Гори оно Питерским пламенем

Как из тумана это прояснялось все больше, потому что всегда было рядом и разъежало вне дорожных правил — по голове и насквозь. То, как говорила, что почти готова ввязаться и закрыть глаза, когда разгрызает пламя красивые крыши и вспоротые внутренности нажитых сокровищ. Когда они осыпаются искрами вместе с пеплом на головы без праведности, а теперь и глаз, на город и его пожитки. Она сказала это опасной игре, хищным птицам, треску воспламеняющего города. Всему, что связано цепями огня. Чумному Доктору. А вот второй половине, создателю социальной сети Вместе, человеку, у которого не ожидала увидеть такого грязного океана за спиной — Сергею Разумовкому. Ему она ничего не сказала. Все самое страшное обойдено и обыденно с темной стороной, ведь она и держала контроль, не управляя собой же. Эта сторона держала контракт, не позволяя прочесть мелкий шрифт, подписанный кляксами крови. Самые главные условия — самые непримечательные. Главный ли пункт молчать? Уйти можно, а нужно ли? Может, пока здесь еще тепло. Пока есть, чем обогреваться (а для огня не только чревато сожжение, особенно для такого) или только пока не раскроилась эта стальная дверь. Сотни стальных дверей. Ей достаточно подавать пустую руку, а нужно ли ему что-то в нее вложить или поднять за обе стоит? Неверно ни то, ни другое. Укрыть плащом, он будет крепче и продержится чуть дольше. Чуть дольше, чем он. И на чужой руке ни капли крови. Он знает, она плохо смывается. Остынет и засохнет она у обоих демонов, у кого-то снаружи, у кого-то внутри. Чуть меньше. Чуть больше. Времени. Времени она не отдавала счету в последние двое суток, но желанию вольности крошила по секундам удушения башней. Один, два, три… очень долго придется считать под томное сопение рядом, более невинное, непроизвольно сжимавшее не требовательные, необходимые объятия забравшихся под одежду рук. Холодом обжигали, ледяными отпечатками на полотне тонкой кожи. Скомканный плед ему сейчас заменитель тепла в одиночном растворении плотью угловатой софы. Одному, наверное, еще холоднее. Хотя, теоретически именно он из них всех не один. Даже если полноценность — это только мучительный мираж. Без ведомости одолженная футболка. Белая, из всей палитры действительно широкого выбора, самая обычная, возможно, не самая излюбленная или просто давно не подходящая для двухстороннего образа, а ей уже нет разницы, пусть хотя бы глаженая, подойдет. Ее давно выглядела далеко не презентабельно для вылазки в пасти улицы. Улица раскрыла свои челюсти слабым порывом дыхания ветра и светом, на пару оттенков ярче приглушенного помещением конечного этажа. Все еще рядом, но с разницей в сотни метров высотой. Затонированные отражением неба окна. Там где лифт пробирается по этажам на уровень воды этого произведения. Там неизвестно что, неизвестно зачем. И только на самом верху есть что-то поистине интересное то, что оказалось ящиком пандоры. Огороженная стоянка. Обход этого затухшего рева рядов машин удается увлекательным, по узкой дорожке забытой пешими людьми. Черный мерседес, белый феррари, желтый бентли, дальше, размытые догадки, в лицо незнакомые марки. — Девушка! Через силу пришлось медленно развернуть себя в сторону звука, но выглядело это, как будто ее резко, почти волоча заставили выкрутиться в кривом пируэте. — Просим прощения, но мы хотели бы задать пару вопросов, — светловолосый парень среднего роста нервно переминался и оборачивался, настигнув девушку. — Мы хотим задать пару вопросов, — поровнявшись с ним, едва ли мило улыбнулась девушке, исправив парня в очках. Журналистка со «связями» в явно просыхающем режиме порядка. Но пока, только с довольно безобидной на вид подмогой. И безобидной только потому, что в этом составе нет связующей с недавних пор неприятности — Гром. Ринуться бежать? Можно. Но вот в истории возможного задержания — не важно сейчас или потом — побег зачислится в минус темной команде. Они и сами сплошные минусы, куда уж больше. Она коротко кивает, усаживая себя все равно, что на место с гвоздями. Послевкусие явно не из приятных. Ее осматривает неутешительным взглядом светловолосый парень, после, как бы осекаясь, заглядывает в содержание скетчбука в руках, но видит там не больше черного квадрата, как и большинство не понимая, что в нем, собственно, кроме черноты. Даже невинно обращается к ней: — Вы здесь работаете? — Я здесь стажеруюсь. Правдоподобная, ничем не примечательная история, которая связывалась с тем, насколько много они видели, например, то как она выходила из самого высоко здания в центре города, и звучала невинно, не имей она внешних фактов. «И посреди рабочего дня просто воздухом подышать выхожу, и форма оборванца тоже довольно приемлема». Все, что она могла сейчас сгладить, это ворот своего пальто. Мысли быстро выстраивались в нелепую очевидность и в заговор, приписавший ей на лбу «лучше б ты молчала». — А кем работаете… стажеруетесь, если не секрет? Да и в общем, может, про Разумовского можете что-то сказать? — слишком прямо даже для нее самой и до боли непрофессионально, поинтересовалась Пчелкина. Не больше социального опроса на довольно сокровенные темы, а не поосторожности можно было забрести на чужое поле с минами. Одной ногой и в наручники, другой и улыбочка на тюремное фото. Не твистер, конечно, но если задействовать еще и руки, то красивый репортаж с лицом Венере подобной тоже прилагается. — Простите, это допрос? — голос не дрогает, несвойственная непоколебимость благодаря раздражению для нее, как неистовая удача в азартных. Покалыванием в кончиках пальцев отдавалось ощущение, что они занимаются далеко не тем, чем должны. — Всего лишь беседа. — Правокационная, судя по всему, — судя по тому, что парень напротив нервно постукивал карандашом по блакноту, а Пчелкина своим видом в любой момент была готова ужалить. Если бы тут был Гром — а где он на данный момент выяснить ей так и не свезло — то она бы уже была оторвана от земли и впечатана в ближайшую стену. Точно не в романтическом плане. Как пристыженный щенок более крупной и злой собакой в кепке. Не она здесь устанавливала правила, но и явно не они. Коротко выдохнула, спрятав в карманы руки, сжимаемые в кулак — как знак скрытого отвлечения и нападения. Недоверчиво (что взаимно) по очереди оглядела их как внешнее, так внутреннее поведение в их маленькой беседе-которая-не-допрос. Доверяй, но проверяй, да проверять нечего и доверять некому. Не чисто абсолютно все. — И все же, вы хотя бы имеете разрешение на такого рода опросы? Пристыдился только парень, красноволосая решила идти до конца, обступая собственные ловушки: — Оно нам и не понадобится, в случае, если вам нечего скрывать, — говорит ей девушка, в рукаве у которой наверняка, то ли микрофон, то ли прослушка. — Я журналист, а не полицейский. — А ваш друг? Не при исполнении, я полагаю? Пялясь на нее и на плохого-не-полицейского Пчелкину, тот поправил очки, силясь с тем, что эмоции они не скрывают. Не представленное лицо выдало неясное смятение. Это предположение буквально образовалось из воздуха, ведь ни одежда, ни поведение не указывало на подобие полицейским манер. Поэтому, возможно, она все-таки ошиблась. Да даже если и так, то с Пчелкиной себя чувствуешь в два раза хуже, чем на допросе, вкалываемая иголками сенсаций. Одна иголка — одно слово. Слово за слово и все сказанное вылетает птичкой не пойманной за хвост, а на тебе уже красивая вышивка «прокололась». — Когда вы подготовитесь лучше, можете попытаться еще раз, — приподняла руки примирительно, но неутешительно для белой команды. Правда, каким образом и при каких обстоятельствах это произойдет, они уже будут догадываться сами, со смешанными эмоциями и едва удерживаемыми на языке аргументами, смотря в след фигуре уплывающей. Скорее, расплывающейся в повороте, за которым вовсе размажется по тротуару. Такой провокационной беседы было слишком мало для настырного журналиста и слишком много для малосоциального человека. С минного поля удалось сбежать, отделавшись лишь вмятинами полумесяцев на ладонях.

***

Распахнутые недра шкафа, не малая груда цветной ткани и всего одна не такая вместительная для всего этого сумка была обязана найти место, хотя бы для первонеобходимого набора: пара футболок, пара штанов, рубашка, толстовка, кофта и… И это только одежда. Будь ее воля она бы просто переместила не особо внушительные квадратные метры своей квартиры в один из закутков сотни этажей. И на это мало кто бы обратил острое внимание, но не позволяла скорее не надобность, а не нежелание. Телефон привычно был близок к перелету дивана, и она подумала, что ему на самом деле пора встроить такой авиарежим, каким она его считала в нетрадиционной интерпретации. Или когда-нибудь он не переживет посадки тверже дивана. Внутри, ни живом, ни мертвом, даже заиграли отголоски спокойствия одинокого пребывания. Почти все, как раньше, наверное, осталось только здесь. Время, остановлено вросшими сорняками прошлого и опасением приближающегося будущего. Ни то, ни другое не отпускало, заставляя прибывать на мертвой точке. Это была ее сломанная тардис, закинутая в неизвестность. Прямоугольник плазмы телевизора прошуршал на неизвестном языке и только после, сняв снежную завесу, стал показывать различимые пятна новостей. И от таких новостей брови собрались домиком черепичной крыши, а руки перестали бегать по смятой ткани одежды, вяло опускаясь в это море из футболок и рубашек. «Был арестован человек, скрывавшийся под маской Чумного Доктора. В интересах следствия его личность не разглашается». Она даже не знала плакать или смеяться от догадок, каким способом ему удалось без следов такое провернуть. Кого он подставил или кому заплатил, чтобы тот сам себя подставил так, чтобы все на это купились. Это было вопросом радикально решаемым в обоих случаях. А что теперь так явно касается тех двоих… Если они действительно хотели что-то выяснить, то Пчелкиной в партии разговора с ней точно не следовало бы присутствовать. По крайней мере напрямую. Парня, что был с ней, девушка видела впервые в жизни, но теперь определенно запомнит его в лицо.

***

— С возвращением, Венера. — из пустоты проверещала беловолосая помощница, оглушая добрым тоном. Вместо нее ответил разве, что стук сумки опускающейся вблизи пустующего дивана, и не с такой доброжелательностью. Она ждала, что он захочет что-то сказать, ведь сказать было что. Но поза, сложенная из того же ожидания, отрицала наличие желания раскрыть хотя бы одну карту. — Может, ты все-таки скажешь, что сделал с Громом, потому что… — В тюрьме твой Гром, — огрызнулся, даже не дослушав, сразу облачаясь, барикадируясь оболочкой «я не тот, кого ты ожидала». Так вот оно что. Значит он все-таки подставил его. Сейчас она поняла, что настоящую личность Чумного Доктора знает только Игорь и она. Но возможно уже и нет. Если он додумался рассказать об этом своим друзьям до того, как попал в тюрьму. Теперь появление этих недоследователей прояснилось больше. Им были нужны только доказательства. Но вот каким образом они вышли именно на нее? Вероятность совпадения крайне мала в ее случае. — А вот какого черта тебя здесь не было? — отшатнулся от рабочего стола, достигая цели в центре помещения нарочито медленно, обосновывая каждый свой шаг недовольством, но не нападением. Она кинула короткий взгляд на сумку, брошенную к углу дивана. Непредвиденная беседа с Пчелкиной, конечно, давала о себе знать не в лучшем ключе, и об этом им еще предстояло бы поговорить. И он, в каком-то смысле, был прав, ничего лучше не предложив, кроме как запереться. Только жажда по вольности этого не признает. — Мне нужны были мои вещи, хотя бы по минимуму. Крупицы желанной свободы теперь доживали где-то на дне, под грудой чистых футболок. Это она в контракте прописать забыла. Хотя понятия свободы и безопасности для него парировали в противоположные друг другу стороны. Либо одно, либо другое. Либо с ним, либо без него. — Ты в курсе, что за этим можно было послать кого-то другого? Его съедобное, распробованное жизнью, для нее ядивито с первого взгляда. — Кого? Я не пущу кого попало к себе домой. Глухие шаги закончились на расстоянии вытянутой руки до раздражения, зудящего в лицо напротив. — Я тебе не нянька, чтобы следить за каждым твоим шагом. Безопасность хотела? Сидишь здесь. Сладостью язвительности «Попробуй удержать меня», сплевывалась кровью на языке. Тут не надавишь помыслом «я знаю, ты не будешь». У него это была отмершая точка. Да и она уже в курсе, что все он может, и все будет. Это и обнажало неполноценность аргументов. — Я говорила о безопасности в случае… Как только до нее дошло, что чуть не вырвалось с непокладистого языка, осеклась, едва отдернулась, готовая все равно, что к удару. Но только сама себя ударила под дых, замирая под в момент ледянеющим осколками взглядом. — В случае?.. Все просто — в самом худшем случае. Он понял. Нашел ту самую нитку, торчащую на далеко не идеальной ткани ее нечеловечных выражений. И теперь все, что будет сказано разойдется по швам. Тем, что она сказала, он будет крутить, как захочет. Он вытянет оттуда все. Она ведь прямым текстом почти сказала, что волнуется только за себя. — Я не имела ввиду… — произносила тихо, словно совсем рядом спал дикий зверь. Она помнила, как эти осколки блестели, разлетаясь по полу, отражаясь в картине испуга перед Чумным Доктором. Осколок предостережений сейчас врезался в предсердие. — Только твоя невинность тебя волнует? Невинность, безопасность, свобода. Как это вообще могло колебаться на одном уровне, когда сама себе она этого организовать не может. Если бы была у нее в руках эта невинность, (а закончилась она на том, что молчит она об очень многом), ее бы здесь не было. — Я сказала лишнего, ясно? — вопросом на вопрос, но с оправданием в кармане мало что можно обьяснить. Не просила запирать ее, не просила нарушать границы, не просила исправлять ошибки ни его, ни свои, ни чьи-либо третьи. По сути она просила защиты от него же самого. В случае чего, она будет невинна, в случае чего, она просто девушка, не знавшая о играх с огнем своего… парня? В случае чего, ее здесь и не было никогда. Только в этом случае сочетались невинность, безопасность и свобода. Позы идентичные — скрещенные руки. У одного угроза, у другой успокоение. Его злило, раздражало, возможно, просто очень быстро это надоело. Все то, чего она просила, обеспечить не так сложно. Но вот ее цели и те противоречия словам и действиям, он все меньше начал понимать. Наигрались и хватит. Оставалось только решать последствия того, с чем они играли: — Если ты боишься, что это игра так быстро закончится, выходи из нее. Только вернуться уже не получится, — приговорено к расторжению договоренности, да обставленно ножами и пилами. Вернуться. Как всегда возвращалась. Возвращалась, ломая руки, ломая гордость, когда сломалась сама. Возвращалась, потому что этого хотела, а не потому что требовал тот, к кому возвращалась. А если дверь действительно закроется, как с силой в стену уходя, раздробила за ним выход сейчас. Ее автоматически причислят к массе, что внизу? Так просто позволят распластаться под ногами бегущих, еще пытающихся куда-то и от чего-то спасаться. Сойдя с верха, уже не зачем бежать. Уже знаешь, что не получится. Это будет война черных и белых, а ты окажешься в серых. Вот, что опасно. Вот, с чем страшно оставаться на руках. Ни с чем. Еще день не закончился, а бесы из тьмы окутывали ее окружение: пол, диван, потолок. Оседает на пол, голова опадает на диван дружески поддерживающий спину, слезящийся взгляд в потолок, рот прикрываемый дрожащей рукой. От бессилия хотелось надломлено кричать, а не только сдерживать всхлипы. Осталась одна, а испытывать это снова, еще раз, уже самоубийство. Вот где было то самое «я знаю, ты не будешь». Разбитое зеркало повернуто в ее сторону, отражая еще тысячу таких. Она в отличии от него действительно многого не могла. Уйти можешь — не будешь, не захочешь. Говорить можешь — не будешь, опасно. Двери открыты для проветривания, а не для того, чтобы ты вышла. Так он поступил, с этим она согласилась. Это оказалось ловушкой, в которую она была не против забрести. Сложно такое принять. А чего тогда он боялся? Ее недоверия, или того, что она рассчитывала вариант его поражения? Все это как строило, так и разрушало ее шансы на адекватное будущее. Нет здесь правильного варианта, нет счастливой концовки. Здесь не выигрывает никто. До этого она не осознавала, что не верила, что все может закончится хорошо.

***

— Значит, все-таки Разумовский… — А что тебя удивляет? — убрал скованные руки со стола, раскинувшись на спинке стула. — Ты ж сама говорила, что с ним все не так чисто, — по резким движениям читалось, что без своей кожанки с дурацкой кепкой в комплекте, он все равно, что без кожи. — Даже наводку на контракт с HOLT подкинула. Юля увлеченно тасовала пустые листы бумаги, выложенные из поддельного документа ровно столько же поддельного адвоката. — Да, просто… Скорее всего у него есть своеобразные связи. С девушкой… — отложила бумаги, многозначительно, но не многообещающе глядя в глаза, — Ну, а в остальном ты и сам понимаешь. Несомненно это была бы очень и очень громкая сенсация, на которую была готова пойти такая как она. Да вот только, если об этом и попытаться разгласить в их ситуации, то это все равно, что копать под себя две огромные ямы: Стрелков закапывает, Разумовский поджигает. Тот грубо усмехнулся. Словно не новость услышал. — У тебя доказательства-то есть? После этого вопроса сразу стало понятно, что дело далеко не в знании, а как раз наоборот. Видимо, его оскорбило это предположение, ведь сам он такой вариант не искал или не предполагал вовсе. Ведь пришлось бы опираться на помощь. А Майор всегда работает один, страшится помощи, как рыба суши. Плывет в своей воде среди улиц беззаконием кишащих, никогда не отступает и не ошибается, да уже сидит за решеткой с деланным видом свободы. Как рыба, но не на свободе и не дышит. — Игорь… — Вот именно, что нет, — грубо перебил ее, снова сложив руки на столе, едва ли не в молитвенном жесте. — Какая тогда разница с кем он там ведется? Если бы ты сказала, что они там посменно в героев играют, другое дело. — А что еще ты ожидал услышать? Кто, где и с кем спит? Саркастичный смешок, тоже, что и да и нет. — Так вы ж только об этом и трещите постоянно. Короче, как выберусь отсюда, так и прихлопну этого… Девушка поправила очки, придвинулась, копируя позу грозно одиночки, собрала руки в замок. — И как ты собрался выбраться без нашей помощи? — Разберусь как-нибудь. Все свободны, — издевательски кивнул ей в сторону выхода, мол, допрос окончен. Говорит заключенный. В его голове все сгребались в ряды. В ряды, пополнявшие ничем для него не отличавшиеся: и журналисты, и богачи, и бандиты, и дети. Слои совершенно разные, но если хоть один из них преступил закон, мгновенно вылетает из строя хороших в строй плохих. Чтобы сделать мир, да хотя бы город идеальной версией из сказок — нужно самому преступить закон. — Насилие порождает насилие. Теперь, деланный вид оскорбленности, под бровями домиком и кривой подначивающей улыбкой: — Насилие? Так я ж плохих бью. В каждом деле есть свой мастер, есть хороший, есть лучший, но распространялись все главные качества почему-то только в один случай — на него самого. Уперев ладони в стол, она поднялась. — Что ж, тогда, счастливо скоротать пожизненный вместо убийцы, бравый полицейский, бывший Майор Гром.