Гори оно Питерским пламенем

Пусто. Внутри, снаружи — неизвестно. По крайней мере она никого не слышала и ничего не чувствовала кроме ломки и пульсирующей головы. Тело едва функционировало, словно кто-то снова отнял контроль. Что-то неведомое пробудило и этот день. Который начался с осознания, что полночи она провела буквально на полу, а после, утерев высохшие от слез глаза, поняла, что изрядно превозмогла вершину страданий, и выше уже некуда, только падать. Или провалиться в сон. Чтобы он не успел ввести ядом под кожу, двери снова заблокированы не просто так. Воздух запертого этажа давит на легкие своими решениями. Переменчивыми и непостоянными, как и сам их хозяин. Маски этого маскарада меняются ежедневно, каждый раз что-то новое. Порядком ей начало это надоедать. Словно она — тот самый заключенный, больной на голову, к которому по очереди являются хорошие-плохие доктора. С целями такими же разными, как и они сами. Со способами лечения — язык не поворачивается сказать — спасения, тоже разноименными. В этом танце и сам ведущий запросто кончит тюрьмой или больничными стенами. Как скоро, от нее не зависит. Она не хочет прикладывать к этому руку. Не склоняясь к выбору воздуха для города и дыхания для себя самой. Сложно понять, что со всего этого прошло не внушительное время — чуть больше недели. Повороты, окатывающие то огнем, то водой, натворили слишком много. Размеренность и ощущение, что хоть что-то остается неизменным, пропали в пропасти другого измерения. Привычные вещи затянуло в ту же черную дыру. Все звучит как сквозь воду, лишь фоновым плеском и бульканьем. Например, не привлекалась к ответственности работы она по ощущениям сроком в три раза дольше, чем прошло на самом деле. Хотя, когда ты сам себе хозяин, то вопрос увольнения довольно относительный. Этим попросту некому, да и незачем заниматься. Когда в последний раз она смотрелась в зеркало, почти растрескавшееся от прекрасного-после-слезного вида — сказать, (тем более) припомнить было сложно. Когда девушка в принципе в последний раз занималась хоть чем-то, смахивающим на повседневность. Позволить узнать себя в отражении было роскошью. С обратной стороны клевало что-то сродне с опустошенным меркнувшим светом. Да и это не зеркало, а портрет. На его поверхности писали явно бледно грязными красками, размашисто и с разводами. Еще не чистый лист, а только холст, с которого старательно стирали грязные пятна. Ледяная вода по щекам жжет так же, как огонь, стекая по шее, ключицам, не стирая маленького багрового пятнышка, схожего со шрамом. Не болит, но память об этом запечатывает глубоко, изнутри. Побродив по изоляционной пустоши, доступнового во всех позволениях — целого этажа, оказалось, тут даже есть кухня. И что и ванная — просторная, в два раза больше ее. Она не знала, что именно было удивительно, но все почти как у обычных людей. Обычных богатых людей. В отличии от основного зала, здесь дневному свету позволено сочиться куда больше и ярче опадая на мраморный белый пол, нагревать поверхности центрального стола и высоких барных стульев. С головой окунулась в изучение самого интересного обьекта — холодильника. У кого-то патологический дефицит по газировке зашкаливает выше головы. А дальше только соусы, какие-то крекеры, непонятно, что замышляют сидя в холодильнике. Даже консервы (фу), а рядом мышь повесилась, и ей придется скоро повеситься с ней рядом. Потому что глухие шаги, достигшие рамок этого помещения, явно не могут дать покоя. — Венер… Дверь захлопнулась с силой, громко, словно маленький ураган прошел от этого внутри и, кажется, что-то даже упало. Но об этом узнает только тот, кто в следующий раз осмелится открыть его полупустые недра. Эта маленькая шумиха, привлекаемая ее действиями, не оставила ему и шанса сказать что-то стоящее особого внимания или хотя бы взгляда. Поджал губы, проглотив слова. Изъяв те самые крекеры, девушка быстро проскользнула в свое арендованное логово. Со стороны это действительно выглядело смешно, но жизнь и люди в ней уже достаточно посмеясь за нее. Сейчас она подумала занять себя работой. Ведь это резко стало звучать даже очень заманчиво. Нежели то, что бы он там не хотел сказать. Со вчерашнего вечера сумка никого не дождалась, собирая пыль с пола. В ее внутренностях предусмотрительно укутанный в одежду ноутбук, надежда на отвлечение от данного пространства и людей. Соответствующий звоночек. В ее палату входит один и тот же доктор, а двое их, снова, словно только в голове. Она ведь никогда не видела их вместе. Садится чуть поодаль, когда она сосредоточенно застыла в ожидании включения позабытого устройства. Не поднимая глаз, продолжает гипнотизировать высвечивающиеся иконки. Он обращает лишь короткое внимание на эту и другие вещи, что так умело поели остатки взаимного понимания. Думает, как начать, чтобы она хотя бы выслушала. Первые минуты просто проглатывая слова с тихими выдохами, как будто долго задерживал дыхание. — Венера, пожалуйста… — внезапно подняла глаза, что он снова замолк, слова заталкнули обратно, заставляя перевариваться дальше. Его голос для нее, как сквозь подушку, плохо это расслышала, да и не собиралась слушать то, что он скажет, потому что это точно не то, что ей на блюде уже поднесли новости, на которые она наткнулась. Очередная жертва, вот где он был, в гостях у богача с имениями дорого-богато устроенными в нескольких точках города. Сейчас они гаснут в прямом смысле, на фоне среднестатистических заработков обычных людей. Имя следующего умершего и перечеркнутого в его черном списке, она видела в первые. Девушка озадаченно, а через время едва ли не озабоченно, откровенно пялится то на него, то на экран. На него, на экран, на него… И… Это глупо выглядит, все равно, что запрещать что-либо ребенку — он все равно сделает это снова. Запретный плод сладок, а запреты по ходу дела для одного из них что-то лишнее. Да и она не подписывалась на то, чтобы контролировать его. Из договора в несколько слоев вычеркнуты любые возражения. Мнение не имеет достойного веса. Вряд ли он понял, что за смена настроения и отстраненное от слов внимание, но она еще сомневалась, стоит ли озвучивать, о чем она думает, прекращая делать акцент на игре взгляда. Остановилась все же на экране, как не крути идиотского взгляда, но именно он был ее первичной целью в данный момент. Руки похолодели от нависшего ожидания над клавиатурой, а притворяться, что здесь действительно только она и ее тень не имело пользы. Что работа, что отдаленные мысли сползлись по потолку, сгущаясь в грозовое облачко над головой. — Ты еще собираешься что-то сказать? — тихо отозвалась она, дожидаясь неприлично долго. Пауза разошлась по швам, оголяя замятость, слова медленно приобретали смысл, коряво сшиваясь из бледных уст. — Я пойму, если ты не захочешь остаться. — начал неуверенным голосом, игнорируя волосы старательно скрывающие пол-лица, — Я понимаю, знаю, что с этим сложно справляться и уж тем более мириться. Молния потихоньку пробивала трещинки, по ощущению, прямо в черепе, рассекаясь на еще более мелкие, незаметные. Но когда их много, голова по частям вынизывает наружу тяжелые кусочки сознания. Она все вспоминала одну единственную вещь, которая слишком плотно засела — «я сама в это ввязалась» — это его слова, подаренные внятным значением — там, где положено начало. Отложила с колен компьютер, потупив взгляд и нервно поджав губы. В одной комнате находятся взрослые люди на уровне детей, что друг друга понимают также плохо, как себя. Пока она сама не решит, чего хочет, она так и будет прирастать к мертвой точке и это будет последним, что останется из реального выбора. Обе стороны поделили для нее это решение, а ответ она знала давно. Он также медленно перекочевал наружу и вот он теперь: весь кровавый, во всех адекватных смыслах неправильный, безысходный, находится перед ней в одиноком человеческом обличии. Ей приходилось сквозь несходящиеся полюса противоречий все равно, что сдирать кожу, чтобы облачиться во что-то новое. Обратно впитывать вместе с ледяным воздухом чувства, прилипшие к стенам и полу, по которым слишком продолжительно капает отрицание. — У меня было столько возможностей уйти… но я не могу. И я не знаю, что будет, если я откажусь от этого сейчас. — тяжело взглотнула, — Я боюсь… — шепотом договорила, щитом сгрупировав колени. Во рту привкус непризнанной правды, хочется прокусить себе язык, чтобы подавить разочарование истинной реальности положения. Некуда пойти и больше никого не осталось. А все, что не прилипло, а окончательно впиталось в стены, в едкий воздух щипавший нос и глаза — это все то, что уже произошло, все то, что уже не изменить, на фоне сделки с одиночеством протянувшим руку. — Как это будет выглядеть, если я уйду? Когда уже пообещала остаться, дважды. Имели ли эти обещания значение хоть для кого-то, если клетка была с электрическими прутьями? В ней плотно засела привычность, привыкание, ограниченность, как в мысленно порушенном мирке грез, который медленно перестраивался здесь. И вот он — этот мир. Односторонний, беспросветный, состоящий из четырех стен, но с еще сотней точно таких же вне, цикличный. В какую строну не пойдешь — возвращаешься. С тенями по пути играешься, в слепую пытаясь поймать. Поочередно переминал и потирал пальцами костяшки, занимая руки и голову скованным положением. Недавно он был уверен, что она боится его, боится того, что он может сделать, если она уйдет. Эти слова не звучали как страх перед ним, он выражается не так, он знает, это охватывает с головой от безысходности и главное — боли. Его не вытрести из головы, и у него не вырвать всей ярости за радикальную справедливость. И она не станет этого делать, если захочет — не сможет. Она боится того, что не справится если уйдет. Он тоже не справится, если она уйдет. — Я обещал безопасность в любом случае, помнишь? Я не держу, но и не хочу тебя потерять… В вибрирующий словах вкус боли, боязнь заброшенности, усталось от боязни абсолютно за все, нельзя расслабиться, потому что мысли «все еще впереди» и «ничего не станет лучше» никуда не исчезли, но встали на задний план. В ушах звенело только «не хочу потерять…» замыкая круг, и начиная предложение сначала снова и снова… Такое больное и нужное одновременно. У нее есть время, да пропади она уже неопределенность этого времени, что застряла в горле и завязала глаза. Это тот же таймер с обратным отсчетом и неизвестной датой. У нее есть обещание, вот что оставалось неизменным, его целостность уже ничто не изувечит. И в конце концов, у нее есть хотя бы один живой человек имеющий чувства. Хоть и сама она сейчас выглядит, как ни живая ни мертвая, когда граница между этими мирами так близко и далеко одновременно. Она медленно кивает, только больше влезая в кожу этих почти мимолетных искренностей, вырывающихся сквозь внутренний крик. — Могу я попросить тебя сходить со мной в одно место? Внезапно забрал из рук насадившую, едва зажившую тему, но так аккуратно, что даже в голове она непроизвольно решила оставить в покое нервные клетки. (Те, что остались). Напряжение медленно сошло вместе со старой оболочкой, кожей, чернотой спавшей завесой с окон. Не нужно было озвучивать, что оба решили, что им нужно. Хоть и не спросили у своих темных сторон, подкармливая их все так же, грязью. Видимо надеясь, что они решат все самостоятельно. — А как же?.. Не стала договаривать, ссылаясь на понятность. Но в действительности есть множество причин определяющих конкретное «но» ее слов. Потому, он не совсем понял, выжидающе замерев. — Он. — с выдоха выпаливает девушка, — Я имела ввиду он. Из-за чего он может снова «проявить» свой характер? Или как скоро? — с ленивым жестом кавычек намеренно выделила степень совершенной неготовности к тому, чтобы подобное произошло. — Думаю, только если что-то пойдет не так… — сам он вряд ли в этом уверен, но не скажет, — Но этого не должно случиться, обещаю. — держа за руку, на что девушка не стала заострять внимания, пообещал то, чего в действительности гарантировать не может. Соврал, чтобы не спугнуть еще больше. Она не знает, как на это реагировать. Вовсе не может понять до сих пор, почему так легко воспринимает то, что он один человек, которому можно, но так опасно доверять. Обещает, хоть и ведает, что не в праве контролировать для начала самого себя. Как в здравом уме можно воспринимать одного за совершенно разных? А может, вопрос стоит совсем в другом?..

***

В голове так и тянется мысль, что о просторах улицы и свежем воздухе, даже задумываться выходит, как по строгому расписанию. Потому выйти и почувствовать все вдвойне обостренно, что-то явно из этого режима выходящее. Но все-таки тут действительно, как такого — нет выбора. Отрекаться от кислорода, как яда обитающего вне стен или сидеть с тем же нежеланием, но со знанием, что ты просто в заперти — не одно и тоже. Во втором все же начинает что-то ёкать. Сначала, свет и оживленность улицы слепит, потом, привыкание и принятие того, что мир снаружи, как минимум природой заложенно, как что-то нормальное. Она была уверена, что и ему выходить из вдоль и поперек просиженного, излюбленного места обитания, было не по душе. Непривычно точно, только выйдя за порог здания, тот слегка закопошился, прежде чем двинуться дальше. Раз уж так вышло, что они оба целенаправленно оказались в гуще течения города, значит, наверное, причины веские. Девушка потупив взгляд, чуть не уткнулась носом в прохожего, не отведи ее спутник чуть в сторону. Она старается не развязывать раньше времени тугие узлы его молчания о том, куда они направляются. — Ты не боишься так просто ходить по улице? — пытаясь стереть из памяти обоих заминку со своей невнимательностью, спросила она, хоть и вопрос имел двойственный оттенок, — Тем более сейчас… — Как самая узнаваемая личность — очень боюсь, — на его лице проскальзнула неутешительная полуулыбка, — Поэтому, пешком мы не пойдем. По его словам проехал черный автомобиль, остановившись возле них. Подстать и их примечательному виду, облачены не сговариваясь во всем черном, и совсем не вяжутся с погодой. Относительно тепло, небо без облаков, ветер слабо колеблет только листья высоких деревьев, которых и нет вовсе в этом районе. Солнце на их темные души прорезается ранами. Каждая поездка, каким-то образом теряет способность говорить, когда в голове голос не затыкается вовсе. Вопросы есть, ответов меньше. Поймать и сшить в толковые предложения ни то, ни другое, не могли или не пытались оба. Если кто-то сквозь зеркала и стекла пытался пропустить весь солнечный свет в девушку, стирая ее, как грязное пятно на одежде, то у него это получалось даже чересчур. С одеждой она не угадала ни по цвету, ни по только улучшающейся погоде. На поданную руку она ответила взаимностью, пока выбиралась из такси. Внезапно замерев, подумала, что предпочла бы вернуться и в башню с окованными входами и выходами. Или хотя бы спрятаться обратно в такси. Но дверь захлопнулась, внутри оставив эти мысли, и уехав с ними в неизвестном направлении. — Зачем мы здесь? — недоуменно таращится во все стороны сразу. — Что-то не так? Мы все-таки можем уехать, если ты хочешь. На его лице мгновенно заискрилось беспокойство, хоть он и понятия не имел, что за причина такой реакции. Слишком обреченно и совсем не так прозвучало ее удивление, если не испуг. — Нет, просто… «Просто я здесь была и ничего нового ты мне не покажешь». — не договорила она, только видом упираясь во все ноги и руки, не понимая зачем они приехали сюда, и как она будет притворяться, что ни разу в жизни не попытала удачу оказаться в недрах истории как его, так еще и огромного количества детей, не попытавших сладости значения семья. — Мы собираемся с кем-то встретиться? Или общаться? Тебя же все здесь знают. Даже дети. — заговорчески задавала вопросы она, быстро сменяя их, как бегающий перед глазами пейзаж из кучи народа у здания детского дома. — Дети не кусаются. Не все, насколько я знаю. — девушка, конечно, пала в очередной прилив удивления, уже от того, что он пошутил второй раз за день, но удержала настороженный настрой, дожидаясь такого же серьезного ответа, — Мы не задержимся в толпе, обещаю. Еще и второе обещание за этот же день, но его, как ей казалось, он вполне способен сдержать. Толкучка мурашками по коже напомнила о мероприятии на Стрелке Вассилевского острова. Также снуют взрослые, нашедшие время оказаться здесь в свои единственные выходные, и бегают те, кто в два и три раза младше. Это открытое мероприятие, как она поняла, потому что внутрь самого здания заходят максимум работники, воспитатели. Она все еще не знала, хоть и догадывалась, зачем они, конкретно он, здесь до тех пор, пока они не стали углубляться в хаотично поделенные разговорами кучки людей. Схватилась за край его рукава, следуя точно позади, как за тараном, когда почти врезалась в третьего встречного, надеясь избежать неловкости и извинений снова. Без раздумий обхватил ладонью женскую руку. Он плавно ускальзывал от столкновений и лишних встреч, словно на нем уже была маска кого-то третьего, кого она не знала так же, как и остальные, кто его и вправду почти не замечал. Оглядываясь по животрепящим сторонам, начала понимать, что вокруг них все больше и больше детей и подростков, нежели вовсе не заинтересованных взрослых поколений. Ей казалось, что единицы детских лиц ей даже были знакомы. Она быстро смекает, какова их цель. Девушка автоматически отошла на пару шагов, отдавая им больше пространства для любования их звездой. Он не стал ее останавливать, только вопросительно наклонил голову, пока дети все больше кучковались перед ним. Ни от одного ребенка она не услышала обращения по фамилии, а еще реже полное официальное имя. Она выдавила неоднозначную улыбку и мотнула плечами, оставаясь ждать на том же месте, затерявшись в своей собственной тени. Правда и она ее не сильно жаловала в последнее время, выталкивая в гущу людей и в самое пекло повышенных градусов и событий. Но, ей кое-как удалось найти золотую середину без тревожного ожидания. То, как она попала сюда в первый раз было действительно слишком закономерной случайностью. Спрашивала про Лешу Макарова, хоть и был он буквально второстепенным предлогом, за что становилось даже стыдно. Территория перед зданием была огромна, и девушка находилась во второй половине пути до входа, у которого как и тогда стояла воспитательница, но с еще несколькими женщинами, о чем-то беседуя. На миг она подумала подойти ближе, может, даже с большей искренностью спросить про того мальчика, но возможные вопросы о таком резвом интересе, оттягивали нерешительностью назад. А представив, что, хоть и мало ей знакомая женщина приметит их двоих, как выгодно, в узком кругу, хотелось истерически смеяться и вывернуться наизнанку от выдуманной неловкости. — Ты выглядишь отстраненно. — выбрался из детской осады по крайней мере живым и теперь, она надеясь, они пойдут куда подальше — О чем ты думаешь? — Не могу избавиться от ощущения, что ты вообще ничего не боишься… — приврала первым схваченным из лотереи вранья, отрывая сверлящий взгляд от знакомого лица. Заправила волосы, которые как сигнал могли привлечь внимание кого угодно в любой момент. — Почему? — Просто… ты наверное знаешь, как реагируют люди… — было уже слишком поздно задумываться, что это поспешное заявление, — На появление женской компании у знаменитостей? — даже это звание, к которому лично она относилась без преувеличений, у него оказалось двойственным. Скорее всего, мало у кого стоит вопрос о личной жизни Чумного Доктора, а вот Сергея Разумовского — вполне и больше, чем можно себе представить. Оглядел отпечатки прошлого и настоящего этого места, скользил взглядом по людям, для который хоть немного это все тоже что-то значит, иначе почему им быть здесь. Перевел внимание на нее. И, либо на нее очень странно падал медленно палящий кожу свет, либо на ее одежде откуда-то уже красуется клякса грязи, либо, почему он так хитро смотрит, хоть и в глаза, но и насквозь. В то же время о чем-то задумался, складывая кусочки пазла явно быстрее, чем она поняла, что сам пазл из очень легко сходящихся деталей. Ловушка взглядов понимающего и только осознающей, что всю информацию уже выкрали, пока она отходила от укола в скрытой подозрительности. — Ты все еще хочешь уйти? — внезапно заметил, до сих пор игнорируя прошлое изречение. Очень. — Если нет, то я могу устроить экскурсию вот туда. — подбородком показывает в сторону интересующего здания. Издевательски угадывает, но без тени улыбки или ее намека. Да ни за что. Написано у нее на лице огромными буквами, которые он внимательно рассматривает, но делает вид, что не видит. А она молчит, поджав губы, и теперь точно не знает, что ответить. Такое ощущение, что он делает все, чтобы по своему желанию ей не захотелось больше оказаться с ним или без него за порогом башни. Она могла догадываться насколько уже успела потерять лицо, его живой цвет, съеденный бледными стенами, в которых она сейчас даже не находилась. Столько времени смотреть в глаза, что-то неестественное даже для него, и такой внезапной выдержке (если это все еще был он) можно было и позавидовать. На лбу ослепляюще высвечиваются слова «я реально не знаю, что тебе ответить». Руки слишком голые на бездвижном весу, потому она прячет их в карманы, в которых затерялся вопрос, почему ей кажется, что знать все, что она узнала когда-то здесь, неправильно. Решающий вопрос свистит в ушах, и сужает окружение до минимума двух подозрительных пар глаз. В животе бьется комок неопределенности, сказать или нет. Поскольку она уже видела, что персоне напротив вроде как и не важен ответ именно на то, куда им пойти, процент авторитета девушка теряла все меньше. «Возможно, лучше бы я тогда просто пошла домой, лишь бы не позориться сейчас». — Почему ты не сказал, что знал? — уверенность в голосе легла только на последние слова, хоть не было и гроши уверенности внутри. Случайность поделенная на два по пятьдесят. — Я не знал. Догадывался. — долго держал лицо, которое было невозможно прочитать, и теперь, на нем отражается желание раскрыть все карты, — Я никогда не говорил тебе про Олега до того, как ты сама не прокололась. — Почему ты один? — Почему же один? С другом… — Олег? Воспоминание о глупейшей ошибке закрасило все лицо в несмываемый стыд. Ладони скоро сотрутся в кровь от давления пальцев. Такое жестокое смущение она испытывала в последний раз от принудительных выступлений в школе, да когда только оказалась на пороге распростертого Петербугра, на улицах буквально отмеченных красным крестом. Несколько детей подросткого возраста поодаль от них, с довольно любопытным интересом дожидались удачного момента для словестного нападения. Сергей заметил это первым, так как девушка ничего уже перед своим носом не замечала, застряв в петле мыслей. — Вот теперь мы можем идти. Подошел сбоку, и придерживая ту за плечи, ненавязчиво предложил свернуть в совершенно иную сторону от той, которая ей не внушала спокойствия все время проведенное здесь. А у него бы просто изрядно отняли долю отведенной участи. Как бы он сам не желал остаться подольше, все хорошее когда-то заканчивается. Девушка будет помнить все свои проколы еще очень долго, но сейчас она только прикусила губу, пытаясь скрыть ливень облегчения, окативший ее с головой, не смотря на идеальную для такого определения погоду. — Мы здесь были только, чтобы выбить мое признание? — слегка обиженно начала она, когда молчаливая пауза раскрыла свои объятия. Они направились по одной из кирпичных дорожек на все той же территории здания. Изредка пробегали только дети, а монотонный гул толпы едва утихал, пока они не оказались достаточно далеко, чтобы не обращать внимания на фоновый шум. — И да, и нет. — загадочно ответил он, заворачивая в нужную из двух разветвлений сторону, — Здесь легулярно проходят благотворительные мероприятия, меня часто зовут, но, например, выступать я никогда не хотел. — едва уловимая улыбка одними краями губ, — Так же часто приходится вежливо отказываться. — и снова абсолютно расслабленное лицо, словно до этого заставляли давить на радостный спектр эмоций сутки на пролет. — И дети тебя любят. — добавила как факт, что по понятным причинам его желают видеть здесь не только дети, и не просто часто. Вероятно, он еще и скромничает о том, насколько здесь к нему хорошо относятся. — А тебя? — с интересом на лице поворачивается, а она демонстративно задумалась, заметив это внимание. Сложила руки, обнимая себя за локти, вдохнула первый за сегодня порыв ветра, раздувавшего в лицо все тот же теплый воздух. — Ну, одна девочка отдавила мне ногу. Отворачивает голову, но она прекрасно слышала, как он прыскает, удерживая внезапный смешок. — Тебе смешно? — несильно дернула за рукав, чтобы тот так подло не отворачивался, вороша воздух своим отросшим каре. Хотелось наконец увидеть ту самую, одну из искренних улыбок. Но он успевает вернуть прежнее спокойное выражение лица, хоть и тень былой улыбки, как минимум, легла на глаза так же, как и рыжина волос привычно осела на половину лица. — Нет, прости. Облагороженная до совершенства территория медленно снимала тиски, нескошенные под линейку неровные сантиметры травы и мощеные камнем, а не идеально выложенным кирпичом тропинки, наполовину засыпаны рыхлой землей или песком. Одинокие качели, окруженные на расстоянии пары метров в разные стороны высокими деревьями. Солнечный свет оставался за чертой тени, падающей от миллиона хаотичной зелени, не так уж давно обрамившей ветви. Когда-то давно их, видимо, старались сохранить в приличном виде, но не сейчас, и не последний десяток лет, об этом говорили покрошенные слои краски разного цвета и отличительная ржавость. Вероятно, они ужасно скрипят. Такие до сих пор стоят только у подножий серый коробок, как антиквариат особой строгости неприкосновенности. Иначе рассыпятся от старости. — По чьей инициативе это все еще здесь? — По моей. Если отмечать, то и деревья отличались не меньшим возрастом. Не сказать, что ветки крепкие, периодически трескаются и опадают, доламываясь уже под ногами. Но, видимо, на тарзанку на одном из них все-таки приходились крепкие добровольцы, прослужившие достаточно долго и до этого трудного времени. — Ее несколько раз обрезали, но нас это не останавливало. — как загипнотезированные, они оба таращились на канат, не приходящий в движение от слабости ветра, — В итоге нас оставили в покое. Она не стала ничего уточнять, просто подняв голову, заметила множество обрубков старой, грязной веревки не на одном дереве, как немое подтверждение. — Знаешь, мы в детстве тоже не упускали возможности завесить каждую ветку подобными развлечениями. Только нам никто не мешал себя калечить. — указала рукой на ненадежность потертого каната в районе крепления к дереву. История без имен, ни один из них не осмелел, чтобы назвать тех, с кем были пройдены как детские шалости, так переломные моменты. И больше не будет пройден ни один подобный случай. Но все они когда-то взяли и обязательно что-то забрали, прежде чем оставить. Находясь здесь, она чувствует что-то внутри, ощущение, что здесь до сих пор не пусто, потому что кто-то еще хранит эту, хоть и малейшую, но часть воспоминаний на яву. Все, что мы помним не может умереть. Это все в его жизни, они в его детстве. Без тяжких потерь, без устрашающих птиц, из кривых изображений вырвавшихся на волю, без предательств, без чумой больных и сжигаемых огнем покрывающим улицы. Ее детство, тоже было без всего этого. Все связывалось с другими людьми, другим городом, другой правдой, совершенно другой девушкой. Не той, кому открыли все это сейчас. — Я не пойму, не побывав на твоем месте, но… ты ведь все это время не знал, что его нет. — несмело выговорила, опасаясь задеть. Это только знать — не больно, больно чувствовать, что понимаешь, — Столько времени… Она долго вслушивалась в тихий шелест и сердцебиение, застрявшее в горле, прикусила кожицу на фаланге пальца. Почему-то именно сейчас всплыло воспоминание о разговоре в казино. Он молчал, так же мучительно долго, а она скрывала нервность и потерянность от множества вариантов исхода. — Это так же, как только узнать, что близкого человека больше нет, и ты просто… — …Не можешь в это поверить. Я знаю. «Знаю намного лучше, чем мне кажется». — задумчиво протянула, когда он не решился закончить. Потупила взгляд в пустоту перед собой, снова не чувствуя привкуса хоть каких-то определяющих состояние эмоций. Это как будто тебя затянуло на середину океана, помнишь четкое «учись плавать», только когда стало поздно. Кажется, что уже нет смысла ни думать, ни двигаться. Ты уже здесь, а плавать так и не научился. Теплые прикосновения к рукам, на постоянной основе сильно страдающим от удавки эмоций. Выкрал одну ее ладонь сжатую в кулаке под боком, вторую, что мельтешила перед лицом. Она оглядывала это действо с тенью подступающего расслабления, не сопротивляясь. Аккуратно придерживал за тонкие кисти обмякших рук перед собой. Он снова проникает взглядом в ее глаза, и только она так не может. Это слабость, словно, чем дольше ты смотришь, тем больше в тебе можно увидеть. Когда не умеешь читать по глазам, страшно становиться за свои собственные. Это пытка. Она приникает чуть ближе в безоговорочно раскрываемые объятия. Только не смотреть так долго. Лбом утыкается в чужую шею. Он губами касается макушки, невесомо прогуливаясь ладонью по спине. Застывает, прикрыв глаза, прячась от всего за сценой, не ощущая надлежности к пьесе жизни. Слова — пасть, глаза — бездна. Сплошные капканы. Ее главные враги. Помочь и успокоить хочешь, но не можешь. Самой это нужно. Отдать нечего. Собственные демоны берут свое, затягивая в тень. Чужие поступают так же, незнакомыми соседями приветственно пересекаясь. — Я в любом случае не одобряю ваши способы защиты, но в прошлый раз стоило надежнее запирать эти чертовы двери, — спустя некоторое время, она опомнилась. — Всмысле? — не размыкая объятия, слегка отстранившись, смотрел на нее. Она упираясь пустым взглядом в смятые края его рубашки, делает паузу прежде, чем рассказать то, что следовало уже давно: — Я думаю, не только Гром знает, кто ты. На моем пути из здания не очень вовремя появилась Пчелкина с правокационными вопросами. — говорила, как виновная в том, что это случилось. Кончиками пальцев безрезультатно пыталась сгладить неровные края. — Что ты ей сказала? — По сути — ничего. — неоднозначно хмыкнула, — Но сам факт, что она подошла именно ко мне, не обнадеживает, знаешь. — подвела итоги, медленно отодвинувшись, слегка размяла плечи и шею от отекшего состояния. Пока он задумался над новым препятствием, которое оставалось только отложить на складе с остальными не вмещаемыми проблемами по скидке, она прошлась ближе к обзору единственного сквозь года развлечения на этой территории. На удивление качели, вопреки ожиданиям, проскрипели не так оглушительно, и даже не провалились под небольшим весом. Запрокинула голову, бесцельно засматриваясь на крепления. На таком аттракционе запросто можно кичиться умением делать солнышко. И за одно храбростью, что после такого, вероятно, они все-таки окончательно отвалятся. Он осел на качель рядом, также не заботясь о чистоте одеяния. — Когда я сказала, что ты ничего не боишься, я имела ввиду не только то, что сказала, — пауза, которая провалилась в мысль, хорошо ли это или плохо, что он проигнорировал высказывание о парах знаменитостей. И все-таки не это главная проблема, — Ты серьезно решил прийти сюда, когда кто угодно может знать кто ты. — Пока Гром в тюрьме, вряд ли ему кто-то поверит. Когда же он выберется, а он определенно это сделает, я узнаю об этом. — она не знала, кого в первую очередь он успокаивает. И успокаивает ли. И почему вообще ведет себя так спокойно. — И что тогда? — едва сдержалась не завопить, ожидая, что он не договаривает самой сути. Скрестила руки перед собой лишь бы не начать нервно перебирать края одежды. Поджав губы, посмотрел точно в глаза, что на мгновение биение сердца отдалось в ушах. Она подумала, что это так не вовремя, но уже не он. Но его лицо так же быстро смогло приобрести довольно мягкие черты в улыбке, поделившей поровну неловкость и слегка самоуверенность. Странно, но такое оказалось возможно. — Что конкретно тебя волнует? — спокойно поинтересовался он, а тон такого вопроса она ожидала когда-нибудь услышать только от психиатра. Хотела попросить не переводить вопрос на вопрос, но именно это заставило нужные слова сделать солнышко на этой же качели и вылететь головой вниз. Заминка начала отсчет и девушка уже понимала, что лицо довольно-таки красное, для ни живого, ни мертвого. Она волнуется за худший исход, выводящий из игры того самого последнего человека. Уже не за свою мнимую безопасность, а за одного живого человека тоже имеющего чувства. — Ты. Твое спокойствие. Я не понимаю почему ты так спокоен, при том, что хорошо понимаешь свое положение. — отвлекается от собственных слов, чуть сильнее раскачала качель, шаркая ногами по камням и песку. Качель ожидаемо проскрипела, отдавливая виски, но усилившийся поток ветра охлаждал лицо и затмевал раздражение. Уже заметно вечерело, и невидный отсюда закат отнимал остатки дня и все, что в нем наконец прояснилось. Поднимается, пробежав глазами по личному порталу в воспоминания, останавливается на настоящем этого места и его нового прошлого в ее изумрудной радужке с подобно неудержимой боязливостью. Она решила начать обучение выдержке хотя бы перед этими глазами, встретившись в нежеланном поединке снова. Но смотрит она все равно снизу вверх, так, что теперь ей неспокойно еще и из-за своего положения. Быстро сдается, иначе утащит слепая пучина. — Этого можно избежать? — она не осознает, реторический ли он задает вопрос, но, вероятно, знает ответ сам и хочет знать, что знает и она, — Ответь мне… — Нет. — не хочет произносить этого, коротко отрезая и выбрасывая, не хочет знать, что это действительно так. Поднимается, но не может поднять голову, сшивая глаза с землей. — Мне правда жаль, что я не могу этого предотвратить. Что все это случилось по моей вине. Что всему этому впринципе удалось произойти. — за короткое время стал таким привычным жест, касание руки, слегка переплетая пальцы, — Я понесу все, чего не избежать. Все это цепочка падающего домино. Никто не знает насколько сильно бы все изменилось, если можно было бы убрать или добавить хоть один брусок. — Я знаю, ты этого не скажешь в слух, но ты понимаешь, что ни я, ни он не сможем избежать… — он сжал ее руку в своей чуть сильнее, внушительнее для капли осознания, — …тюрьмы или еще хуже. Девушка все слышала, подтверждала обмякшим кивком с тяжелой головой. Но слушала, как о чем-то далеком, а что-то далекое сквозь время всегда может изменить финальный сценарий. Но, возможно, не этот. — Но, прошу, только не отворачивайся от меня. Что бы не произошло…