости, что так некрасиво вёл себя с тобой целый год… — всё хорошо, я не обижаюсь. — точно? ответом послужил поцелуй, медленный, глубокий, такой, какой у игоря был только в самых влажных снах, у димы — вообще никогда. утром, чудом открыв глаза и не увидев никого рядом, гром, конечно, испугался, что его поматросили и бросили, но страшное похмелье и маячившее на подкорке мозга ощущение чего-то важного, но упущенного, пугали его немного больше. а на кухне его встретили пчёлкина с потёкшей тушью, которая угрюмо подпирала голову ладонью и ждала, пока аспирин растворится в стакане с водой, и дима, с мягкой улыбкой, растрёпанными золотыми волосами и парочкой алеющих засосов на шее, которой пододвинул игорю стакан с холодной водой и такой же шипящей таблеткой аспирина. у игоря в тот момент мыслительные операции всё ещё проводились с трудом, поэтому тогда он ещё плохо проводил параллели и складывал логические цепочки. зато позже, когда-нибудь потом, лёжа с димой в обнимку на кровати, пока тот мирно сопел ему в шею, гром наконец сложил дважды два. — я ту ночь помню только смазанными отрывками. — он усмехнулся и погладил парня по волосам. мягким, шелковистым, пахнущим шампунем с кофе и самим димой. грому понадобилось непозволительно много времени, чтобы осознать, что всё, бесившее его в дубине, на самом деле не бесило, а привлекало. и этот скромный дьявольский блеск в глазах, усмешка, веснушки — гром обожал это всей душой и сам себя за это ненавидел. — пить меньше надо. мне кажется, я только от одного твоего запаха тогда захмелел, но всё равно всё хорошо помню. — стой, подожди, а ты разве не…? — да, игорь, — дима сел в кровати и серьёзно посмотрел партнёру в глаза, — я воспользовался твоим нетрезвым положением и заставил мне отсосать, а потом и подрочить себе ещё. что за глупые вопросы? когда гром тоже сел в кровати, прямо напротив димы, дубин положил свои холодные ладони на горячие громовские щёки. сердце в грудной клетке то билось быстро-быстро, грозясь разломать рёбра, то вообще будто замирало. — если честно, я даже мечтать о таком не мог: ты, я, вместе, и ты меня не ненавидишь.

свет укради и пойми, что мой свет

это свет отраженный, свет отраженный

пойми, что мой свет — это свет отраженный

свет отраженный, а сердце мое

— похоже, я тебя люблю, дим. никакая это была не неприязнь.