Первый куплет
20 августа 2021 г., 11:57
Примечания:
Тэхён - небинарный человек, и в оригинале используются местоимения they/them. Мы с автором поговорили об этом, и мне дали разрешение менять местоимения на моё усмотрение. В итоге было решено, что местоимения будут они/их и на русском языке, а имя склоняться не будет.
Это холодный слякотный ноябрьский день, и Юнджи и Намджу отсиживаются в студии, деля пачку мармелада и большой стакан Спрайта. Они обе в куртках, Намджу – в её поношенных перчатках без пальцев, а Юнджи прячет подбородок в её любимом чёрном пушистом шарфе, потому что они экономят и отказываются включать отопление.
— Нет, но типа, послушай, — говорит Юнджи. — Я считаю, что Кумамону нужно быть одиноким в начале мюзикла – это важно для развития его арки.
— Даже если он с самого начала в отношениях, всё равно можно показать, как он учится доверять и открывает своё сердце. А попытка ввести любовный интерес испортит ход повествования, — возражает Намджу.
Юнджи спасает стакан Спрайта, прежде чем оживлённая жестикуляция Намджу собьёт его с края стола.
— Это буквально не так? Мне кажется, это хорошо бы сочеталось с тем, как его взгляд на мир становится шире в первом акте. Дай мармелад? И на романтическую линию не пришлось бы тратить много времени, если бы она была достаточно сильная.
— Оставь мне красные, — говорит Намджу. — И, может, лучше примени свой энтузиазм к хуку этой баллады?
— Иди в жопу, — отвечает Юнджи, вылавливая в пачке красную мармеладку и демонстративно закидывая её в рот.
Намджу шевелит бровями и пытается состроить мерзкую рожицу.
Юнджи морщит нос и пинает её голень.
— Нам пора вернуться к работе, да? — спрашивает Юнджи.
— Скорее всего, — вздыхает Намджу.
Намджу подозревает, что её пальцы уже синеют под слоем чёрного лака на ногтях, но ей не то, чтобы есть до этого дело. Здесь хорошо; живот набит сладким, и она сидит так близко к Юнджи, что ножки их кресел на колёсиках (её кресло – подарок от Юнджи на рождество; кресло Юнджи – её подарок на рождество. И они даже не договаривались об этом заранее) цепляются друг за друга, когда они пытаются откатиться обратно на свои места у рабочих столов.
Они всё ещё пытаются рассоединить кресла, хихикая, без намёка на рабочую концентрацию, когда кто-то начинает колотить в дверь.
— Интересно, кто же это может быть, — сухо говорит Юнджи. Они обе знают, что это Чимин, потому что она никогда не может проработать дольше пары часов без того, чтобы не прийти и не подокучать им, а ещё потому, что Чимин не столько стучит в дверь, сколько кидается на неё всем телом.
— Я открою, — говорит Намджу. — Привет, Чимини, что случилось?
— Это последняя капля, — говорит Чимин, топая через помещение, чтобы плюхнуться Юнджи на колени.
— Что «последняя капля»? — уточняет Юнджи.
— Ай, твои колени такие костлявые, — жалуется Чимин. — Короче. Это снова Чонён. Я убью её!
Намджу снова устраивается на своём кресле. Чимин работает дальше по коридору, на компанию, арендующую несколько помещений в здании, где Юнджи и Намджу снимают студию. Их дружба началась с общей микроволновки в комнате для отдыха танцевальной школы, которой Юнджи и Намджу, формально, нельзя было пользоваться, раз они не имеют никакого отношения к танцевальной школе.
Однако они имеют отношение к одной Чон Хосук, звезде этой школы.
— Я бы могла убить кого-нибудь прямо в студии, и меня бы не уволили, — заверила Хосук, когда провела их в комнату для отдыха впервые.
— В следующий раз, когда будем обедать, я проверю, чтобы в моей еде не было яда, — сказала Юнджи.
Чимин была дружелюбной и весёлой; она похлёбывала из большой фиолетовой бутылки лимонную воду, пока Юнджи, Намджу и Хосук ели свой рамён, и под конец недели она, пританцовывая, вошла в студию Юнджи и Намджу после занятия и шлёпнулась на пол, как у себя дома.
— Хотите услышать кое-что возмутительное? — спросила она.
— О, да. Пожалуйста, — ответила Намджу, в то время как Юнджи только шмыгнула носом, потому что ей нравится притворяться, что она выше сплетен.
Чимин была хорошей рассказчицей, и чем больше Намджу говорила с ней, тем больше и больше узнавала глубину всех мыслей, скрытых под яркими слоями Чимин. Ей очень понравилась Чимин – даже её вспыльчивый характер, нетерпеливость и проявляющееся время от времени ребячество.
— Неужели, я слишком многого прошу, когда просто хочу, чтобы мой обед не воровали? — говорит Чимин, обвив руками шею Юнджи. Юнджи кивает, закатывая глаза. — Я знаю, что это она, потому что когда я как-то принесла двухэтажный сэндвич, сделанный Тэ, она посмотрела на него и такая: «О, выглядит вкусно».
— Может, ей просто понравился сэндвич? — предполагает Намджу.
— Нет, нет, нет, — говорит Чимин. — У неё был такой взгляд. И тон. Были бы вы там… — Чимин вздыхает, видимо, в знак окончания своей тирады.
— Бедная Чимини, — говорит Юнджи, гладя её по голове. — Старшие сёстры покормят тебя.
— Спрайтом и мармеладом? — спрашивает Чимин с сомнением.
— Ой, ну и слезай тогда с моих коленей! — говорит Юнджи.
— Шучу, шучу! Можно мне, пожалуйста, Спрайта, вы так хорошо заботитесь о Чимини, — говорит Чимин, цепляясь к Юнджи, как коала.
— Ах, как мило, — вздыхает Намджу. Она практически стопроцентно уверена, что Чонён, на самом деле, вовсе не ворует обеды Чимин (отчасти потому, что, по её мнению, никто кроме Чимин и Тэхён не может посмотреть на двухэтажный сэндвич Тэхён и решить, что он хотя бы съедобен). Всё же, видеть, как Чимин с энтузиазмом относится к еде, приятно. И здорово смотреть на то, как она откидывает голову назад, чтобы допить последний глоток Спрайта, не переживая о калориях.
Чимин ставит стакан на край стола Юнджи.
— Может быть, я установлю камеру в комнате для отдыха. Поймаю её с поличным.
— Не думаю, что это легально, — говорит Юнджи.
— Я выгляжу так, как будто меня это заботит? — отвечает Чимин, сжимая подкладку рукава куртки Юнджи. — Кстати, а почему тут так холодно?
— Не у всех из нас есть деньги, чтобы бросать их на ветер, — говорит Юнджи.
— Не все из нас скупые старушки, ты это имеешь в виду, — парирует Чимин. — Но нет, правда. Я думала, вы нормально зарабатываете. Должно быть так печально сидеть здесь в холоде целый день.
— Ой, если не хочешь приходить к нам в гости, так и скажи, привереда, — отвечает Юнджи и засовывает ледяные ладони Чимин в подмышки, а Чимин пищит в ответ.
— Я просто пошутила, — Чимин говорит Намджу, когда Юнджи прекращает атаку. — Простите, если лезу не в своё дело. Я знаю, зарабатывать своим творчеством сложно.
— Я знаю, что ты знаешь, Чимини, — говорит Намджу. Бакалавриат Чимин – «Хореографическое искусство», и Намджу знает, что Чимин в курсе, каково это: неодобрение родителей, откровенно унылые карьерные перспективы. И то, что она сказала, правда: Юнджи и Намджу на самом деле стали зарабатывать больше. Юнджи теперь работает в модном магазинчике бомбочек для ванн и мыла на полставки, а не в полную смену, как раньше; Намджу берёт вполовину меньше фриланс-работ по редактуре, которыми занимается, чтобы оплачивать счета. Им не приходится пропускать приёмы пищи, у них даже есть деньги, чтобы сходить в кафе на свидание, и им больше не нужно обшаривать карманы, чтобы наскрести на проезд. Но Намджу всё также чувствует камень на сердце при приближении конца месяца, и они всё также едят дешёвый завариваемый рамён, и Юнджи начинает тревожится каждый раз, когда приходит время оплатить её счёт за терапию. Намджу знает, что последнее особенно обременяет Юнджи. Хотя они много это обсуждали, она не может найти слов, чтобы уменьшить стыд и вину, которые испытывает Юнджи, хотя и сама знает, что они иррациональны и терапия сделает её сильнее.
— Я рада, — говорит Чимин, слезая с коленей Юнджи, чтобы сжать Намджу в объятиях. — Эй, как думаете, вы сможете выбраться куда-нибудь в ближайшее время? Мы могли бы куда-нибудь сходить, но даже если не выйдет – у Тэ последние дни были тяжёлыми. Думаю, было бы хорошо, если бы они поговорили с тобой.
— Да, я не занята, — говорит Намджу. — Я с удовольствием. Тэ может прийти когда угодно, передай им.
— Ах, спасибо, — восклицает Чимин. — Передам. Их поведение такое странное. Тэ не хочет, чтобы о них беспокоились; чувствует вину за это, знаешь?
— Ага, — говорит Намджу. — Но как мы можем не беспокоиться?
— Вот именно, — отвечает Чимин. — Поцелую их тысячу раз, как приду домой. Но мне пора бежать на занятие. Не мёрзните!
— Не будем, — говорит Намджу.
— Эй, выброси стакан по пути, Пак Чимин! — кричит Юнджи вслед, но Чимин проскальзывает в дверной проём, проигнорировав её.
Сейчас только одиннадцать утра, но Юнджи не была дома с двенадцати часов предыдущего дня и хочет спать, а у Намджу завтра дедлайн статьи, которую она редактирует, поэтому они ловят автобус и едут домой. В автобусе пусто, поэтому они садятся рядом. Сегодня очередь Юнджи занимать место у окна, и когда Намджу предлагает ей свой наушник, Юнджи качает головой. Всё в порядке. Они долгое время жили в квартире размером с коробку. Они работают, чтобы реализовать общую мечту, и их группы друзей настолько пересекаются, что стали одним целым. Им понадобилось какое-то время, чтобы понять, как быть вместе и в одиночестве одновременно, но теперь, когда они этому научились, всё хорошо. Поэтому, когда Юнджи хочет слушать свою музыку, смотреть в окно, думать и записывать строчки в свой маленький блокнот, который она повсюду таскает с собой, Намджу не обижается. Это возможность для Намджу послушать ту песню в жанре диско, которая очень нравится ей в последнее время и про которую Юнджи говорит, что она «может вызвать остановку сердца», и тот радио-подкаст про журнализм, про который Юнджи сказала: «Он такой сухой, что я буквально чувствую привкус бумаги и чернил во рту, каждый раз, когда слышу его».
В любом случае, это здорово, когда ничего особенно не нужно делать, Юнджи прижимается к ней тёплым боком, и они обе наблюдают за мелькающими мимо знакомыми домами и дорожными знаками.
Юнджи идёт чуть впереди Намджу, когда они выходят из автобуса и начинают свой недолгий пеший путь к квартире. Она расставляет руки так, как будто пытается закрыть Намджу от ноябрьских бури и ветра.
В этом есть что-то забавное, скорее всего потому, что Юнджи слишком маленькая по сравнению с Намджу, чтобы эффективно закрыть её от чего-либо, но при этом она такая милая, когда сутулится из-за ветра, прижимая к шее воротник пальто. Она привычно жмурит глаза так, что они почти полностью закрыты, и Намджу чувствует прилив нежности и любви, тёплый, как рука на талии, обнимающая её.
— Детка, — говорит Намджу воркующим голосом, когда они добираются до лифта, и зажимает Юнджи у стены, улыбаясь слащавой улыбкой, как будто они персонажи в дораме.
— Как мерзко, — говорит Юнджи, задирая нос. — Фу, когда ты последний раз была в душе? Такая грязная.
— В душе? Без тебя, зай? — говорит Намджу.
— Ужасно, ужасно, — говорит Юнджи, одной рукой толкая Намджу в плечо, а другой притягивая её ближе за рукав куртки. — Я не буду целоваться с тобой в лифте. Особенно не спав.
— После того, как поспишь? — спрашивает Намджу.
— После того, как посплю, — отвечает Юнджи. — И не забудь, вечером у нас ужин с Хоби.
— Ни за что, — говорит Намджу. — Мы никогда не забывали про Хоби, потому что целовались. Никогда.
— Конечно, нет, — говорит Юнджи.
***
— Что ж, как ты думаешь, что творится с обедами Чимин? — Намджу спрашивает Хосук, после того как они устроились за своим столиком в американской закусочной, в которой им нравится встречаться. Хосук закатывает глаза: — Готова поставить свои «Баленсиаги» на то, что это дети. — Ну, для начала, никому не нужны твои «Баленсиаги», — говорит Юнджи. Хосук игнорирует её и продолжает: — Я понятия не имею, почему родители не понимают, что у нас не детский сад и им нужно забирать своих детей с занятий вовремя, а не оставлять их на целый день, как стаю голодных прожорливых волков. — Не стесняйся, выпусти пар, — говорит Намджу, успокаивающе гладя Хосук по спине. — И кстати, — добавляет Хосук. — Мои «Баленсиаги» классные и выглядят круто, так что иди в жопу. — Приношу извинения, — говорит Юнджи. — Но, что я хочу сказать, в детстве я была одной из этих голодных прожорливых волков, бегающих целый день по студии. Так что я знаю каково это, и они точно совершают набеги на холодильник и едят всё, до чего дотянутся их грязные ручонки и что хотя бы отдалённо напоминает еду. Вот это судьба обедов Чимин, — Хосук звучит ужасно любяще, как и всегда, когда говорит о детях из танцевальной студии. Им приносят их молочные коктейли, и Хосук начинает быстро мешать свой трубочкой. — Это напомнило мне кое-что, — говорит Намджу, имея в виду её шоколадный молочный коктейль. — Джина спрашивала меня, почему ты не надоедаешь ей с напоминаниями о том, что она обещала приготовить для тебя какой-то десерт? — О, она теперь делает десерты? — говорит Юнджи. — Хм-м. Интересно. Хосук стонет и съезжает вниз по спинке диванчика. — Боже, — бормочет она. — Я не знаю, что делать. Джина просто божественна, это невыносимо. — Тогда поцелуй её уже, — говорит Юнджи. — Я не могу, — отвечает Хосук. Она быстро съезжает всё ниже и ниже по виниловой обивке, и угрожает неминуемо сползти под стол. — Я не могу, Юнджи, она съест меня целиком. Намджу, помоги мне, тут на полу пятно от кетчупа, и если я испачкаю толстовку и не смогу надеть её завтра на прослушивание, я очень разозлюсь. Намджу берёт её под подмышки и поднимает обратно. — Спасибо, — говорит Хосук. — Я знаю, что Джина во многом похожа на Ганнибала Лектора, но обещаю, она не каннибал, — говорит Юнджи. — Чем Джина похожа на Ганнибала Лектора? — спрашивает Намджу. — Прямая осанка, хорошо одевается, любит классику, умеет готовить, — перечисляет Юнджи. — Эксперт в «Супер Марио», любительница романтических комедий, — заканчивает за неё Намджу, и все трое разражаются смехом. — Слушайте, — говорит Хосук. — Может быть, она больше эмоциональный каннибал? Юнджи хрипит от смеха в свой молочный коктейль. — Эй! Хватит! Послушайте! — умоляет Хосук. — Вы же знаете! Намджу, ты же понимаешь, что я имею в виду; ты знаешь, какая я, и какая Джина. Вы же знаете, ребят! — Что ты имеешь в виду? Какая Джина? — спрашивает Юнджи. — Ну, знаешь, — говорит Хосук и хватается за трубочку, размышляя. — Типа, она такая, — Хосук изображает воздушный поцелуй и хлопает глазами, обводя взглядом весь интерьер закусочной. — Вот такая. Постоянно. — А, я понимаю, что ты имеешь в виду, — говорит Намджу. — Не то, чтобы с этим было что-то не так, — говорит Хосук. — Но я всегда поддаюсь таким вещам слишком быстро, и мне просто кажется, что для неё это не будет таким важным, как для меня, потому что она не хочет сейчас ничего серьёзного. Она подумает, что я странная и настойчивая, а потом она вырвет моё сердце, покромсает его и сделает с ним рагу. — Ну, это было яркое описание, — говорит Юнги. — Продолжай думать в этом ключе, тебе как раз несут твой гамбургер. — Не смейся надо мной, — говорит Хосук. — Оставь меня и мой нежный желудок в покое. — Нежный желудок, ранимое сердце, — говорит Юнджи. — Это наша Хоби. — Да, это я, — говорит Хосук, снимая с гамбургера верхнюю булку и морща нос на обилие кетчупа, видимо так и не переключившись с невесёлых мыслей. — Мне жаль, Хоби, — говорит Намджу. — Но я всё равно думаю, что тебе стоит попытаться. Джина много флиртует, но это необязательно значит, что она не заинтересована в серьёзных отношениях. У неё просто такой характер. — И не тебе говорить это, — замечает Юнджи. — Ты буквально самый кокетливый человек, которого я когда-либо встречала. — Ага, — подтверждает Намджу. — Возможно, Джина думает о тебе то же, что и ты о ней. — Может быть, — вздыхает Хосук. — Господи, почему это так тяжело? Ненавижу. Почему я просто не могу быть уже двенадцать лет как жената? — Была бы у меня волшебная палочка, — сухо говорит Юнджи. Она тычет картофелиной в свой молочный коктейль и засовывает её в рот, а Намджу пытается не вздыхать. Она такая милая. Намджу ловит её взгляд и подмигивает. Юнджи широко улыбается, а потом делает комбо из гримасы и закатывания глаз. Пока она отвлечена, Намджу тайком хватает огурец из чужой тарелки. — Эй, Джуни, не воруй мои огурцы! Хоби, можешь забирать мою девушку. Мне она больше не нужна, — говорит Юнджи. — Эй, — говорит Намджу. — Я думала, тебе нравится, когда я ворую твои огурцы, детка. — Что это вообще значит, — шипит Юнджи, вылавливая кубик льда из стакана с водой и кидая его в сторону Намджу. — Эх, ненавижу счастливые парочки, — ноет Хосук. — Вы ужасны. Юнджи работает следующим утром, поэтому она и Намджу договариваются встретиться в студии после её смены. После дедлайна в двенадцать у Намджу свободен весь день. У Тэхён тоже свободны пара часов, поэтому они решают встретиться в их любимом секонд-хенде и потом прогуляться. Тэхён хороший друг, и всегда соглашается на прогулки в парке в холодную влажную погоду, что большинство друзей Намджу не любят делать. К тому же, с ними как ни с кем другим хорошо лазать по секонд-хендам, потому что им всегда хочется всё примерить, и любая вещь всегда смотрится на них хорошо. Когда Намджу с Тэхён, она всегда покупает что-нибудь кошмарное, что в конце концов носит с удовольствием, а комментарии Тэхён в отношении текстур, тканей и предметов в секции домашних товаров каждый раз заставляют Намджу сгибаться пополам от смеха. Сегодня Намджу находит огромную клетчатую рубашку и футболку, на которой написано «ГЕРОИН». — Да! Бери обе. Абсолютно точно, — говорит Тэхён. Их находка – чёрный свитер, покрытый вышивкой в форме птиц, и Тэхён держит его в руках, как младенца. — Я точно беру это. — Мудрый выбор, — говорит Намджу. — Мной уже было решено, что я назову эту птичку Лимонным Пирогом, — говорит Тэхён, указывая на жёлтую птицу на рукаве свитера. — Назови вот эту Имбирной Печенькой, — предлагает Намджу, тыкая в скромную коричневую птицу на плече. — Прости, — говорит Тэхён. — Я уже… Я уже знаю, что назову её Мистером Червяком. — Вся её суть была запечатлена в этом имени, — говорит Намджу, и Тэхён подпрыгивает на носках и радостно покачивается из стороны в сторону. Просматривая ряд полок, забитых столовыми приборами и прочими кухонными принадлежностями, они находят кружки «для него» и «для неё». — Нам нужно купить их, — говорит Тэхён, стуча ногтем по боку кружки. — Я возьму ту, которая «для него», — отвечает Намджу. — Но разве это не насаждение гендерных стереотипов? Потому что у тебя короткие волосы, а у меня длинные? — спрашивает Тэхён. Они дискутируют на эту тему, пока идут до автобуса, чтобы добраться до парка, и в конце концов приходят к выводу, что приобретение Намджу кружки «для него» и в целом её маскулинность – это свержение гендерных стереотипов, а не их насаждение. — Рада, что мы это выяснили, — говорит Намджу, когда они идут в молчаливом согласии к деревьям, окутанным туманом. — Кстати, как дела, Тэ? Кажется, мы не виделись вечность. — Нормально, — Тэхён пожимает плечами. — Просто много всего навалилось. Двойной бакалавриат и всё такое. — Да, — говорит Намджу. — У тебя сейчас много дел. Тэхён кивает, и они некоторое время идут по дорожке в тишине. Это приятно, хотя всё вокруг серое и угнетающе неподвижное: тяжёлый туман покрывает всё, повиснув в спёртом воздухе, шины машин и гудки доносятся издалека; слышны только шмыганье их носов и щебетание птиц, вспугнутых с дерева впереди. — Думаю, за последние недели две у меня даже не было возможности походить и подумать, — наконец говорит Тэхён. — Звучит ужасно, — отвечает Намджу. Иметь время на то, чтобы подумать, очень важно для неё, и она знает, что для Тэхён тоже. — Спасибо, что прошлась со мной, — говорит Тэхён. — Это лучше, чем думать в одиночестве. — В любое время, Тэ, — отвечает Намджу. — Иногда мне хочется жить в хижине в лесу, — говорит Тэхён. — Мне тоже, — кивает Намджу. — Но мне нравится наблюдать за людьми издалека. Может быть, я бы просто сидела в лесу и смотрела бы на них с расстояния. — Думаю, мне захотелось бы поговорить с ними, — говорит Тэхён. — Наверное, я бы скучали по людям. И мне кажется, это было бы слишком тихо. — Не знаю, по мне так тишина – это хорошо, — замечает Намджу. — Чаще всего она кошмарна, — возражает Тэхён. — За редким исключением. — Наверное, я никогда не жила в месте, где было бы по-настоящему тихо, — думает Намджу вслух. — В отличие от тебя. — Да, — говорит Тэхён. — То есть, если прислушаешься сейчас, всё равно слышишь кучу звуков. Но если прислушаться у меня дома, то услышишь, может быть, ну. Сверчков. Больше ничего. Они идут молча, слушая. Тэхён мычит себе что-то под нос, низко и глухо. — Сложно успеть всё, — говорит Тэхён. — Вокруг так много вещей, в которых я хочу преуспеть, но такое ощущение, что у меня всё плохо выходит. Или, возможно, не плохо. Как называют людей, которые могут что-то на среднем уровне? — Посредственность? — спрашивает Намджу. — Да, — кивает Тэхён. — Ненавижу это. — Ну, знаешь, я бросила университет, так что меня впечатляют люди даже с одним высшим образованием, что уж говорить про сразу два, — говорит Намджу. — В этом и дело, — возражает Тэхён. — Я знаю тебя. Тебя интересует буквально всё. Если бы у тебя были время и деньги, у тебя был бы миллион специальностей. Но у тебя нет времени и денег. — Ну, да, — говорит Намджу. — Но думаю, что хотя я и интересуюсь кучей всяких штук, ничто из этого не увлекает меня так, как музыка. Поэтому я выбрала её. Тэхён жуёт ноготь в задумчивости. — Плохо ли то, что я завидую? Тебе, Юнджи, Чимин и Хоби. У вас есть что-то такое, что вы любите больше всего, чем вы решили заниматься. То, что вам пришлось выбрать. У меня нет такого. Хотя, казалось бы, если у кого и должно быть всепоглощающее призвание, так это у меня. Но я интересуюсь всем подряд. Намджу хмыкает, слушая. — Не знаю, — говорит Тэхён. — У меня была мысль о том, чтобы уйти с «Истории искусств» и оставить только бакалавриат в «Фотографии». Но я тогда стану так сильно скучать по искусству. Я ужасно люблю его. А потом, если я сохраню обе специальности, то мне нужно бросить игру на саксофоне, или пение, или помощь с техникой в театре, понимаешь? А я всё это люблю. — Мне жаль, Тэ, — говорит Намджу. — Всё в порядке, — отвечает Тэхён. — Спасибо, что выслушала. — Мне бы хотелось сказать что-нибудь полезное, — говорит Намджу. — Как бы то ни было, ты одни из интереснейших людей, которых я знаю, и ты трудишься надо всем, что делаешь. И ты не посредственность, у тебя хорошо выходит всё, за что ты берёшься. У тебя есть эта, знаешь, искра. Ты типа… Как таких людей называют? Например, Леонардо да Винчи. Он был мастером в стольких разных вещах. — Ренессансная личность, — Тэхён заправляет пряди волос за уши, и на их лице тихо расплывается широкая прямоугольная улыбка, как солнце, вышедшее из-за туч. — Вот оно! — подтверждает Намджу. — Мне всегда хотелось быть как да Винчи. Он был крутым, — вздыхает Тэхён. — Его летательные аппараты были крутые. Тебе просто нужно спроектировать модель самолёта, и ты будешь как он, но горячее, — говорит Намджу. Тэхён шаркает подошвой обуви по асфальту. — Спасибо. А как дела у тебя? — Ничего особенного, — говорит Намджу. — Мы с Юнджи почти закончили пару демо. Помнишь ту компанию, BigHit? Которая купила наши последние несколько песен? —А, ага, — говорит Тэхён. — Это та, в которой будет дебютировать Чонга? — Да, — кивает Намджу. — Они сто процентов купят и эти песни тоже. Они хорошо платят и, вроде как. Они заинтересованы в нас, если ты понимаешь, что я имею в виду. Это классное ощущение, когда знаешь, что по крайней мере пару ближайших месяцев у тебя оплачены. — Зарплата! — Тэхён поднимает руки в воздух и поворачивается на месте, чтобы быть лицом к лицу с Намджу. — Победа! — Победа, — вторит Намджу. — Осторожно, дерево! — У нас всё получится, — убедительно говорит Тэхён и, запнувшись о корень дерева, чуть не падает. — Думаю, что так, — говорит Намджу. Она проверяет сообщения в автобусе на пути к студии. Юнджи и Хоби переписываются в их групповом чате. «эй, как насчёт того чтобы мы сходили куда-нибудь вместе с тобой и джуни и пригласили джину?» — написала Юнджи. «ЭТО БУКВАЛЬНО ДВОЙНОЕ СВИДАНИЕ ЭТО ХУДШЕЕ ЧТО ТОЛЬКО МОЖНО ПРЕДСТАВИТЬ?» — ответила Хосук, отправив вдогонку ужасную пиксельную картинку с Намджу, у которой на лице выражение отвращения. Это было вырезано из фотографии, где Тэхён целиком засовывает в рот гамбургер. «окей а что если мы пригласим тэ и чимин??» «ЭТО ТРОЙНОЕ СВИДАНИЕ юнджи!! ВОТ ЭТО ПО-НАСТОЯЩЕМУ ХУДШЕЕ ЧТО ТОЛЬКО МОЖНО ПРЕДСТАВИТЬ!!» «окей успокойся что если я позову чонгу» «АХ ту девочку?? она такая молчаливая что это всё равно что идти на тройное свидание??» — ответила Хосук, и затем сразу же добавила: «НО ЛАДНО ты напишешь джине? какой день у тебя на примете». «ахаха боже ты такая лесбиянка, — написала Юнджи. — хехехехе я напишу ей и сообщу что она скажет». «ТЫ ЛУЧШАЯ ТЫ ЛУЧШАЯ ТЫ ЛУЧШАЯ, — ответила Хоби. — а ещё мне кажется я забыла свою куртку у вас дома. которая джинсовая и с нашивками??». «юнджи ты тут??» «юнджиИИ» «ты её съела что ли. намджу случайно подожгла её? ты можешь мне сказать» «НЕТ с ней всё нормально я поищу когда приду домой. прости мне только что написала мама» «оу дерьмо прости» «ты в порядке??» «нгх да всё норм. я просто. ненавижу это всё», — ответила Юнджи, и Намджу представляет себе, как она сидит, напряжённая и молчаливая, морща лоб в беспокойстве. «люблю тебя» «хочешь поговорить??» — написала Хоби. «нет всё нормально» Намджу открывает её личные сообщения с Юнджи и печатает: «только что увидела твою переписку с хоби…. я скоро приеду я в автобусе. хочешь поесть?? люблю тебя». Намджу уже почти доехала до своей остановки, когда Юнджи отвечает: «нет спасибо увидимся. тоже люблю». Юнджи, сгорбившись, сидит над небольшим синтезатором, который стоит у них в углу, с наушниками на голове, когда Намджу заходит в студию. — Эй, — мягко окликает Намджу. Юнджи расслабляет запястья, тяжело вздыхает. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Намджу. — Не сейчас, — говорит Юнджи, но снимает наушники и кладёт их рядом. — Послушаешь? — Давай, — соглашается Намджу. Она уже знает, что Юнджи изливает все эмоции через музыку, что она ненавидит говорить о своих чувствах, пока не сможет выразить их так, чтобы они были понятны другим. Юнджи кажется, что музыка – это то, через что ей удаётся говорить лучше всего. Юнджи наблюдает за тем, как Намджу слушает. Её глаза широко раскрыты и серьёзны, плечи опущены; локтями она опирается на колени, и её большие сильные руки висят, как будто их вес вдруг стал слишком тяжёлым, чтобы она могла их держать. Это мелодия пианино, несколько классическая, несколько кинематографичная, с одной стороны спешащая, с другой – отяжелённая мрачными нотами. Она звучит как вода, как дождь, как поток вопросов, который уже невозможно сдерживать. — Что думаешь? — спрашивает Юнджи. — Красиво, — говорит Намджу. — Как считаешь, вот та часть, в середине. Мелодия. Мы можем вставить её на фон в припев той баллады, — говорит Юнджи. — Это может сработать, — думает вслух Намджу. — Вообще, это может звучать очень-очень хорошо. — Тогда давай попробуем, — говорит Юнджи. Она по-деловому складывает руки, потом натягивает на уши шапку-бини. Становится ясно: она не хочет говорить об этом, и Намджу откладывает разговор на время. Они работают, делают перерыв на кофе, работают ещё. Они работают чуть дольше, чем собирались, потому что случайно пропускают автобус, приходящий в четыре, а следующий бывает только в пять, но баллада закончена, когда они наконец уходят, и благодаря этому Юнджи явно чувствует себя лучше. Они обе ощущают прилив энергии, как всегда бывает, когда они заканчивают песню и остаются ей очень довольны, и хотя Юнджи всё ещё выглядит так, будто на неё что-то давит, садясь в автобус, она проводит по своим прямым тёмным волосам в форме каре, как всегда делает, когда удовлетворена работой. Юнджи всегда была мальчиковатой; на виденных Намджу фотографиях Юнджи в детстве одета в отданные ей вещи старших братьев. Родители Юнджи одевали её в них, чтобы сэкономить деньги, но Юнджи носила их с любовью – уперев руки в бока, стоя в полный рост. Однако у неё есть некоторые женственные манеры; какие-то из них – неосознанно перенятые движения, какие-то – её «Заявления миру» (с большой буквы «з»), которые делают её собой. Некоторые из них робкие, кокетливые и милые, и они все заставляют сердце Намджу переворачиваться у неё в груди, когда она их замечает. Они опираются друг на друга, идя домой в сумерках. Их квартира тёмная и холодная, поэтому они включают в душе горячую воду и залазят внутрь. Юнджи, будучи уставшей, покачивается на ногах, обняв Намджу рукой за плечи. Она целует Намджу так, как обычно медленно похлёбывает кофе, когда напряжена и нервничает, и Намджу трогает её между ног без какой-либо цели, кроме как для успокоения. Юнджи толкается бёдрами вперёд, но, кажется, тоже не преследуя оргазм: она просто мычит, мягко и довольно. — Приятно, — говорит она. — Я устала. — Ты спишь стоя, как лошадь, — говорит Намджу. — Можешь не цитировать ковбоев-геев буквально тогда, когда твоя рука у меня на вагине? — говорит Юнджи. — Они были пастухами, Юнджи, — поправляет Намджу. — И моя рука, технически, не на твоей вагине. Я думаю, она типа. На твоей вульве? — Боже мой, — говорит Юнджи. — Я лесбиянка, Намджу, я знаю, что такое вагина. Я уже сказала, что устала. Ты ужасна. — Ты всегда уставшая, — говорит Намджу. — Ты уже вечность не спала. — Это правда, — говорит Юнджи. — Хочешь кончить или спать? Намджу предпочла бы стоять под тёплым душем вместе с Юнджи до конца своей жизни, чувствуя её мягкость и тепло, но она и сама вымоталась. — Спать, я думаю, — отвечает Намджу. — Я всё-таки гений, да? — спрашивает Юнджи. Обычно она разговорчивая поздно ночью, когда они сбрасывают с себя одежду, лениво чистят зубы и забывают про средства для увлажнения кожи, но сегодня она молчит. Только когда они уже лежат под простынями и тепло, исходящее от их тел после душа, нагревает одеяла, она тихо говорит в потолок: — Боже. Я бы предпочла, чтобы они просто оставили меня в покое. Намджу ложится на бок, лицом к Юнджи. — Я просто хочу быть хорошей дочерью. И я не могу. Никак не могу. Я хочу, чтобы они гордились мной, а этого никогда не будет. Тихий задушенный всхлип, который издаёт Юнджи, звучит громко в темноте, как и звук, с которым она трёт глаза. — Лучше бы им не было до меня дела, чтобы мне было насрать, что они обо мне думают. — Юнджи, — мягко говорит Намджу, прижимаясь к ней боком. Она всё ещё чувствует себя неуклюже, неуверенно и испуганно, когда эмоции Юнджи начинают литься, как пот во время лихорадки. Это напоминает ей об одном старом английском мифе, который она читала летом в старшей школе, о Дженет и Тэмлейне. Чтобы спасти возлюбленного от королевы фей, Дженет нужно было крепко держать его в объятиях, пока он превращался то в лёд, то в горячие угли, то в рычащего монстра. Юнджи шипит, замерзает и обжигает, и Намджу не может ничего сделать, чтобы уберечь её от всей этой боли. Всё, что она может – это держать её в руках. — Я знаю, что они любят меня, и хотят, чтобы я была счастлива, но они думают, что единственный способ быть счастливой – это вернуться домой. И что дальше? Выйти замуж за какого-нибудь чувака, до которого мне нет дела. Устроиться на работу, которую буду ненавидеть. Завести детей. Понятия не имею, — она говорит быстро и возмущённо, хватая ртом воздух. — Может, я неправа. Но я счастлива. Я правда думаю, что могу быть счастливой. Юнджи плачет, её плечи дрожат, но она не отворачивается и не прячется, как делала раньше. Она поворачивается к Намджу, кладёт голову ей на грудь, сжимает в руках футболку Намджу и рыдает так, как будто её разрывает на части. Наконец, она утихает, истощившись. Она потная, вялая, икающая. Звуки города за окном постепенно становятся громче, хотя они всё ещё приглушённые. — Юнджи? — зовёт Намджу, но Юнджи не отвечает. Её дыхание успокоилось, а рука, сжимающая футболку Намджу, дёргается. Намджу долго смотрит в потолок, а потом приходит в себя; ей кажется, будто она уснула с открытыми глазами. Юнджи всё также спит, но она перевернулась на спину и больше не прижимается к Намджу, поэтому ей удаётся соскользнуть с кровати, не разбудив Юнджи. Она бредёт на кухню, заваривает кофе. Хоби написала ей: «юнджи в порядке??». «да, — отвечает Намджу. — она спит, но я думаю всё будет хорошо. думаю, её мама написала ей?? мне кажется она не сказала ничего ужасного просто то же что и обычно». «что всегда довольно ужасно», — замечает Хоби. «ну, да, — соглашается Намджу. — я не хочу постоянно говорить ей как сильно ненавижу её родителей но я их очень ненавижу». «я знаю», — говорит Хоби. «типа они заставляют проходить её через это всё и если они не собираются относиться к ней с уважением они могли бы хотя бы её просто отпустить???» — Намджу откладывает телефон и делает глоток кофе, просто думая об этом. Она очень злится. У неё были проблемы с родителями ещё с тех пор, как ей было шестнадцать, и она начала сбегать в клубы и говорить о том, что станет музыкальным продюсером. Она подстригла коротко волосы и стала при любой возможности носить мужскую одежду. По мнению её родителей, она таким образом выбрасывала на помойку свои хорошие оценки и обрекала себя на жизнь, полную трудностей, голода и мольбы о заработке. Намджу никогда не будет кормилицей семьи, никогда у неё не будет безопасности в виде хорошей работы и брака. Было бы лучше, если бы осознав, что Намджу упрямо стоит на своём, они бы приняли их разногласия, но они этого не сделали. К тому времени Намджу уже поняла, что может попробовать создать свою собственную чудесную семью, и на этом всё закончилось. Она не близка с родителями сейчас, и не уверена, что когда-либо будет, но у обеих сторон есть некоторое понимание. Во время вежливых телефонных звонков и визитов они всегда спрашивают о здоровье Юнджи, и в последнее время Юнджи стала ездить в гости вместе с Намджу. Они рассказывают ей, что сейчас делают айдолы, которые нравились ей в подростковом возрасте, и это мило. Нет напряжённого ожидания ядерного взрыва, как между Юнджи и её семьёй; нет вины, тяжело лежащей на её плечах. Они все что-то потеряли. Они все знают. «хотела бы я чтобы это было так», — приходит сообщение от Хоби. Следующие несколько дней проходят нормально. Это делает Намджу по-настоящему счастливой, потому что раньше после сообщения от родителей всё было бы определённо нехорошо. Но кажется, что Юнджи в порядке; быть может, чуть более резкая, чуть более уставшая – особенно по утрам. Она чаще слушает грустные песни и выглядит чуть более задумчивой, когда смотрит из окна автобуса на здания, бегущие мимо. Всё кажется стабильным. Юнджи в ванной собирается на свою смену в выходные, которую ей поставили сразу после прошлой, или которой «её прокляли» (по её словам). Она уже оделась, и её обед подготовлен и ждёт в холодильнике, поэтому она просто пытается выдавить прыщ на подбородке и жалуется вслух, ни к кому не обращаясь. Намджу лежит на кровати, слушая её краем уха, и удаляет спам на почте, когда вдруг всплывает сообщение от Чонги. — Юнджи, — зовёт она. — Зайди в групповой чат с Чонгой. — Что такое? — спрашивает Юнджи. — Она в порядке? — Да, да, всё хорошо, — отвечает Намджу. Юнджи выходит из ванной с красным пятном на подбородке, где раньше был прыщ. Она смотрит на экран телефона. — Чёрт возьми, — комментирует она. — Ага, — соглашается Намджу. «в общем я случайно услышала разговор кого-то из начальства и они хотят нанять вас в качестве продюсеров?? думаю они собираются предложить вам это через пару недель??» У тихой скромной Чонги с её широко раскрытыми наивными глазами чуткий слух; она много чего слышит. Всё внутри Намджу сжимается, а Юнджи кусает палец. — Дерьмо, — бормочет Юнджи. — Я знаю, — говорит Намджу. — Блин, мне нужно на работу, — вспоминает Юнджи. — Поговорим, когда я вернусь? — Окей, — говорит Намджу. Юнджи наклоняется для поцелуя на прощание. — Не думай слишком много. — Я? Я – никогда. — Конечно, — фыркает Юнджи. Она уходит, шурша курткой и захватив обед, завёрнутый в коричневую бумагу, а Намджу остаётся сидеть и пялиться в пустоту. У неё нет времени слишком много думать: ей нужно дописать ещё одну статью, у неё ещё один дедлайн. И ей, наверное, нужно написать Чонге, что она и решает сделать. «юнджи нужно было на работу но мы обе прочитали твоё сообщение и оу вау. это. важное событие. спасибо что сказала нам» «без проблем, — отвечает Чонга с эмодзи, высовывающим язык. — кажется они собираются позвать вас после нового года. так что это не очень скоро. но я подумала что стоит сказать вам, хотя это может и не произойти. не знаю». «в любом случае спасибо, — пишет Намджу. — на улице слякоть, хочешь мы с юнджи возьмём тебя с нами поужинать на следующей неделе?? накормим тебя чем-нибудь горячим». «бургеры или бараньи рёбрышки пожааалуйста!!» пишет Чонга в ответ. Намджу сама не любит рёбрышки, но купит их для Чонги. Она хорошая девочка.***
Юнджи всегда очень вкусно пахнет, когда приходит домой из магазина бомбочек для ванны. Она пахнет так вкусно, что это сбивает с толку и ошеломляет органы обоняния Намджу; так вкусно, что это становится немного ужасным. Сегодня запах ещё сильнее, а потому ещё ужаснее. — Я собираюсь пойти помыться, — морщит нос Юнджи после того, как проходит через всю квартиру, на разных этапах своего пути сбросив обувь, куртку, оставив сумку, достав контейнер для еды и сняв свой чёрный свитер. — Хорошо, — отвечает Намджу. — Помнишь про ужин? С Хоби и остальными? — спрашивает Юнджи. — А, да, — говорит Намджу. — Чонга придёт, да? — Ага, — подтверждает Юнджи, направляясь в ванную. Намджу знает, что в какой-то момент она прочитала их переписку с Чонгой, потому что Намджу открывала сообщения, чтобы убедиться, что они реальны. Они были реальны, и маленькие подписи под ними гласили, что они были прочитаны двумя людьми. В какой-то момент, пока Юнджи была на работе, она спряталась за большим модным рекламным щитом с масками для лица, за которым она всегда скрывается, чтобы проверить сообщения, и прочитала их. Намджу думает, что, возможно, Юнджи они тоже казались нереальными. Когда они приходят в ресторан, Тэхён, Чимин и Хоби уже стоят возле него на тротуаре, ожидая их. На Тэхён тот свитер с птицами, который они купили вместе с Намджу, и под ним фактурная полосатая рубашка, а на ногах – широкие свободные штаны и тонкие бежевые кеды, из-за которых почти что кажется, что Тэ босиком. Этот наряд очень в их духе, потому что Намджу уверена, что он выглядел бы глупо на большинстве людей, но на Тэхён он кажется естественным, как будто они вышли из леса сразу в нём и сразу же нашли себе место в человеческом обществе, как какой-нибудь по собственной воле одомашненный олень из сказки. Чимин одета в огромный мягкий красный свитер и узкие джинсы. У неё идеальный smoky eyes, аккуратная французская коса и по крупному серебряному кольцу на больших пальцах. Иногда Намджу забывает, какой неловкой была Чимин, когда они впервые встретились; как она всегда выглядела чужой в собственном теле, пока не начинала танцевать. А потом Намджу вдруг видит Чимин, и её поражает, какой уверенной и счастливой она выглядит. Она кажется здоровой, подтянутой и светящейся изнутри, и это резкий и удивительный контраст. Она и Тэхён выглядят по-разному, но хорошо смотрятся вместе. Это безумно мило, что Чимин надела жёлтые туфли и висячие серёжки с синими камнями, в то время как на свитере Тэхён красные, жёлтые и синие птицы. Куртка Хоби расстёгнута. На ней короткий топ, обрезанный так высоко, что видно резинку её спортивного бюстгальтера; её пресс полностью оголён. — Что случилось с «оу, Юнджи, это будет тройное свидание, самая ужасная вещь в мире», а? — спрашивает Юнджи, тыкая Хоби в плечо, пока они заходят друг за другом внутрь. — Что, я не могу хорошо выглядеть ради вечера с друзьями, которых люблю? — ноет Хоби. — Ты точно надела свой бюстгальтер от Calvin Klein не для того, чтобы впечатлить меня, я знаю это, — говорит Юнджи, пытаясь схватить лямку нижнего белья Хоби. — Держи от меня подальше свои ледяные гоблинские ручонки, — шипит Хоби в ответ. — Надеюсь, нас выгонят из этого ресторана. Это было бы забавно, — замечает Тэхён. — Могут выгнать, — говорит Чимин. — Мне здесь нравится. Если кто-то спросит, то мы не знакомы с ними. Чувство стиля Хоби довольно яркое. Кроме её кроссовок Balenciaga, на которые она копила несколько месяцев, на ней пушистая панама, поясная сумка, брюки карго и малюсенькая сумочка размером с жёлудь, которую можно цеплять к петлям для ремня. Однажды она покрасила волосы в ужасный выцветший русый, который большей частью выглядел зелёным, и минимум месяц настаивала на том, что он смотрится хорошо. Сегодня на ней ещё и её большая дутая куртка с треугольными гребнями, как у динозавра, на капюшоне, воротнике и верхней части спины. Когда Намджу увидела её в этой куртке впервые, она сказала Хосук, что это чудо современной инженерии, и они с Юнджи смеялись, пока чуть не упали. Хоби обиделась на них на целых пять минут. — Ты подстриглась, Хоби? — спрашивает Намджу. — Моя причёска начинала становиться похожей на гриб, — шмыгает носом Хоби. — Марио выглядит как гриб, и Джине он нравится, — говорит Тэхён. — Он вообще не выглядит как гриб, ты говоришь о Тоаде, — возражает Намджу. — Ну, я думаю, Марио немного похож на гриб в своей кепке, — говорит Юнджи. — Тоад буквально гриб. — Мне кажется, что нет, и Марио всё равно похож. — Так не задумывалось, — настаивает Намджу. — Что не задумывалось? — спрашивает Джина, подходя к ним со спины в облаке лёгких духов и с обычным желанием посплетничать. Намджу понятия не имеет, как ей удалось проскользнуть внутрь так, что колокольчик над дверью не прозвенел, но, если кто и мог такое провернуть, так это Джина. — Мы говорим о Марио, — отвечает Намджу. — Как и должно быть, — говорит Джина. — Можем уже присесть? Я изнываю от голода, — Она обнимает всех по очереди и в конце концов прилипает к спине Хоби. Они начинают продвигаться внутрь ресторана, и остальные следуют за ними. Это небольшое местечко, а они громкие: Чонга сможет найти их, когда подойдет. Они уже успевают сделать заказ к тому времени, как она объявляется, закутанная в потрёпанную флисовую куртку и огромный шарф. — Простите, что опоздала, — говорит Чонга. — Тренировка длилась дольше, чем я ожидала. — Не переживай, — говорит Чимин воркующим голосом. Что-то в Чонге заставляет её становиться намного мягче. Чонга слегка краснеет. — Да, просто садись, — говорит Юнджи. — Мы заказали тебе кое-что. Я угощаю. — Я угощаю, — возражает Джина. Чонга качается вперёд-назад, довольно улыбаясь уголками губ. Ей слишком нравится, когда её балуют. — Тогда хорошо. Валяй, — говорит Юнджи. — Эй, я не ожидала, что ты так быстро согласишься, — говорит Джина. — Но ладно, всё, что угодно, для растущего ребёнка. — Ты звучишь, как моя бабушка, — говорит Чонга с невозмутимым выражением лица и забирает стул, стоящий у другого стола, подняв его одной рукой, потому что любит покрасоваться. — На самом деле, я надеюсь, что больше не вырасту, — добавляет она. — Мне говорят, что стоит попробовать «кукольный» имидж. По-моему, куклы должны быть низкими. Намджу не представляет, как можно сказать нечто подобное ребёнку, особенно такому восприимчивому и всегда стремящемуся угодить, как Чонга. Индустрия развлечений – просто ад. У неё нет времени обдумать это, потому что Джина и Чонга начинают препираться, а потом Хоби спрашивает, как зовут птиц на свитере Тэхён, и Тэхён выпаливает список имён одним духом, начав с Лимонного Пирога и Мистера Червя и закончив Гарфункелем и Саймоном. — Оу, вау. Я хотела узнать породы, но это было великолепно, — говорит Хосук. — У птиц нет пород, тупица! — воет Юнджи. — Птицы бывают разными, Юнджи, — говорит Хоби. — Это называется «виды», — поясняет Намджу. — Спасибо, — говорит Юнджи. — Это можно назвать и породами, — возражает Хоби. — Люди разводят птиц? Джина, найди в Гугле породы птиц, пожалуйста. — У моей тёти была птица, — сообщает Тэхён. — Это страшно, — говорит Чонга. — Но я хочу себе домашнюю чайку. — Чайки – это кошмар, — говорит Чимин. — Ты точно из Пусана? Ты-то должна знать, как они ужасны. И ты только что сказала, что держать дома птицу страшно! — Это другое, — говорит Чонга, и они все спорят о птицах, пока им не приносят еду. К тому времени, как они доели, Намджу практически уверена, что сотрудники рады, что они уходят. Они довольно сильно разгорячились, обсуждая дилемму и конспирологическую теорию о том, кто ворует сэндвичи Чимин, и в какой-то момент забыли, что нужно говорить приглушёнными голосами. Они все дали щедрые чаевые, чувствуя себя виноватыми за превышение допустимой громкости разговора. Тэхён, будучи в некотором перевозбуждении, качается туда-сюда и теребит заусенцы на пальцах. Чонга выглядит так, как будто вот-вот уснёт стоя. Они прощаются возле ресторана и расходятся в разные стороны. — То, как Хоби и Джина смотрят друг на друга, причиняет мне боль на клеточном уровне, — шипит Юнджи на ухо Намджу. — Напиши нам, когда доберёшься до общежития, — наставляет Джина Чонгу. — Напишу, — говорит Чонга таким же голосом, каким убеждает всех, что она в порядке. — Не все из нас такие старые, что могут сломать лодыжку, просто выходя из автобуса. — Ах, всё, убирайся, — говорит Джина. — Я презираю молодёжь. Джина везёт их до дома в новой машине, про которую очень много им рассказывала. Она, на самом деле, не новая – она купила её с рук, машина старая, и, скорее всего, летом кондиционер не будет работать достаточно хорошо, но она рада покупке, и Намджу очень за неё счастлива. Джина замечательный человек, и она заслуживает иметь хорошие вещи. Ей пришлось много бороться за то положение, в котором она сейчас, но она сохранила лёгкость и грацию. Борьба как будто бы сделала её легче: теперь она знает, что сильна. Недавно она получила хорошую должность, и работает в рекламном отделе на компанию, нанимающую актёров. Это та профессия, которую она всегда хотела, и Намджу знает, что она в ней чертовски хороша. Они издают звуки «ууу» и «ооо», когда видят машину, к которой оживлённо направляется Джина. Юнджи, после озвучивания всех полагающихся комплиментов блеску машины, спрашивает про расход бензина, пока они залазят внутрь. Намджу хочет поговорить с Джиной и попросить у неё совет по поводу того, что сказала им Чонга. Джина, Чимин и Хоби умеют своими словами переворачивать мир Намджу с ног на голову, но совет Джины подождёт, потому что Намджу и Юнджи сами ещё не успели обсудить то, как обстоят дела. Голова Намджу забита кучей мыслей, и она не хочет выливать все переживания на одного человека. Намджу смотрит в окно, наблюдая за мчащимися мимо огнями магазинных витрин и уличных фонарей, пока Юнджи и Джина болтают, и старается думать поменьше. — Эх, только подумать, что я бы могла получить учёную степень на все деньги, потраченные на еду для Чонги, — ворчит Джина, переполненная нежной заботой. — Но я помогаю ей вырасти в сильную юную лесбиянку, которой она станет. Воспитание молодёжи – это важно. — То есть, не только мы с Джуни думаем, что… — начинает Юнджи. — Кто угодно, у кого есть глаза, — прерывает Джина. — Понимает, что тут происходит. — Когда официантка спросила у неё, хочет ли она что-то ещё, она чуть не упала со стула, — говорит Юнджи. Джина хохочет: — Я видела! — Когда Хоби сделала волну телом, у неё глаза полезли на лоб, — ликует Юнджи. — Хоби, — вдруг повторяет Джина. — Да? Что о Хоби? — переспрашивает Юнджи. По мнению Намджу, она явно развлекается, изображая недоумение. — Ой. Простите, — говорит Джина, качая головой. — Мне просто пришло в голову, что Хоби сегодня хорошо выглядела. После этого в машине на секунду воцаряется тишина. Намджу думает о куртке-динозавре. Она на девяносто девять процентов уверена, что Юнджи тоже думает об этом. Хоби всегда выглядит довольно здóрово. Она гибкая, подвижная, и у неё всегда улыбка в глазах. Но всё-таки: куртка-динозавр. — Просто заметила, — Джина ударяет ладонью по рулю. — Юнджи, знаешь, что? Ты тоже сегодня хорошо выглядишь. Мне нравится твоя шапка. — Спасибо, — говорит Юнджи. — И, Намджу, у тебя классная куртка. — Ты настоящая подруга, — говорит Намджу, наклонившись к переднему сидению и хлопая Джину по плечу. — Конечно, настоящая, — отвечает Джина. Когда они подъезжают к дому Юнджи и Намджу, Джина останавливается там, где нельзя парковаться, и выбегает, чтобы обнять их обеих на прощание. — Слушай, нам нужно как-нибудь пообедать вместе, — говорит Намджу. — Конечно, — говорит Джина. — У меня такое чувство, что я вас всех не видела вечность. Я стала такой скучной, когда получила новую должность. — Это нормально, — заверяет её Намджу. — То есть, ты соглашаешься с тем, что я скучная? Ким Намджу, как ты могла? — Ты офисный работник. Ты скорее всего ходишь на дегустации вин в качестве развлечения, — говорит Намджу. — Мне нравится вино, — замечает Джина. — У меня утончённый вкус. — Ты заслуживаешь всех вин мира, — говорит Намджу. Джина притворяется, что смахивает слезу. — Я скучаю по вам всем, — говорит она. — Пойдём на обед. Напишите мне! Она шлёт им воздушные поцелуи, оббегая свою машину, чтобы забраться обратно внутрь, и даже умудряется не споткнуться о бордюр. Она никогда не перестаёт поражать.
