Второй куплет
20 августа 2021 г., 11:57
Юнджи и Намджу не говорят об этом. Но в этом нет дискомфорта, и это не просачивается в то, как они проводят время вместе. Они много болтают, как обычно, и когда им хочется побыть одним, они не чувствуют, что избегают друг друга; когда у Намджу случаются тяжёлые дни, Юнджи воркует над ней и обещает о ней позаботиться: заказывает кучу еды на вынос, подталкивает к тому, чтобы закончить работу, и включает любимый фильм Намджу после дедлайна.
Однако несмотря на конец года, они не говорят о финансах. Продав три демо, обещанных BigHit, они не празднуют это, как бывало раньше. Это как будто могло бы испортить их удачу. Начальство компании ведёт себя очень дружелюбно, они признательны за проделанную работу, и потому кажется, что они не изменили своих планов с тех пор, как Чонга подслушала разговор. Они буквально приглашают Юнджи и Намджу присоединиться к их команде продюсеров, хотя формально им ещё не предложен контракт, и Намджу благодарит их, говорит, что им нужно время, чтобы подумать, и благодарит снова. Намджу и Юнджи всё также не поднимают эту тему. Они задерживают дыхание.
Беспокойства, которыми забита голова Намджу, всё больше и больше укореняются, и она задаётся вопросом, чувствует ли Юнджи то же самое. Теперь то, что они не говорят об этом, становится немного странным; это становится камнем, отяжеляющим все их разговоры. У Намджу появляется дурное предчувствие, когда она думает об этом всём, и потом она ощущает зуд раздражения на Юнджи, потому что Юнджи избегает проблему, как она это всегда делает, и это только усугубляет ситуацию. Её поведение заставляет Намджу становиться колючей и пассивно-агрессивной, и она ненавидит это; но ещё она ненавидит то, что пока Юнджи притворяется, что ничего не происходит, Намджу остаётся одна.
Она не может сказать, что сразу бы согласилась, если бы BigHit завтра предложил ей контракт. Она привыкла к свободе и независимости, и это её устраивает. Хотя BigHit – небольшая фирма, это всё же музыкальная компания, и некоторые вещи, о которых Чонга говорит мимоходом так, будто они совершенно нормальны, кажутся Намджу пугающими и странными.
Она беспокоится о Чонге ещё с тех пор, как встретила её впервые, когда та была маленькой большеглазой девочкой четырнадцати лет, новенькой ученицей, сидящей в углу комнаты, пока Юнджи и Намджу обсуждали песню и её написание с руководителями BigHit. Она не сказала ни слова, но ловила каждую фразу Юнджи и Намджу. После встречи она задержалась в коридоре, как будто хотела заговорить с ними, но слишком стеснялась.
— Ты видишь, какими глазами она на тебя смотрит? — умилилась Юнджи. — Боже. Она такая прелесть. У неё к тебе щенячья любовь.
— Прекрати, — проныла Намджу.
— Увы, миновали дни, когда я была самой крутой и всем маленьким лесбиянкам нравилась моя кожанка, — вздохнула Юнджи.
— И всё-таки, она очень внимательно слушала. Даже ни разу не потеряла концентрацию, — сказала Намджу. — То есть, мне кажется, она была искренне заинтересована.
— Редкость, — ответила Юнджи, и Намджу достала из сумки Юнджи блокнотик с текстами, который она носит повсюду. Она написала свой номер на одной из страниц, вырвала её и отдала Чонге.
— Я видела, как ты слушала нас на встрече, — сказала она ей. — Если хочешь узнать что-нибудь о производстве музыки, напиши мне. Я с удовольствием научу тебя. Это ценный навык.
Чонга кивнула; она выглядела такой робкой, что Намджу подумала, что она вряд ли позвонит. Однако она позвонила, и теперь Намджу готова свирепо защищать её и её доброе сильное сердце.
Одним вечером они получают сообщение от Чонги: «эй мы можем сходить куда-нибудь поесть в ближайшее время я такая голодная меня заставляют сидеть на диете :((».
«КОНЕЧНО тебе нужно кушать у тебя растущий организм!!» — отвечает Намджу.
— Я впихну в этого ребёнка огромную тарелку картошки фри, — решительно обещает Юнджи перед выходом из дома, наматывая шарф на шею.
Чонга говорит им что-то невежливое около трёх раз, и потом набивает живот картошкой. Юнджи наблюдает за ней так, как обычно она смотрит на маленьких детей и собак: с ужасной нескрываемой нежностью, которую позже будет категорически отрицать. Чонга такой милый ребёнок с её большим носом, гигантскими круглыми глазами и торчащими зубами. Однако Намджу думает, что «кукольный имидж», который от неё хотят, не сохранится надолго — она худая, но крепкая, с широкими запястьями и сильными ногами.
— Что ж, — говорит Намджу, когда Чонга снижает скорость поедания картошки. — Эм. Как дела?
— Ты такая неловкая, — говорит Чонга.
Юнджи так сильно смеётся, что почти падает со стула.
— Помнишь, было время, когда Чонга была милашкой и даже не могла заговорить со мной без заикания, потому что считала меня крутой? — спрашивает Намджу у Юнджи, но та не обращает на неё внимания.
Чонга возвращается к обмакиванию картофелины в лужу кетчупа. Теперь, когда она поела, становится ясно, что у неё что-то на уме, но даже в тихой закусочной слишком много людей, чтобы она заговорила об этом.
— У нас дома есть остатки торта, если хочешь, — предлагает Намджу.
— Торт? — переспрашивает Чонга. — Да, пожалуйста!
— Я не ела тортов уже миллион лет, — говорит она, пока Юнджи открывает дверь их квартиры.
— Видишь, мы всегда рядом, когда нужны, — отвечает Юнджи.
Чонга ест торт, усевшись на край барной стойки и по-детски дрыгая ногами. Как бы она ни пыталась казаться взрослой, ей всего пятнадцать. Хорошо, что у них получается присматривать за ней по возможности, потому что чаще всего они не могут этого делать. Намджу понимает: она скиталась по городу в одиночку, без какой-либо помощи со стороны взрослых, с тех пор как ей было столько же лет. Тогда она бы возмутилась любому намёку, что не может позаботиться о себе, не может ездить одна на автобусе, не может доверять намерениям людей. Но советы, рекомендации и безопасное место, куда можно обратиться, очень пришлись бы кстати в те времена. Всё, что она и Юнджи могут сделать – это предоставить вышеперечисленное.
После того, как Чонга доела, она отставляет тарелку в сторону и вертит вилку в пальцах. Если бы Намджу попробовала так крутить вилкой, всё закончилось бы её попаданием в чей-нибудь глаз. Юнджи начинает собирать себе обед на завтра, отвлекается и в итоге возится с краном, ворча о протечках. Намджу, заметив, что у них осталась только одна пачка крекеров в буфете, достаёт блокнот и приступает к составлению списка покупок.
Царит мирная и комфортная атмосфера, но из-за того, как пристально Чонга наблюдает за ними, Намджу не воспринимает её как нечто должное, как бывает обычно.
— Эй, онни, — через какое-то время зовёт Чонга.
— М-м-м? — мычит Юнджи, наполовину залезшая под кухонную раковину.
— Вы обе очень счастливы, да? — она смотрит на линолеум и теребит молнию на куртке, то застёгивая её, то расстёгивая. — Например, вот сейчас, когда вы разговариваете. Вы звучите… Счастливыми.
— Да, — говорит Юнджи. — Да, Чонга, мы счастливы.
— Очень счастливы, — подтверждает Намджу.
— И вы любите друг друга очень сильно, — говорит Чонга, всё ещё не поднимая глаз. Её слова звучат веско, как будто это что-то, над чем она много думала. — Не как друзья. Я знаю это. Это ведь по-другому, да? Ощущается по-другому.
Намджу не удивлена, и она уверена, что Юнджи тоже. Они обе предполагали, и обе уже давно ожидали, что это случится. Но теперь, когда это происходит, Намджу чувствует, как её сердце уходит в пятки. Это тяжело; тяжело получать вес такого доверия, которое оказывает им Чонга. Намджу хочет убедиться, что Чонга чувствует себя в безопасности, чувствует себя свободной, чувствует, что её ценят. Неловкость, присущая Намджу, иногда мешает передать это. Ещё тяжело видеть то, как Чонга не может найти слов; только подумать, сколько она, должно быть, размышляла об этом! Намджу вспоминает этот груз, эти паузы, каково было держать это всё внутри, в её теле – и это тяжело.
— Это правда по-другому, — говорит Юнджи низким успокаивающим голосом. Иногда Намджу забывает, что она может говорить так; мягко и причастно. Намджу не может не верить, что всё будет хорошо, когда слышит этот тон.
Похоже, он оказывает такой же эффект на Чонгу, потому что она делает глубокий вдох и говорит:
— Я думаю. Я думаю, я как вы.
На секунду на кухне становится тихо, слышны только гудение холодильника и шум вентиляции. «Как вы». Намджу чувствует ту же близость к Чонге, какую чувствовала, когда была маленькой и сидела за столом со своей семьёй. Близость, которую она чувствует к Юнджи, когда та сворачивается клубочком на диване, как довольная кошка. Это глубокое духовное родство. Это чувство сродни тому, когда протягиваешь руку, и знаешь, что твою ладонь будут сжимать без страха.
— Ты имеешь в виду?.. — спрашивает Юнджи, не договаривая вопрос.
Чонга кивает, быстро и резко, так, будто не может выдавить из себя слова.
Юнджи тихо выдыхает, тянется к Чонге, берёт её за руку и заставляет слезть со столешницы.
— Иди сюда, ребёнок.
Чонга выглядит такой маленькой в объятиях Юнджи, даже несмотря на то, что сама Юнджи крохотная. Юнджи обнимает её долго, покачав из стороны в сторону, прежде чем отпустить.
— Ты даже не заплакала, — говорит Юнджи. — Блин, ты такая сильная девочка. Мы первые, кому ты сказала?
— Да, — отвечает Чонга дрожащим голосом.
— Я рыдала, как младенец, когда призналась первый раз, — говорит Юнджи. — Просто навзрыд. Вёдра и вёдра слёз. Ты очень храбрая, Чонга.
Чонга наполовину кивает, наполовину качает головой.
— Это правда, — уверяет Юнджи. — И думаю, Намджу тоже хочет подарить тебе неловкое объятие.
Чонга выпрямляется, моргает в сторону Намджу. Она видит, что Намджу разводит руки в стороны, и ныряет в её объятия. Она всё ещё не плачет, но близко жмётся к Намджу, сжимая в пальцах её свитер.
— Однажды, — говорит она тихо. — Я хочу быть такой же счастливой. Как вы.
— Ты будешь, — говорит Намджу. — Обязательно будешь, обещаю. Всё может быть непросто. Лёгкость я не могу обещать. Но мы будем рядом, когда бы ни понадобились.
Чонга стоит, сжавшись в комок и уткнувшись лицом в плечо Намджу, так долго, что Намджу начинает неосознанно гладить её по спине.
— Думаю, мне пора в общежитие, — наконец мямлит Чонга.
— Хорошо, — говорит Намджу, напоследок сжав её в объятиях ещё раз, прежде чем отпустить.
Это нелёгкий разговор даже тогда, когда знаешь, что твой собеседник примет тебя. Намджу понимает, каково это. Чонга кажется слегка оцепеневшей; она отворачивается и шаркает в сторону коврика у двери, чтобы надеть обувь.
— Напиши нам, когда доедешь, ладно? — напоминает Юнджи.
— Мы тебя любим, ребёнок, — говорит Намджу.
— Напишу, — обещает Чонга, а затем добавляет быстро и смято: — Я вас тоже.
Когда Чонга уходит, Намджу чувствует себя несколько уставшей и ошеломлённой.
— В жопу раковину, — зевает Юнджи. — Займусь ей завтра. Я выдохлась.
— В жопу раковину, — соглашается Намджу даже с большим энтузиазмом.
Юнджи хихикает. Квартира кажется теплее, пол под ногами – твёрже, и не важно, что у них всё ещё проблемы с раковиной. Их дом снова становится их, всё возвращается на круги своя.
— Ты отлично справилась, — говорит Намджу.
— Ты тоже, — говорит Юнджи. — Мне никогда в жизни не было так страшно. Я даже не знаю, не было ли это страшнее, чем каминг аут родителям.
Намджу помнит каким пугающим был каминг аут её родителям, даже несмотря на то, что они занимают более либеральную позицию.
— Вряд ли это было страшнее.
— Хорошо, возможно, нет, — Юнджи замирает, надев на ноги только одну штанину пижамных штанов. — Но ты правда отлично справилась. Маленькая Чонга теперь выросла. Не могу поверить.
— Ага, — соглашается Намджу и закидывает свой спортивный бюстгальтер куда-то в угол; она поднимет его завтра утром, когда уже не будет чувствовать себя куском грязи в форме человека.
— Эй, — зовёт Юнджи.
— Да? — Намджу сдвигает занавески.
— Прости. Прости, что я… Что я закрываюсь от тебя. Что не могу поговорить, — Юнджи сидит в позе лотоса на кровати, смотря на свои руки, которые она нервно разминает. — Мы поговорим. Скоро. Обещаю. Просто я. Я не могу сейчас. Я хочу действовать целесообразно, но сейчас. Ну. Я не знаю.
— Много чего произошло, — замечает Намджу. Она пытается убедиться, что звучит нежно и мягко. На самом деле, она никогда не слышит размышлений Юнджи, кроме как тогда, когда они касаются идей, связанных с музыкой. Юнджи всегда приходит к ней с уже готовым выводом после долгого обдумывания, который она при этом хочет выдать за импульсивное решение.
— Прости. Я знаю, что ты, скорее всего, хочешь поговорить обо всём. И мы поговорим. Просто дай мне ещё немного времени, — просит Юнджи.
— Конечно, — отвечает Намджу. — Я тоже об этом много думала. Это большие изменения.
— Да, — Юнджи звучит удручённо. — Блин.
— «Блин», — дразнит её Намджу, пародируя её тон, и плюхается рядом на кровать.
— Я тебя столкну, — угрожает Юнджи, смеясь.
Намджу забирается под одеяло и смотрит на Юнджи щенячьими глазами.
— Ладно, я выключу свет. Меня здесь только и делают, что используют, — ворчит Юнджи и скатывается с кровати.
Когда она возвращается в постель, то ложится рядом с Намджу так, что они лежат друг напротив друга. Намджу чувствует теплоту её дыхания, пахнущего зубной пастой.
— Привет, — говорит Намджу.
— Привет, — Юнджи кладёт руку на изгиб между выступом рёбер Намджу и её бедром.
Они лежат в темноте, слушая ровное медленное дыхание друг друга и странные звуки, издаваемые их животами в тишине комнаты.
— Ты уже обсуждала это с кем-нибудь? — наконец спрашивает Юнджи.
— Нет, — отвечает Намджу. — Я хотела сначала обсудить с тобой.
Юнджи издаёт тихое мычание в знак понимания.
— Но тебе хотелось бы поговорить об этом с кем-нибудь ещё?
— Не знаю. Я думала о том, чтобы спросить мнение Джины, она всегда даёт хорошие советы.
— Да, это правда. Возможно, тебе лучше сначала поговорить с ней.
— Ты не возражаешь?
Юнджи пожимает плечами.
— Ты же не собираешься выложить всё какому-то незнакомцу. Это ведь Джина, — говорит Юнджи. — Думаю, если всё ещё хочешь, тебе стоит поговорить с ней. Мне кажется, это было бы полезно.
— Хорошо, — говорит Намджу. — Поговорю.
— Я не всезнающий доктор наук или что-то такое. Но мне кажется, ты почувствуешь себя лучше, если поговоришь с ней, — добавляет Юнджи.
— Уверена, что ты не доктор наук? — спрашивает Намджу.
— Ох, да, подожди, забыла свою диссертацию в офисе, — говорит Юнджи.
— Я так и знала, — говорит Намджу.
— Я рада, что мы не ссоримся, — замечает Юнджи. — У меня было ощущение, что всё идёт к большой ссоре. Я спросила у Хоби, типа, не против ли она, чтобы я позанимала её диван пару дней, если мы с тобой вдруг сильно поссоримся, и ты не захочешь видеть моё тупое лицо.
— У тебя замечательное лицо, — говорит Намджу.
— У тебя тоже, — говорит Юнджи. — В любом случае, Хоби сказала что-то вроде: «Я знаю, что ты обожаешь страдать, но возьми себя в руки и поговори уже с ней». Эй, не смейся!
— Я не смеюсь, — хохочет Намджу.
— Я послала её, а в итоге последовала её совету, — говорит Юнджи.
— Какой мощный ход.
— Очень.
— Я тоже рада, что мы не ссоримся, — соглашается Намджу. — У меня было такое же ощущение. Я беспокоилась об этом. Если бы это происходило год назад, у нас точно была бы ссора.
— Сто процентов, — говорит Юнджи. — Только посмотри на нас. Мы теперь такие зрелые. Разговариваем, как пара стариков.
— Как взрослые.
— Одно и то же.
Кровать под ними наконец-то согрелась, и глаза Намджу приспособились к темноте. Она может разглядеть изгиб носа Юнджи, блеск в её глазах.
— Это здорово, — говорит Намджу.
Юнджи прищуривается, улыбаясь:
— Согласна.
***
Когда Намджу пишет Джине с предложением пообедать, та сразу же отвечает с энтузиазмом. «Я ПОДВЕЗУ ТЕБЯ НА МОЕЙ КЛАССНОЙ МАШИНЕ!!!» — пишет она Намджу после того, как они согласовали планы. «всё нормально можешь не заезжать за мной если тебе неудобно!!» — отвечает Намджу. «Я ПОДВЕЗУ ТЕБЯ НА МОЕЙ КЛАССНОЙ МАШИНЕ И ДАЖЕ ДАМ ТЕБЕ ВКЛЮЧИТЬ МУЗЫКУ!! БАСЫ БУДУТ ГРЕМЕТЬ НА ВЕСЬ ГОРОД!!» — пишет Джина в ответ. «ну… в таком случае как я могу отказаться???» — соглашается Намджу, даже несмотря на то, что машина Джины довольно старая и динамики в ней весьма паршивые. Кататься на машине с друзьями всегда приятно, какой бы ни была стереосистема, и Намджу с нетерпением ждёт встречи. На самом деле, Намджу с удовольствием делала бы с Джиной всё, что угодно. Их дружба была странной и случайной с самого начала: они встретились, потому что практически каждый день ездили на одном автобусе; это было ещё тогда, когда Намджу училась в университете, а у Джины была её старая работа. Может быть, дело было в удаче, а может – в том, что они нашли общий язык быстро и легко, но они дружили с тех самых пор, невзирая на то, что обстоятельства их жизней были необычными и изменчивыми на протяжении всего их общения. В основном это значит, что у Намджу Джина ассоциируется с неоновыми вспышками и запахом бензина; многие их лучшие разговоры произошли в парадоксальных местах. Джина видит мир совсем по-другому, не так, как Намджу, и потому с ней всегда интересно беседовать. Намджу не может придумать ничего лучше поездки по городу с Джиной на машине с перерывом на рамён. Джина хорошо выглядит, когда забирает Намджу: её длинные блестящие волосы лежат на её плечах, на её голове небрежно сидит берет. — Я скучала по тебе, — говорит Джина. — Это так ужасно, что нам приходится работать. — Это всё злодейский капитализм, — Намджу застёгивает ремень безопасности. Они едва успевают обсудить последние негативные политические события, как уже приезжают в кафе. Джина фотографирует Намджу, наложив забавный фильтр из приложения «Snow», и рассылает всем, а потом делает ещё одну фотографию и начинает печатать на ней что-то. — Кому это? — хитро спрашивает Намджу. — Угадай, — отвечает Джина с лукавством под стать. — Конечно же, не какой-нибудь элегантной танцовщице с неординарным стилем в одежде, — говорит Намджу. — Ну, когда ты говоришь это так, это звучит странно, — Джина морщит нос. — Это Хоби. — Да, — подтверждает Джина довольно. — Ну и? Как оно продвигается? — задаёт вопрос Намджу. — Если ты спрашиваешь про мой пятиступенчатый план с целью жениться на ней, то он, наверное, продвигается, — говорит Джина. — Всего лишь пятиступенчатый? — удивляется Намджу. — Ты думаешь, мне нужно больше? Перестань меня недооценивать, — говорит Джина. — Просто. На самом деле, я так давно ни с кем не встречалась, ну, по-настоящему. Намджу хмыкает в знак понимания. — И я знаю, Хоби замечательная, — продолжает Джина, не отрывая взгляд от стола. — Я знаю, если бы я позвала её на свидание, она бы согласилась, и я знаю, что она никогда не причинит мне боль намеренно, потому что она очень старается быть хорошим человеком и она заботится о моих чувствах. Но всё же. — Угу, — говорит Намджу. — Ты же как бы понимаешь меня, да, — говорит Джина. — Для меня это несколько иначе, но да, я понимаю, — отвечает Намджу. Юнджи и Намджу обе довольно маскулинны, просто по-разному, однако из-за дисфории Намджу и того, как люди воспринимают её, отношения никогда не были для неё чем-то простым. Хотя это не похоже на то, через что прошла Джина во время трансгендерного перехода, она представляет, каково это. — Как бы то ни было, я знакома с Хоби уже очень давно, и она правда хорошая. Она одна из лучших людей, кого я знаю. — Да, — соглашается Джина. — Это так. И частично поэтому мне не хочется, чтобы я, например, начала встречаться с ней, а потом отдалилась бы и дистанцировалась от неё, потому что мне стало бы страшно. — Ага, — говорит Намджу. — Я не особо привыкла к тому, что отношения ни к чему не идут, — продолжает Джина. — И сначала я подумала: «О, она просто постоянно флиртует со всеми вокруг, она такой человек». Но недавно мы много говорили, и как бы… Она совсем другая, когда узнаёшь её лучше, и в последнее время мы разговариваем на глубокие темы. — Да, можно сказать, у неё много слоёв. Она очень старается быть улыбчивым и забавным человеком, — говорит Намджу. — Но это не всё, что она из себя представляет, понимаешь? — Понимаю, — говорит Джина. — Это было довольно пугающе, потому что, как мне кажется, у меня много друзей, но я давно не проходила через этот процесс сближения с кем-то, и это… тьфу. — «Тьфу», — повторяет Намджу. — Не смейся надо мной! — требует Джина. — В последнее время я думала, может быть, всё будет в порядке? Я не такая, какой была раньше, знаешь? Типа, Чимин как-то сказала, что мои плечи «обалденные», — Джина изображает своими забавными изогнутыми пальцами кавычки в воздухе и улыбается. — Это правда, — подтверждает Намджу. — Вау, — Джина кладёт руку себе на сердце. — Нет, но на самом деле, мне тогда пришло в голову: «это и правда так». И это было так странно, потому что я так долго ненавидела свои плечи. А ведь широкоплечие девушки замечательные, и я одна из них. — Самые замечательные, — соглашается Намджу. — И, вроде как, чем больше я притворяюсь, что люблю саму себя, тем больше я себя правда люблю? — говорит Джина. — То есть, это конечно, упрощение концепта. Но это помогает, и даже мелочи важны, верно? — Это имеет смысл, — отвечает Намджу. — Типа, я всё ещё как бы ненавижу себя, но это легче терпеть сейчас. Я могу вспомнить какую-нибудь свою черту, которая мне нравится, если задумаюсь об этом. Мне кажется, раньше это у меня едва ли удавалось. — Заметно, — говорит Джина. — Ты выглядишь… Не знаю. Легче. — Как и ты, — говорит Намджу. — Спасибо, — Джина широко улыбается, наморщив нос. Они обсуждают вражду Чимин с Чонён и кризис четверти жизни Тэхён в перерывах между обзорами заказанных Джиной блюд. Намджу раздумывает, следует ли рассказать Джине об осознании Чонгой собственной гомосексуальности, и решает, что было бы нормально посвятить Джину в то, что происходит. Джина, предсказуемо, не может не расчувствоваться, хотя и сама говорила, что Чонга вероятно не гетеросексуальна с того дня, когда Намджу их познакомила. (Скорее всего, потому что Чонга заалела и при виде неё, спряталась за Намджу и не издавала ни звука весь вечер. Бывает, что Джина оказывает такой эффект на окружающих). — Совсем взрослая и сознательная, — вздыхает Джина. — Почему у меня такое чувство, что я вырастила ребёнка? Возможно потому, что она и правда вырастила её, в каком-то смысле. После того, как Намджу познакомила их, Джина взяла Чонгу под своё крыло; родители Чонги были далеко в Пусане, а Джине была свойственна материнская роль. Она помогала Чонге с вещами, о которых Намджу даже не знала, пока они не случались. Они препираются как сёстры-погодки, но очевидно, что Чонга очень доверяет Джине. — Она хорошая девочка, — говорит Намджу. — С ней всё будет в порядке. — Ага, — говорит Джина. — Надеюсь. Надеюсь, она мне скоро скажет. Что может быть эквивалентом развешивания по дому рисунков с радугой? — Я вполне уверена, она догадывается, что ты нормально относишься к гомосексуальным людям, — иронизирует Намджу. — Но она должна знать, — вздыхает Джина. Только когда они оплатили счёт и пробираются к малюсенькой парковке, куда Джина каким-то образом втиснула свою машину, Намджу упоминает свой собственный кризис. — Чонга сказала ещё кое-что недавно, — говорит Намджу. — О гомосексуальности? — спрашивает Джина. — Вообще не об этом, — говорит Намджу. — Помнишь компанию, в которой она проходит стажировку? — Конечно! Они купили все ваши песни. И предложили Чонге сесть на какую-то страшную диету, — говорит Джина. — Демоны. — Ага, это точно, — соглашается Намджу. — Ну так? Что с ними? — уточняет Джина. — Ну, Чонга сказала, что подслушала, как они говорили о том, чтобы пригласить нас работать в качестве продюсеров. И это не кажется маловероятным? Это, на самом деле, очень даже вероятно. — Они в последнее время купили много ваших песен, — замечает Джина. — Вау. Думаешь, они скоро предложат? — Не знаю, — Намджу трёт нос, потому что у неё насморк из-за холода. — Чонга говорит, после Нового года. — Это уже скоро, — говорит Джина. — Так вы собираетесь согласиться? — Я не знаю, — отвечает Намджу, и звучит при этом плаксиво, но Джина не смеётся над ней из-за этого. — Почему нет? — Не знаю, — повторяет Намджу. — Это довольно страшно? Понимаешь, быть независимыми тяжело. — Непредсказуемо, — говорит Джина. — Да, точно, — подтверждает Намджу. — Хочешь прогуляемся ещё чуть-чуть? — спрашивает Джина между делом. — Конечно, — отвечает Намджу. Они проходят мимо куч пристёгнутых велосипедов у автобусных остановок, мимо людей, курящих в переулках и под навесами магазинов. — Это тяжело, но мы привыкли к этому, знаешь? И это здорово, что мы можем писать о чём только захотим, затрагивать любые темы. — Это верно, — говорит Джина. — То есть, ты переживаешь о том, что потеряешь свободу. — Да, — подтверждает Намджу. — Это типа то же, что люди чувствуют в отношении брака, но в этом случае дело не в браке. Ты справишься с этим. — В отношении брака? — переспрашивает Намджу. — Знаешь, у Юнджи есть эта черта, что она упорно остаётся старомодной и, скорее всего, хотела жениться с тех пор, как была ребёнком. Но ты просто хочешь быть с ней всегда рядом, — говорит Джина. — Брак – это… — начинает Намджу. — Я знаю, фальшивый конструкт, выгодный капитализму, — заканчивает Джина. — Может быть, я собиралась сказать, что это возможно, но в далёком будущем, — говорит Намджу. Джина поворачивается к ней и многозначительно моргает. — Что? — спрашивает Намджу. — Ничего, — говорит Джина. — В любом случае. Вы продаёте большинство песен BigHit, да? Или каким-нибудь айдол-группам. — Да, — подтверждает Намджу. — То есть, фактически, у вас уже есть ограничения. Конечно, вы можете писать всё, что хотите. Но продаёте ли вы это? — говорит Джина. — Я не хочу звучать мелочно или грубо. Это отличные песни. — Понимаю, — говорит Намджу. — Они просто серьёзнее, — продолжает Джина. — Думаю, с моей точки зрения, это вроде как… Вы хотите, чтобы люди вас услышали, правильно? Поэтому вам требуется идти на компромисс. — Это логично, — говорит Намджу. — Но тяжело. Есть вещи, о которых я хочу рассказать. — Я знаю, — уверяет её Джина. — И эти вещи важны для тебя. Однако я также думаю, что они настолько значительны, что ты в любом случае найдёшь способ сказать о них. Ты просто не можешь не вкладывать их во всё, что делаешь. Намджу вдруг осознаёт, что всё это время у неё на сердце как будто был камень, когда делает глубокий вздох, и вся его тяжесть исчезает. — Спасибо, — говорит она. Это приятно слышать, особенно от Джины. Джина многое знает о компромиссах: её новая работа – это первая работа с тех пор, как она начала переход, на которой она работает официально. Ей знакомы чувства Намджу. — Всегда пожалуйста, — тихо отвечает Джина. Они идут обратно к машине Джины в тишине. Невзирая на то, какими разговорчивыми бывают Намджу и Джина, им всегда комфортно и помолчать. Смотря сейчас на Джину в её дорогом пальто, в котором она выглядит властной и сильной, Намджу думает о том, как она так громко и ярко стала собой, что это просто поразительно. Намджу гордится ей, и сама чувствует себя лучше; светлее и сильнее. Когда она добирается до дома, Юнджи валяется на диване, всё ещё в куртке и спрятав лицо в сгибе локтя. Она притворяется, что спит, пока Намджу подкрадывается к ней, но Намджу видит, как уголки её губ изгибаются в улыбке. Намджу прыгает на неё, хлопнувшись плашмя сверху. Юнджи драматично издаёт звук страдания. — Ай, твои локти! Ты меня убьёшь! — Никогда, — говорит Намджу. Юнджи обнимает её, несмотря на собственные стенания. — Как дела у Джины? — спрашивает она. — Хорошо, — говорит Намджу. — Она отлично справляется на работе. Она не делает её несчастной, и там ценят её труд, поэтому это уже в несколько раз лучше всех её прошлых работ. — Я рада, — говорит Юнджи. — Как ты? — спрашивает Намджу, пробираясь руками под спину Юнджи, чтобы обнять её за талию. — Работа длилась вечность, у меня болят ноги, я устала, — жалуется Юнджи. — Ты уже поела? — мямлит Намджу практически в грудь Юнджи. — Да, — Юнджи кивает в сторону грязной тарелки на полу рядом с диваном. — Бедная сонная Юнджи, — в шутку говорит Намджу воркующим голосом. — Фу, ужасно, — Юнджи мягко поглаживает затылок Намджу. Она всегда бывает уставшей в такие дни, как сегодня, когда ходит на терапию, а потом сразу бежит на свою смену на работе. — Хочешь я сниму с тебя куртку? — спрашивает Намджу. — Я хочу стать одним целым с диваном, — Юнджи сдвигается с места и шевелится, чтобы подняться. Намджу аккуратно поднимается с неё, чтобы Юнджи смогла переместить себя в сидячее положение, а потом помогает ей снять куртку и обувь. — Так лучше, — вздыхает Юнджи и падает обратно. Намджу снова залезает на неё сверху, тыкается носом в её шею и оставляет поцелуи на её горле. — Твоя рука у меня на груди, извращенка, — говорит Юнджи. — Это что, теперь преступление – думать, что ты очень красивая, и хотеть тебя потрогать? — говорит Намджу. — Может быть, — Юнджи указывает пальцем на свои губы: — Поцелуй сюда. — Поняла, — говорит Намджу. Они долго целуются; Намджу растянулась на Юнджи. Они поворачиваются так, чтобы лежать нос к носу, Юнджи цепляется за руки Намджу, чтобы не соскользнуть с их маленького дивана, а потом они каким-то образом вдруг двигаются снова, и теперь уже Юнджи лежит на Намджу, одной рукой сжимая её футболку, а другой — гладя её шею. Её пальцы перебирают короткие волосы на затылке Намджу. Им ничего не нужно делать, прежде чем пойти спать, поэтому они целуются лениво, сначала кратко, потом с большим значением; рот Юнджи открывается шире и шире, она случайно ударяется своим тазом о тазовые кости Намджу, когда толкается бёдрами наверх, обхватив ими чужую ногу. — Так вот оно как, — говорит Намджу. — Заткнись, — ворчит Юнджи со сбившимся дыханием. Намджу любит её: её низкий хриплый голос, глухие удары её грудной клетки, её красное лицо. Она скользит ладонями под рубашку Юнджи и поднимает резинку спортивного бюстгальтера над её грудью. — Ты растянешь его, — ноет Юнджи, но её дыхание прерывается, когда Намджу проводит пальцами по её соскам. — Окей, хорошо, — выдыхает она. — Эм-м. Дай я просто… Дай я сниму это. — Может быть, нам сменить локацию? — спрашивает Намджу. — Да, — очень быстро отвечает Юнджи. Кровать холодная и сырая, когда Намджу растягивается на ней, но Юнджи седлает бёдра Намджу, и она тёплая. Она нащупывает руки Намджу, переплетает их пальцы и прижимает их ладони к простыням, а потом наклоняется, чтобы поцеловать в центр её грудной клетки. Бёдра Намджу непроизвольно вскидываются, когда Юнджи берёт один из её сосков в рот, но вес Юнджи удерживает её, заставляет ёрзать на месте. Из-за новых песен, написание которых они собирались начать, и дополнительных часов, которые Юнджи приходилось работать из-за приближающихся праздников, уже около двух недель у них не было ночей, когда кому-либо из них не нужно было бы вставать рано на следующее утро. Намджу чувствовала себя подростком, особенно тогда, когда оставалась одна в квартире, пока Юнджи была на работе. Как-то она мастурбировала вместо того, чтобы работать, и в её голове тогда застряли звуки, которые Юнджи издаёт во время куннилингуса; Намджу не могла перестать думать об этом с того самого дня. О звуках, о том, как она в такие моменты может чувствовать напряжение и дрожь ног Юнджи под своими пальцами, как иногда Юнджи хватает её за волосы и направляет туда, где ощущения лучше всего, как она толкается бёдрами о язык. — Я очень, очень хочу сделать тебе куни, — бормочет Намджу, путаясь пальцами в волосах Юнджи. — Хм-м, — мычит Юнджи в шею Намджу. — У меня никаких возражений. — Отлично, — говорит Намджу и переворачивает их так, чтобы Юнджи лежала на спине. Она широко улыбается, хватая ртом воздух. — Я буквально не могла перестать думать об этом. О тебе. Ты такая горячая. — Может быть, — по шее Юнджи ползёт румянец. — Это так, — говорит Намджу, и проводит руками по бёдрам Юнджи, по месту между её тазом и животом (из-за чего Юнджи поёживается), по бокам и груди. Юнджи чувствительная, хотя и пытается вести себя так, как будто это не так; изображает равнодушие, пока не теряет возможность скрывать удовольствие. — Да, конечно, — говорит она с безразличием, но потом Намджу нежно прикусывает мягкую розовую кожу возле её соска, и она издаёт забавный писк. Боль от ногтей, которыми Юнджи впивается в её плечи, пока Намджу оставляет дорожку поцелуев по её животу, заставляет желание в животе Намджу стать тяжелее. — Чёрт, — говорит Юнджи, когда Намджу смыкает зубы на нежной коже внутренней стороны её бедра и оставляет тёмные отметины. Одной рукой Юнджи хватает волосы Намджу, и резкая вспышка боли от её пальцев заставляет Намджу слегка дёрнуться. — Чёрт, чёрт, дотронься до меня ртом, пожалуйста. У неё перехватывает дыхание, когда Намджу делает это. Возможно, потому что Намджу дразнит её сначала: нежно лижет. Возможно, потому что она тоже об этом думала. В любом случае, это ужасно горячо, и она безумно мокрая; по позвоночнику Намджу пробегает дрожь. Намджу чувствует, как сама становится мокрее, когда Юнджи издаёт податливый звук и снова тянет её за волосы. Намджу могла бы заниматься этим вечно, пока у неё не сведёт челюсть. Её запах, то, как Намджу приходится придерживать бёдра Юнджи, чтобы она могла войти под подходящим углом, то, какое всё тёплое и мягкое – это всё так хорошо. Намджу кажется, что в неё прямо сейчас бы мог войти большой страпон Юнджи без какой-либо подготовки – настолько она возбуждена, хотя на самом деле она и знает, что они уже однажды пытались провернуть такое и для Намджу это слишком. — Больше, — просит Юнджи. — Больше! Пальцы, пожалуйста? В неё легко входят два пальца, и она толкается бёдрами вверх и вниз, а потом тает, когда Намджу просто оставляет их внутри, давая ей почувствовать их тяжесть внутри себя. Когда Намджу начинает двигать ими, кратко и быстро, её живот напрягается, а спина выгибается на матрасе. — Ах, а, хорошо, — она хватает ртом воздух. Она такая горячая, скользкая и растянутая вокруг пальцев Намджу, что Намджу не может не издать стон, когда Юнджи сжимается. Её таз вскидывается ближе к лицу Намджу из-за ощущений, и она ударяется пяткой о бедро Намджу, когда случайно дёргает ногой. — Прости, прости, — она говорит сквозь зубы. — Просто… Ох, чёрт, — Намджу сгибает пальцы и трёт. — Чёрт, чёрт. Намджу бросает взгляд наверх, видит, как Юнджи напряглась, замирает, облизывает клитор Юнджи и отодвигается. — Иди в жопу, — рычит Юнджи. — Злодейка, в следующий раз я сделаю с тобой так же. — Переживёшь, — говорит Намджу. — Наверное. — Какая самоуверенность, — говорит Юнджи. — Дай мне уже кончить, я умираю. — Скажи «пожалуйста», — издевается Намджу. Юнджи толкается бёдрами на пальцы Намджу. — Окей, ладно, — соглашается Намджу. — Отлично, — Юнджи гладит Намджу по голове. — Хорошая девочка. Она самодовольно улыбается: она знает, как Намджу нравится, когда её так называют. Намджу издаёт недовольный горловой звук, притворяясь, что её желудок вовсе не сделал кульбит, и снова устраивается между ног Юнджи. В следующий раз, когда она доводит Юнджи до черты, она продолжает двигаться, прижимает язык к клитору Юнджи так, как она больше всего любит, и смотрит, как та дрожит, изгибается и извивается во время оргазма. Намджу не останавливается до самого конца, поднимается, чтобы поцеловать Юнджи, потому что она любит целоваться, и Юнджи издаёт звуки удовольствия в её рот. Намджу чувствует, как она всё меньше и меньше сжимается, замирая вокруг её пальцев и успокаиваясь. Глаза Юнджи сверкают в жёлтом свете лампы, когда она откидывается на подушку. Намджу отпускает её, останавливается на секунду, чтобы посмотреть на неё; они обе тяжело дышат, мокрые, потные, с кружащимися головами. Она такая красивая, её губы – блестящие и искусанные, и она смотрит на Намджу широко-раскрытыми глазами с такой нежностью, что это просто невыносимо. — Я люблю тебя, — Юнджи хватает Намджу за затылок и втягивает её в ещё один поцелуй. — Я тебя тоже, — говорит Намджу между поцелуями, и она чувствует тяжесть, разрастающуюся внизу её живота, и напряжение, ползущее по её позвоночнику и загривку. Это напряжение, но оно приятное: это напряжение из-за выражения в глазах Юнджи, её света и тепла, того, как тело Намджу пульсирует, желая разрядки. Юнджи просовывает ногу между бёдрами Намджу, и, всего лишь потеревшись о неё, она кончает так быстро, что Юнджи смеётся над ней, называя школьницей. — Не моя вина, что ты такая горячая, детка, — притворно елейным голосом отвечает Намджу. — Так мило с твоей стороны, — Юнджи притворяется, что смахивает слезу. — Может быть, тогда самая лучшая милейшая девушка принесёт нам полотенце? — Ты себя имеешь в виду? — говорит Намджу. Юнджи пристально смотрит на неё: — Я устала. — Я знаю, солнце, — говорит Намджу, убирает чёлку с её лба и уходит в ванную, чтобы взять полотенце. Юнджи засыпает сразу же, как только они выключают свет, кожа к коже Намджу. Она всё ещё пахнет так, как будто её помыли пятью видами ароматичного мыла, но Намджу всё равно прижимает её близко к себе. У Намджу уходит некоторое время на то, чтобы уснуть. Она думает о том, как они с Юнджи впервые переспали, ещё тогда, когда были друзьями – соревнующимися во всём (что очень странно сейчас), но увлечёнными друзьями, каким-то образом остающимися рядом несмотря на большой город. Они постоянно были голодными и мечтали о спокойствии хотя бы на пару часов. Она думает об их первой квартире, когда они ютились в одной малюсенькой комнате, которая служила им студией, и пили много алкоголя, хотя и не так много, как их соседи по квартире. Их соседи становились злыми, будучи пьяными, и Юнджи и Намджу предпочитали прятаться в своей комнате, тихие и несчастные. Она думает об их ссорах, как они ругались друг с другом, потому что были слишком близко, слишком уставали; они шли к цели, которая казалась всё более и более серой, неясной и бессмысленной. Юнджи всегда удавалось разглядеть то, что Намджу пыталась прятать под маской, и потому они жили буквально друг на друге, не отходя ни на шаг, сталкиваясь друг с другом, когда мир казался слишком маленьким. Боже, она любит её – и любила ещё тогда, когда они обе плакали в противоположных концах их мизерной комнаты, притворяясь, что не замечают слёз друг друга. Когда они едва смогли наскрести денег на запись в студии, получив работу от знакомых друзей, и большую часть времени почти неосознанно подрывали свою же работоспособность. Когда они в конце концов посмотрели друг на друга и начали смеяться до колик в животе, потому что их разочарование и гнев внезапно показались им ужасно глупыми, а потом за оставшиеся пару часов взялись за работу и написали первую проданную ими песню. Когда Юнджи однажды пришла на полтора часа позже, чем должна была, вся промокшая и с пакетами еды навынос в обеих руках. — Прости, что не позвонила, — сказала она, и Намджу помнит, что это был тот месяц, когда её телефон сломался и у них не было денег на новый. — Я могла либо поехать на автобусе, либо купить еды, и я выбрала это. Это было всего одно блюдо, и они разделили его, сидя в позе лотоса на полу спальни. Юнджи была одета в большой тёплый свитер Намджу и замотана в одеяло, пока не перестала дрожать от холода. Намджу чувствует, как Юнджи дёргается во сне. Когда она бодрствует, то пытается выглядеть выше, передвигается забавной походкой, расправив плечи как можно шире, потому что хочет казаться больше; но, когда она спит, она маленькая. В глазах Намджу всё подёргивается дымкой, и она засыпает, не осознавая этого, а просыпается следующим утром с Юнджи, во сне пускающей слюни на её плечо. Намджу думает, что это лучшее пробуждение в мире, а потом засыпает снова.***
— Ты не чувствуешь себя странно из-за того, что вы едете к родителям? — спрашивает Хоби, свесившись с дивана. Квартира Намджу и Юнджи ближе к танцевальной студии, чем её собственная, и в последнее время она стала заходить к ним на достаточно длинных перерывах между занятиями. Обычно она просто оставалась в небольшой подсобке в студии, но Чжебом, один из танцевальных инструкторов, который был до ужаса цисгендерным и гетеросексуальным, стал недавно совсем невыносимым. — Разве вы не только что ездили к ним? — Это странно, — подтверждает Намджу. — И да, мы ездили на Чхусок. — Вау, — Хоби плюхается на подушку дивана и снимает блокировку телефона изящным взмахом. — Я знаю, — говорит Юнджи, выходя из спальни и пробегаясь пальцами по волосам. — Хоби, эти серёжки слишком гетеросексуальны? — Нет, нормально, — Хоби бросает на неё взгляд поверх телефона. — Усиление гомосексуального эффекта специально для родителей. Супер. — Спасибо, — говорит Юнджи. Они уже встречались больше года, когда Намджу познакомила Юнджи с родителями, и Юнджи тогда надела клетчатую рубашку и ботинки Dr. Martens и заставила Намджу сделать ей андеркат. Она потом несколько месяцев ныла и причитала, что ей придётся отращивать волосы, но Намджу должна признать: это того стоило. Было забавно увидеть лица родителей, когда те поняли, что их дочь лесбиянка не только в теории, но и на практике. Однако, в последнее время их отношения стали лучше. Намджу боится перед сегодняшним вечером совсем чуть-чуть. Её родители живут в хорошей просторной квартире недалеко от национального кладбища, всё той же, в которой росли Намджу и её сестра. Намджу помнит, как говорила родителям, что будет учиться, а сама гуляла по кладбищу, смотря на имена на надгробиях, пчёл, цветы, прудики и деревья, думая обо всём и ни о чём. Им с Юнджи нужно немного пройтись, чтобы добраться от остановки до дома. Ветер колючий; вместо влажного он теперь неласковый и холодный, жалящий. Юнджи дрожит и скрещивает руки на груди. Квартира родителей тёплая и сухая, и мама Намджу обнимает их обеих после того, как они сбрасывают обувь и куртки. — Твоя сестра на учёбе, но скоро придёт, — говорит мать Намджу. — А, она ведь уже выпускница, да? — говорит Намджу. — Она, должно быть, в большом стрессе сейчас. — Это так, — подтверждает мама. — Но она справится. — Да, я знаю, — говорит Намджу. Университет – это для них напряжённая тема разговора, и они не поднимают её; они приветствуют отца Намджу и плавно двигаются дальше. — Девочки, если вы хотите пройти на кухню, я ещё не совсем закончила с обедом. Я медленнее двигаюсь после того, как переболела гриппом, — говорит мама Намджу, и, хотя ей немного неловко, она порхает дальше, а они, естественно, проскальзывают на кухню. Даже Юнджи выглядит относительно расслабленной, хотя её кошачьи глаза обегают комнату, как будто на всякий случай ища пути отступления. — Я могла бы помочь, если хотите, — предлагает Юнджи своим низким серьёзным голосом. — Ах, это было бы замечательно, — соглашается мама Намджу. — Намджу готовка никогда не давалась. — Я работаю над этим! — говорит Намджу. — Ты хочешь сказать, что теперь знаешь, какой стороной ножа нужно резать? — спрашивает Юнджи. — Я знаю, какой стороной ножа нужно резать, — говорит Намджу. Когда она училась в школе, она ненавидела помогать на кухне. Частично потому, что это было символом того, что она ненавидела в своей принадлежности женскому полу. Она видела, как её мама приходила с работы и готовила ужин, а её папа приходил с работы и включал телевизор. Вместо этого она погребала себя под горами домашней работы, и её мама не возражала. Юнджи справляется на кухне, отчасти потому, что её мама была куда более традиционных взглядов и настояла на том, чтобы научить Юнджи готовить, но ещё и потому, что Юнджи практичная, и ей нравится быть независимой. — Вот тебе не стыдно быть взрослым человеком, который даже не может сварить рис, — однажды сказала она Намджу. И хотя Намджу тогда привела довольно хороший аргумент об ограниченных возможностях, ментальном здоровье и о том, как важно не оценивать людей по их способности функционировать, как «нормальные» взрослые должны (на что Юнджи ответила: «Может не будешь использовать людей с ограниченными возможностями, чтобы доказать свою точку зрения, задница»), на самом деле, не было никаких причин того, что Намджу не умела готовить, кроме как её нежелания тратить время на то, чтобы научиться этому. Ретроспективно, они обе повели себя нечутко в той ситуации, но Намджу рада, что научилась готовить. Приятно иметь возможность накормить близких людей и знать, что можешь устроить себе неплохой ужин при наличии нужных ингредиентов. Намджу дают задание нарезать овощи кубиками и помешивать содержимое кастрюли, и это неожиданно здорово – слышать, как её мама и Юнджи практически свободно переговариваются, и чувствовать знакомые звуки и запахи готовящейся еды. Ужин проходит мирно. Сестра Намджу приходит домой, и в качестве приветствия атакует её захватом шеи; Намджу называет её «засранкой», а Юнджи хихикает. Они с Юнджи проводят ужин, словно сговорившись, что максимально опозорят Намджу, и даже отец Намджу радушен и дружелюбен. После ужина сестра Намджу уходит делать домашнее задание, а отец включает телевизор, и Юнджи спрашивает: — Вам помочь с посудой? Это наполовину вопрос, наполовину – утверждение. — Было бы отлично, — говорит мама Намджу. Они вместе убирают со стола, составляя тарелки на кухонную столешницу. — Ты же из Тэгу, милая? — спрашивает мама Намджу. — Ага, — подтверждает Юнджи, хотя Намджу знает, что её мать уже задавала Юнджи этот вопрос. — Вы собираетесь съездить туда на Новый год? — говорит мама Намджу. — Эм. Нет, — Юнджи звучит немного натянуто и слезливо, и это незаметно для её матери, но сама Намджу сразу это слышит. — Билеты на поезд не очень дорогие, — говорит мама Намджу. Юнджи издаёт звук, который ничего особенно не значит. — Если вам нужна помощь с деньгами, — начинает мама Намджу, но Юнджи машет руками: — Нет-нет-нет, всё в порядке, — говорит она. — Нам это не составит труда, — продолжает мать Намджу. — Мам, — низко говорит Намджу, пытаясь передать, что лучше оставить эту тему, но её мать уже повернулась от раковины к Юнджи, войдя в режим готовности решить все проблемы. — Правда, не составит, — начинает она, но останавливается, видя напряжённые плечи Юнджи и замечая, как она трёт глаза. Намджу поглаживает Юнджи по спине, чувствует, как та глубоко втягивает носом воздух. — Прости, — извиняется мама Намджу и стоит, опустив руки, словно вспоминая все прошедшие праздники, когда она не звонила Намджу, а Намджу не звонила ей. — Всё нормально, я в порядке, — говорит Юнджи, и Намджу слышит, что она пытается не заплакать. Она всегда легко начинала плакать, но это всего лишь значит, что до этого у неё было много опыта в сдерживании слёз. Она делает ещё один глубокий вдох и выпрямляется, поднимая подбородок. — Я не общаюсь с родителями, — говорит Юнджи. И они стоят посреди кухни, рука Намджу лежит у Юнджи на талии, и Юнджи честная и сильная, а мама Намджу не говорит, только слушает, и Намджу чувствует, как что-то меняется; как будто точки становятся одной линией. — Да, — продолжает Юнджи. — Я не говорила с ними с тех пор, как переехала сюда. Всё в порядке. — Ну, — начинает мама Намджу. Юнджи прерывает её; её скулы напряжены: — Всё правда нормально. Мама Намджу вытирает руки о свои штаны. — Не нормально то, что они поступают так с тобой, и они пожалеют об этом. Если не сейчас, то однажды – точно. Но, милая, у тебя всё будет хорошо. Юнджи кивает. Говорить такое – это немного самонадеянно со стороны матери Намджу, потому что она никогда не испытывала ничего подобного сама, но это мило с её стороны. — Да, я думаю, будет, — говорит Юнджи. Она звучит так, как будто уже знала это. Они возвращаются к мытью посуды, говоря о менее серьёзных вещах; мама Намджу вводит её в курс событий жизней старых друзей семьи. Их визит затягивается, но не катастрофически. Просто в конце концов, когда они уходят, Намджу устала, и она знает, что Юнджи тоже. Мама Намджу крепко обнимает Юнджи на прощание и говорит ей звонить в любое время. Это странно, потому что Намджу не чувствует, что её отношения с матерью такие же, какими они были раньше, как будто в них что-то сломалось, что никогда не будет налажено. Намджу больше волнуют чувства Юнджи, чем её мамы, даже если это и делает её ужасной дочерью. Она ощущает моментные гнев, зависть, горечь, что только у её матери был выбор, когда помириться, но всё же Намджу рада, что это произошло; она знает, что её мать пытается и сожалеет о прошлом. У Намджу тоже есть сожаления, и потому она на время закрывает глаза на всё плохое. — Это было эмоционально, — бормочет Юнджи, когда они садятся на автобус, предлагая Намджу один из наушников. — Да уж, — соглашается Намджу и берёт его. На следующий день они описывают поход в гости для Хоби и Чимин, сидя у микроволновки танцевальной студии в ожидании, пока вода для лапши закипит. — То есть, всё было странно, но хорошо, — заключает Хоби. — Это здорово, что она не вела себя так, как будто это ты виновата в проблемах с родителями, — говорит Чимин. — Может, это буквально минимум, но всё же. — Ага, — соглашается Юнджи, доставая кружку кипящей воды из микроволновки. — Ладно, кто первый? — Чимини, пожалуйста! — Чимин тянется ладошками к кружке. — Она очень горячая, — останавливает Юнджи. — Притормози. — Мне просто нужно поторопиться, чтобы успеть поесть до того, как появится вор обедов, — Чимин натягивает концы рукавов свитера на ладони и осторожно берёт воду (это одна из самых милых вещей, которые Намджу когда-либо видела). — Да я говорю вам, — шипит Хоби. — Это Чжебом… — Лёгок на помине, — говорит Юнджи и прячется за Намджу, как она обычно делает, когда объявляются люди, которые ей не нравятся. — Привет, — говорит Чжебом, кидая сумку. — Что делаете, дамы? — Ничего, — говорит Чимин самым гадким елейным голосом. — Едим рамён, — говорит Хоби. — Увлекательно, — ухмыляется Чжебом. — Угадайте, что произошло у вашего любимого коллеги? — Он не мой любимый коллега, — бормочет Юнджи. — Что? — спрашивает Чимин с набитым ртом. — Я прошёл прослушивание в крутой компании, — говорит он. — В какой? — интересуется Намджу. Хотя Чжебом и придурок, ей правда любопытно. — Не скажу, — отвечает Чжебом, и Намджу, кажется, забыла, что ухмылка обычно не сходит у него с лица. Она не большая любительница драться, но, возможно, была бы не против ударить его. — Я всё равно отказал им, — пожимает он плечами. — Ты отказал им? — переспрашивает Хоби. — Да, бро, — говорит он. — Творческое самовыражение, вся фигня. Я бы лучше спрыгнул с крыши. Я прошёл прослушивание по приколу, знаете? — Звучит, как довольно стрессовое развлечение для выходных, — замечает Хоби. Он снова пожимает плечами: — Я не переживал. Блин, представьте делать всякую бредовую хрень по приказу. Я слишком стар для этого дерьма. Хоби отстранённо хмыкает. — Каждый вертится, как может, — говорит Намджу. — Ни за что бы не подписался на это. К тому же, носить макияж и вот это всё? Я же не гей, — говорит Чжебом. — Всё равно, что продаться. — Думаю, Намджу имела в виду, — встревает Юнджи, выступая из-за спины Намджу. — Иногда тебе приходится идти на компромисс, чтобы найти аудиторию для своего творчества. Но вряд ли ты можешь понять такой сложный концепт, раз думаешь, что существует какая-то связь между ношением макияжа и гомосексуальностью. — Ох, жесть, — радостно шепчет Чимин. Слышать изо рта Юнджи то, над чем размышляла сама Намджу, странно. — Ой, привет, Юнджи, — Чжебом закатывает глаза. — Просто хочу заметить, — говорит Юнджи. — Кто сейчас смотрит на то, как ты танцуешь? — Юнджи, — предупреждающе шипит Хоби. — Прости, Хоби, — говорит Юнджи. — Мне кажется, это просто – называть людей продажными, хотя сам не пытаешься ничего добиться. Ты участвуешь в конкурсах? Состоишь в танцевальных группах? Где-нибудь выступаешь? — это всё риторические вопросы: Чжебом работал в школе год, и он достаточно часто шатается вокруг, пока Юнджи и Намджу в комнате отдыха, чтобы они знали, что он за человек. На данный момент, ответ на все эти вопросы – «нет», и Юнджи знает это. Её ноздри раздуваются от гнева, а зубы стиснуты. — Слушай, — говорит Чжебом. — Я просто сказал, что всё это дерьмо, которое делают айдолы – это тупо. У меня всё отлично. Мне не нужен профессиональный совет от какой-то лесбухи. Они все замолкают на секунду. Не то, чтобы они никогда такого не слышали, но всё же, они затихают. — Иди домой, — Хоби ставит на стол свою чашку рамёна. — Что? — говорит Чжебом. — Ты меня слышал, — отвечает Хоби. Иногда Намджу забывает, какой страшной она бывает, когда злится, потому что она правда пытается оставаться радостной и позитивной. Сейчас же она расправляет плечи и делает шаг в сторону Чжебома, и Намджу вспоминает. — Иди. Домой, — говорит Хоби, медленно и с расстановкой. — У меня ещё занятия, Хосук, расслабься, — говорит Чжебом. — Прости, Юнджи. И вы все тоже, типа. — Нет, — возражает Хоби. — Иди домой, и даже не думай приходить сюда завтра. Здесь кругом дети, и это должно быть местом, где они чувствуют себя в безопасности, а не могут услышать такое. — Ты увольняешь меня? — Чжебом издаёт смешок в неверии. — Именно, — говорит Хоби. — Можешь думать, что ты здесь всем заправляешь, Хосук, но это не так, и ты не можешь меня уволить, — говорит он. — А теперь, прошу прощения, мне нужно вести занятие. — Нет, не нужно, — Хоби делает ещё шаг. — Эта школа не принадлежит мне, но на данный момент, я, во всех смыслах, заправляю всем. Ты знаешь, что миссис Чой появляется едва ли два раза в неделю. И думаешь, люди отдают сюда детей на обучение ради тебя? Нет, — она улыбается уголком губ. — Люди приходят сюда ради меня. И это не самомнение; это факт. — Разумеется, Хосук, — говорит Чжебом, но всё равно сдвигается с места, чтобы поднять свою сумку. — Ты знаешь, что я права, — говорит Хосук. — И, кстати, миссис Чой пригласила меня работать в качестве её партнёра. Она собирается дать мне право нанимать и увольнять. Я не вступаю в должность следующие пару недель, но практика не помешает. — Знаешь, что, — говорит Чжебом. — Катись к чёрту. Ведёшь себя так, как будто ты такая великая, потому что можешь что? Брать на работу танцоров в эту дерьмовую школу? — Да, — подтверждает Хоби. — Ты серьёзно будешь вести себя так? Типа, твоя тупая подружка трепала языком, и… — А ты серьёзно будешь говорить мне сейчас это? — Хоби скрещивает руки на груди. За одно плечо Намджу держится Юнджи, а за другое её щипает Чимин. Хоби продолжает. — Ты знаешь, что ты сказал. Каким-то образом, людям обычно удаётся вести споры без того, чтобы назвать кого-нибудь «лесбухой». Как, например, делаю я, хотя у меня есть все права на то, чтобы говорить слово «лесбуха», потому что я ей являюсь, — она машет ему рукой, и легко щебечет: — Конец разговора. Пока! — Иди к чёрту, — Чжебом забрасывает сумку на плечо и вылетает из комнаты. — О, боже-е-е, — тянет Чимин и ещё сильнее щипает Намджу. — Простите, ребят, — морщится Хоби, потому что как бы классно это ни было, когда ты закрываешь глаза на подобные вещи, то это легко и быстро, а когда затягиваешь разговор – это долго и больно. Они все знают, каково это, но в этот раз главный удар на себя взяла Хоби. — Ты такая крутая, Хоби, — Юнджи широко улыбается и буквально виснет на плече Намджу. — Прощай, гетеросексуальный Чжебом! — довольно говорит Чимин. — Подожди, ты будешь партнёром здесь? — спрашивает Намджу. — Вроде того, — Хоби застенчиво трёт шею. — Типа, миссис Чой очень занята своим малышом и Джису, и после операции на колене она уже не танцует так, как раньше. Поэтому она думала о том, чтобы оставить себе часть управления, связанную с бизнесом, и отдать мне практическую часть работы. — Хоби! Это так здорово, — восклицает Намджу. — Я очень рада, — признаётся Хоби, и она почти что светится. — Я хочу сколотить танцевальный коллектив, начать участвовать в соревнованиях. — У тебя получится, — заверяет Юнджи. — Ты, как бы, уже и так управляла здесь всем, поэтому я не удивлена, но я очень рада, что теперь это официально, — говорит Чимин. — И ты смогла избавиться от Чжебома раз и навсегда. — Технически, у меня пока нет права нанимать и увольнять, — признаётся Хоби. — Но ему это необязательно знать. И он уже давно ходит по тонкому льду у миссис Чой. Он сказал что-то странное девочке из младшей танцевальной группы о том, что ей нужно похудеть, и, слава Богу, миссис Чой сделала ему замечание, но всё-таки это не тот человек, какого я бы хотела иметь в преподавательском составе. — Так горжусь нашей Хоби, — вздыхает Чимин. — Но всё же, раз тебе сейчас нужно идти вести урок Чжебома, я могу забрать твой рамён? — Блин, — ругается Хоби, запихивая лапшу в рот. — Ни за что! Мне нужна подпитка, а то я буду ворчливой. — Оу, — дуется Чимин. Она вытягивается на одном из древних пластиковых стульев, разбросанных вокруг потёртого раскладного стола. Намджу наблюдает за тем, как Хоби превращается в ураган, пытаясь доесть лапшу и переодеть футболку к началу занятия. Намджу очень гордится ей; гордится тем, что она решительно намерена создать для своих учеников безопасное пространство. Хоби, считай, выросла, постоянно болтаясь в танцевальной студии её города. Вне школьного времени, ещё с тех пор, как она была совсем маленькой, родители оставляли её там утром и забирали только тогда, когда уже было темно, если вообще не забывали про неё. В таких случаях ей приходилось просить кого-нибудь, чтобы её довезли до дома. Она проводила в студии как можно больше времени, помогая со всем подряд: с преподаванием, звонками в офисе, уборкой в комнате ожидания и раздевалке, мытьём больших зеркал в классах. Хоби было нелегко. Когда она была ребёнком, она оставалась на танцах на целый день с одной бутылкой для воды и без каких-либо денег на обед, даже без упакованного обеда, потому что холодильник в её доме всегда был пустым. Пока она росла – с напряжением сфокусированная на цели, коротковолосая, совершенно равнодушная к мальчикам – её родители только ещё больше теряли к ней интерес. В повседневных разговорах она выставляет это так, будто это была её вина, будто всё было не так плохо, даже в общении с друзьями, которые хорошо её знают. В последнее время она стала винить себя меньше, смотреть в будущее – больше. Когда Намджу встретила её впервые, она была солнцем, пытающимся пробиться сквозь тяжёлые серые тучи. Сейчас из неё выплёскивается безграничный свет. Хоби убегает, высунув на прощание язык, за то, как они заулюлюкали и закричали, когда она скинула с себя старую футболку, чтобы переодеться в свежую. (Юнджи даже полезла в карман за мелочью, полученную на днях в виде сдачи во время оплаты кофе наличными, и, найдя её, бросила в сторону Хоби). Втроём они устраиваются у стола с рамёном в руках. — Что ж, — говорит Чимин. — Звучит так, как будто ты изменила своё мнение насчёт айдолов, а, Юнджи? Я точно слышала раньше из твоих уст слова «отсутствие творческой свободы». — Не знаю, — мямлит Юнджи. — Он просто действовал мне на нервы. Чимин откидывается на спинку стула и улыбается. Она наблюдательная, и всегда видит Юнджи насквозь, когда та врёт. — Я расскажу тебе позже, — говорит Юнджи. — Оу-у, — ноет Чимин. — Юнджи-онни, не могу поверить, что ты хранишь от меня секреты, — она выпячивает нижнюю губу и смотрит на Юнджи так, как будто она в пяти секундах от того, чтобы заплакать. Юнджи издаёт недовольный звук и смотрит на свою чашку рамёна так, как суровые персонажи в фильмах смотрят на стакан с виски. Она бросает взгляд на Намджу, та расплывается в улыбке в ответ. — Хорошо, расскажу сейчас, — смягчается Юнджи. — Ура! — ликует Чимин. Юнджи выкладывает всё, пока они доедают лапшу. — Это фантастика, — Чимин сжимает руку Юнджи. — Я так счастлива за вас, очень-очень надеюсь, что всё сложится. А если они будут плохо к вам относиться… — она сужает глаза и трясёт в воздухе кулаком. — Спасибо, Чимини, —говорит Юнджи. — Вы заслужили это, — продолжает Чимин. — Вы упорно трудились. Ваши песни хорошие, этой компании повезло, что вы у неё есть! Щёки Намджу, кажется, горят. Она уверена, что её лицо пунцовое – то, как Чимин сваливает похвалу на людей, которых любит, всегда оказывает на неё такой эффект. — Кстати, раз уж заговорили про упорный труд, — Юнджи закидывает пустую пачку из-под рамёна в мусорную корзину идеальным броском. — Да знаю я, знаю, — вздыхает Намджу. — Вы занимаетесь тем, что любите, — говорит Чимин, упираясь подошвой ботинок в ногу Намджу и толкая её. — Какое неуважение посреди бела дня, — Намджу нехотя поднимается. Чимин забрасывает ноги на сиденье стула, покинутого Намджу: — Это называется стимул к самосовершенствованию. — То, зачем и нужны друзья, а? — говорит Юнджи.
