newtext.

Get along with nature and stir as the road trip, Почувствуй единение с природой и иди по этой дороге, как по пути, With every sight we see, we feel alive. С каждым видом, что предстает перед нашим взором, мы чувствуем себя живыми.

24 мая 2010 года

      На окраине города никогда не бывает шумно. Здесь не знают, что такое пробки или утренняя суета — эта история начинается там, где заканчивается последняя городская развилка, одна из дорог которой ведет в густонабитый людьми район города S, чтобы эти бедняги не толпились в пробках, а хотя бы так избегали стрессов, живя в двадцатиэтажках, построенных на расстоянии десяти метров друг от друга. Жизнь там течет если не бурной рекой, то точно горной в момент летнего таяния снежных шапок высоких гор, а жильцы соседних домов могут без труда наблюдать за становящейся в момент заселения сюда публичной личной жизнью окон напротив. Даже шторы и жалюзи тогда не спасают — красивый театр теней становится достоянием городской кинематографии обывателей офисов и общественных заведений.       Куда живописнее смотрелась другая дорога. Она уводила за собой сплошной линией разметки в густой лес, что вырастал прямо за «кольцом» буквально из ниоткуда. Не красивый речевой оборот — ещё пятьдесят лет назад никто не видел его, а сегодня он прячет собой один из самых страшных снов, который только может присниться жителям тех самых двадцатиэтажек на 180 градусов к югу. Среди высоких деревьев, успевших за пару месяцев весны окутаться сочной листвой цвета жизни, скрывалось место, куда не очень жаловали грибники или любители походов — прямиком в глубине обосновалась отнюдь не лесная поляна с озером и красивыми видами. Психиатрическая больница ни для одного своего пациента никогда не была мечтой всей жизни или заведомо сладким плодом — кто-то оказывался здесь совсем в плачевном состоянии, будучи не в состоянии даже адекватно назвать своё имя или вовсе говорить, а кто-то попадал в «лесную богадельню» по знакомству, из личных интересов разрушая неугодного человека самым поганым способом. С кем-то из них история совсем проста — обыватели подъездных перевязочных с героином в крови и пойманные за легкими психотропными деяниями сыночки и дочки чистеньких родителей. Ситуации разные, истории — не переслушать, но никто из привязанных запястьями к койкам даже не думал, что этот край окажется настолько близко, что они окажутся прямиком в этом самом краю.       Попадая в белые стены высотой до четырех метров, среди которых сжимаются шесть металлических коек, окрашенных в противный голубой цвет, никто не в состоянии забыть проведенные здесь даже несколько часов. Атмосфера здесь, хоть и должна лечить, угнетает до глубокой депрессии обычного человека. Студенты местного медицинского вуза с неохотой приезжают сюда на курации. А чего говорить о пациентах? Одни работающие здесь врачи оказывают «вне аксиомы» — им нет другого выхода, ведь кто, если не они, сможет изо дня в день видеть ужас разрывающих простыни под собой пальцев, девочек одиннадцати лет с прозрачной от алиментарной кахексии кожицей на бедрах, обхватом со стандартную женскую руку, угарных алкоголиков с невыносимым парфе продуктов полураспада этанола и многочисленных Наполеонов, что играют в шашки с Путиными. Романтика леса и всей красоты здешней природы заканчивается на вензелях кованных ворот, что в этом году будут в очередной раз облачены в новый слой краски.       Она с детства обожала мамины туфли. Пускай на десяток размеров больше, с каблуком в десятую часть её роста, но самые любимые красные лаковые лодочки, что бедная женщина так и ни разу не надела, навсегда запомнились светловолосой девушке. Сегодня красные лодочки были ей в самый раз, хоть и каблук был в половину меньше десятой части роста, а цокали они по новенькой плитке, что заменила настоящие песчаные раскопки Фараона, которых тогда в больнице было пару штук точно, просто восхитительно. Красивый, перетянутый тонким поясом силуэт в лавандовом пиджаке короткими шажками быстро приближался к красивому зданию, больше похожему на какую-то картинную галерею, чем на краевой психиатрический диспансер. На работу она всегда любила ходить красивой, даже несмотря на обстоятельства белого халата, что обособлял своими запятыми все красивые пиджаки, платья и туфельки. «Средь книг она была книгиня» — как никогда совпадало это с образом молоденькой заведующей пятого психиатрического отделения диспансера. На фоне любой другой работающей в этом заведении женщины она казалась нимфой и становилась для некоторых пациентов объектом воздыхания — если говорить романтично. По-честному — обычного желания. Да, и место было темное, а она — лучик света в этой тьме заблудшего разума тысячи пациентов средь густого леса.       Дорогу на второй этаж правого крыла первого корпуса она выучила за много лет работы хорошо. Сначала одногруппники крутили у виска. «… все, вон, в хирургии да реанимации идут по ночам дежурить, а Машка, как ошалевшая, к своим психам летит, » — однажды слышалось за спиной девушки, задремавшей на лекции после очередного дежурства. Ни «хирургии», а уж, тем более, «реанимации» Машку никогда не привлекали — как может вообще быть приятна кровь и холодное дыхание смерти по рукам при каждой встречи с пациентом? Другое дело — психиатрия. Случайно оказавшись здесь на практике, больше уйти в другую больницу она так и не смогла — такого разнообразия ей было не найти нигде больше. Правда, у всего есть свои минусы — психушка не исключение: добираться далековато, рабочий день не всегда нормированный, да и смерть иногда тоже подкрадывается, злобно заливаясь смехом в углу пустой палаты, когда кто-то в терминали сходит с ума. «Ничего, зато родственники не звонят с вопросом, чего приложить к коленке соседки бабы Зины, и не просят установить целомудрие по фото гениталий ребенка, » — сама иногда отшучивалась девушка на порядком подзадолбавшие её вопросы.       Быстрые шажки тем временем все стремительнее сокращали расстояние до пункта назначения врача, а минутная стрелка так и тянулась к заветной цифре, что ознаменовала бы начало нового рабочего дня. Белый халатик заместил тот самый лавандовый пиджак, а вот на туфельки времени не осталось. Не так давно у заведующей появилось ещё одно маленькое «поручение» — когда пару дней назад на одной из планерок она узнала о прикрепленной к ней, как к наставнику, студентке, ни один из присутствовавших тогда в зале врачей не смог не заметить явно обомлевший девичий взгляд. Пару минут продлилось отрицание, а спустя два часа всё бурление сошлось на принятии — всё-таки когда-то надо начинать. Тогда Мария Владимировна даже не догадывалась, чего можно ожидать от этой девушки.       Легкий стук в дверь разбавил свист в воздухе поправляемых локонов. Карие глаза в красивой рамочке из ресниц двинулись в сторону источника звука, спустя секунду уже встречая голубое свечение радужек, что смотрели на женщину через узкую щелочку. — Мария Владимировна, доброе утро. Я карты подготовила, можем идти на обход, — от смелости в тонком голосе на лице заведующей всегда появлялась улыбка — все-таки было в этой девчонке что-то, напоминавшее ей себя лет так десять назад.       Без капли сожаления глаза скользнули на забытые ещё в пятницу под столом белые туфли. Пальцы быстро пробежались по кнопкам халата, наконец позволяя принявшей образ строгого начальника Марии Владимировне обернуться на заждавшуюся её студентку. — Доброе утро, — невозмутимое женское лицо не дрогнуло, но глубоко внутри Мария Владимировна тихо ликовала. В карман скользнула ручка, что обычно редко оттуда вынималась, и тонкие каблучки снова стали раздражать собой слух, который ласкали высокие частоты. — За выходные к нам двоих перевели, обоих в восьмую палату, — следуя прямиком за доктором, проговаривала столь уверенным голосом девушка, пока шаги принимали большую скорость, ведь самая первая палата находилась совсем в другом конце коридора. — Одну Гамлет Дзибоевич просил вас лично осмотреть и потом зайти к нему, — смелость в голосе подкачала. Говорить это не очень хотелось, ведь за пару дней нрав своей новой наставницы девушка ощупала за самые колкие места: она ни разу не успела на неё накричать, но вот словами и взглядом могла прибить к стенке за малейшую оплошность так, что потом приходилось спасаться радикальными методами. Она уже знала, что это не понравится женщине. Обесценив сказанное, Третьякова быстро вздернула наручные часы, что обнимали серебристым блеском запястье. — В следующий раз можешь заранее передавать Гамлету Дзибоевичу, что для личных осмотров у нас есть отделение с хозрасчетом, а у меня все пациенты осматриваются по инструкции, — дверь легко толкнулась вперед, взгляд легонько прожег холодом разноцветную шапочку студентки, и они вдвоем прошли вперед.       Спустя уже полчаса этот серебристый блеск окутал собой и ручку злополучной восьмой палаты. Пара коек встретила уже прошедшую пару десятков пациентов заведующую не в лучшем раскладе. От увиденного одна бровь Марии Владимировны легко вздернулась кверху. Взгляд вновь прострелил циферблат, а затем перебрался и на студентку. — Карина, напомни мне, во сколько у нас в отделении подъем? — В шесть, — уже ощущая на губах вкус проливающейся крови, девушка не стала отступать. — Хорошо, — в голосе не убавилось уверенности, от чего красные каблуки под легкую усмешку, что могла слышать только её хозяйка, прошли вглубь. На одной постели, свернувшись в клубок, под теплым одеялом в середине мая дремало что-то, похожее на девочку, судя по розовой посуде с завтраком на тумбочке и такого же цвета постельному белью, вместо всех коек, что были облачены здесь в белое. — Это что за цирк тут? — с ноткой легкого раздражения в голосе, Третьякова поворачивается на подопечную, а девушка тем временем уже вытянула из толстенькой стопочки две карты: одна потолще, другая — совсем тонкая. — Та самая, которую нужно лично осмотреть? — возмущение в словах заведующей нарастало, только вот вид девушки напротив легко её отрезвил. — Нет, не та самая. Ксения, 5 лет, клоническое заикание, перевели из неврологии четвертой детской на реабилитацию, — с листа зачитала девушка в цветастой шапке, пока женщина медленно подходила поближе к девочке. — Подъем, у нас здесь не Артек, — голос зазвенел громким эхом об крашенные в глянец стены, заставляя женщину на соседней койке поморщиться. Кончики облачённых в латекс пальцев подцепили край одеяла, резво оттягивая то вниз примерно до середины плеч.       Девочка неприятно нахмурила брови от ставшего в секунду сильнее холода. Несколько штрихов взгляда исследовали тонкую кожу серо-земляного цвета, а следом легкая дрожь начала бросаться в глаза, за мгновенье обнимая своей лаской детское лицо, а потом и вовсе разливаясь спазмом по всему небольшому телу. Не долго думая, правая рука женщины сначала легко зажала щеки девочки, от чего побледневшие губы сложились в бантик, а левая ладонь следом несколько раз шлепнула по свинцовой коже. Девчушка в миг захныкала, но так и не проснулась. Судороги прекратились. — Что вы себе позволяете, — вдруг резким голосом пронеслось за спиной белого халата. От звука Третьякова немного опешила, медленно переводя взгляд на его источник. Позади, на соседней койке сидела женщина средних лет, что пристально и даже с легкой злобой смотрела на блондинку. Девочка, щечки которой до сих пор были сжаты руками заведующей, начала плакать так, что слезы из сомкнутых глаз стекали на виски, а некоторые и по щекам, быстро зарываясь в щелку от тугой хватки пальцев, и уже там обнимали ласками бездушный материал на коже врача. — А вы, я извиняюсь, кто у нас? Мать этой девочки или, может, Тереза? — в ухмылке изгибая левую бровь, Мария Владимировна вернула свой взгляд на юную пациентку. Ксюша плакала всё громче, и это не на шутку начинало раздражать. — Даже если ребенок лежит в отделении без родителей, это не дает вам никакого права так к нему относиться, — легко выдыхая остатки воздуха сквозь приоткрытые от напряжения губы, брюнетка старалась быть непоколебимой. Получалось не очень хорошо, ведь крохотная деталь выдавала её со всеми потрохами — страх, от которого глаза легко дергали взглядом. Чего только стоила грязного серо-синего цвета больничная пижама, на которой виднелись без особых усилий следы прежних хозяев — одна она угнетала так, что хотелось лезть на стены и выть, лишь бы тебя выпустили отсюда.       По соседству вновь отекшее тельце забилось в судороге, заставляя на этот раз затрястись и кровать, которая явно была не по размеру пациентки, только теперь все начало сопровождаться громким детским плачем. Не желая более тратить времени на полемику с сумасшедшей женщиной, хотя такой она не показалась на первый взгляд, а уж тем более на какую-то никчемную девчонку, с легкой руки врача мягкий атребут вернулся на своё прежнее место, поправляя следом оставшиеся после её вторжения в теплившийся кокон щели. На щеках Ксюши остались белые полоски, что по кругу были укрыты алым отпечатком. Проснуться у неё так и не выходило. — Педиатры у нас вообще работать не хотят, я так смотрю? — изгибы в красивой спине удалились с легкой руки хозяйки, что иронично закатила глаза. Доктор поправила мелкие складки на талии, что неизбежно появились при осмотре, а вот глаза уже нашли место — прицеливались, куда бы можно было впрыснуть яд в юную плоть медицины. — Сказали, что реабилитация — не их профиль, — также уверенно продекламировала Карина, не отводя взгляда от заведующей. Эту игру девушка раскусила с первого дня — выйти из неё в «ничью» было делом плёвым, только взгляда от пробуждающейся мегеры не отводи.       Третьякова усмехнулась. Пара шагов сблизила её с новоиспеченной помощницей, после чего карта девочки за несколько острых взглядов была изучена — смотреть было не на что, кроме идеальных выписок участкового педиатра из поликлиники. — До обеда найти мне родителей этой Ксюши, взять кровь и мочу на общий и биохимию. После обеда с результатами и родственниками жду у себя в кабинете, — с легкой ноткой отвращения прошипела Третьякова, пока девушка запоминала указания, а после совсем без энтузиазма захлопнула карточку пациентки.       Все бы ничего — следующим по плану был осмотр той самой женщины, что с соседней койки пристально наблюдала за персоналом, часто устремляя испуганный взгляд на соседнюю постель. Девочка затихала, но этот плачь явно оказался женским триггером. Заметив бегающие и ставшие ещё голубее глаза, внимательный взгляд Марии Владимировны стал наблюдать за той, что с каждой новой минутой начинала вызвать двоякое чувство подозрения и желание оправдать. — Та самая от Гамлета Дзибоевича, — Карина легко улыбнулась вмиг вспыхнувшей в глазах Третьяковой. Девушка не понимала поначалу затянувшуюся паузу, но, улавливая застывший взгляд своей наставницы на сжавших до белого под собой простынь пальцах, чуть тише продолжила. — Лаура Альбертовна Лукина, 38 лет, госпитализация по медицинским показаниям. В анамнезе агрессия, спровоцированная хронической наркотической зависимостью.       От услышанного она изменилась в лице. Будто придя в себя, тонкие пальцы коснулись обложки толстой книжки, замечая там ошибку в самой главной строке. Поверх толстого слоя застывшей до трещин жидкой замазки было прописано, и правда, то самое имя, а увидев диагнозы и их стаж внутри карты, здравый смысл окончательно отказался верить в это. — Меня зовут Мария Владимировна Третьякова, и я — ваш лечащий врач, — голос был абсолютно спокоен. Плачь царапал крашенные стены.       От голоса брюнетку будто выдернуло из того мира, в котором она очутилась минуту назад. Взгляд тут же расстекленел, и ладони дали слабину, оставляя на память лишь множество складок в виде розы на желтушной простыни. — Знаете, эта информация меня ни капли не радует, — теперь холодным от безразличия голосом заговорила та. — Судя по тому, как вы некоторое время назад вели себя с девочкой на соседней койке, меня отсюда точно вперед ногами выпишут. — Как давно употребляете? — будто пропуская мимо слова пациентки, Мария лишь несколько наклонила голову в сторону, внимательно наблюдая за женщиной. Спина начала еле заметно ныть от не очень удобной позы, и на один шаг дистанция между ними сократилась. Голубые глаза тут же сдвинулись с натертой точки. От взгляда стало непривычно даже видавшему разных пациентов психиатру.       Видя испугавшееся лицо врача напротив, нервный и короткий смешок отшлифовал детские всхлипы, секундой ранее сорвавшись с ненакрашенных женских губ. Взгляд голубых глаз в очередной раз с отвращением проскользил по сумевшей за ночь стать ненавистной пижаме и порхнул на окно, где наконец виднелось сквозь окрашенную в белый решетку небо. — А вы почитайте в своём талмуде. Оттуда, наверняка, много чего интересного сможете узнать про меня.       Послышался глухой хлопок. Карта оказалась закрыта и крепко зажата. Теперь весь цирк с личным осмотром и просьбами главного осмотреть эту женщину лично начинали становиться по своим законным местам. Висок с осветлёнными волосами украсила жилка напряжения. — Карина, — женщина вытянула ладонь в сторону девушки, вручая той трофей. Сомнений стало внутри больше, чем уверенности, от чего Третьякова развернулась в полуоборота, смотря под углом на всё ещё сидящую на своём месте пациентку, что одним взглядом прибивала доктора потупившимся клинком к деревянному распятию. — Через 15 минут жду в смотровой, — короткий и сухой голос бросил это в лицо практикантке. Карина кивнула. Ксюша плакала. Тонкие красные каблуки стали продавливать напольный линолеум, совсем скоро прячась за дверью. Раздражение быстро вскипело для состояния ярости. Она точно знала, куда, к кому и зачем ей сейчас нужно. Мельком бросая в сторону постовой медсестры название препарата, дозу и номер палаты, Мария Владимировна ускорила ещё более широкий шаг. Шпильки наконец цокнули и отделение осталось за спиной.

***

— Вы уложили ко мне абсолютно здорового человека, Гамлет Дзибоевич! — громким шлепком ладони встретили стоящий теперь уже в нескольких сантиметрах от неё стол, что украшал темной древесиной кабинет главного врача этой богадельни. Начинавший биться в глазах огонь легко бы согласился на многое, но вместо этого лишь внушительно долго ждал, пробуривая скважину в мужском лбу, что медленно соизволил подняться на звук.       Тяжёлым движением очки в круглой оправе стянулись с греческого носа, откладываясь на мягкую велюровую подложку, что была припасена именно для них на краю стола. Он улыбнулся и легко прищурился, наконец увидев девушку, что едва слышно быстро гоняла носом воздух. — Машенька, не истери, ладно? Мне было сказано положить её к нам, я свою работу выполнил, осталась твоя часть, — ехидная улыбка на лице мужчины полностью выражала желание его рук прямо сейчас подойти к этой юной для его возраста нимфе поближе, задирая скользящей по бедру ладонью халатик, чтобы тот остановился где-то чуть выше красивых форм. Он поднялся с кресла, начиная размеренным шагом обходить свой стол, что был слишком большим даже для кабинета главного врача. — Ну, ты же знаешь, — раздражающим теперь сладостью старческим голосом проложил мужчина. — Что не существует психически здоровых людей — вот и найди у неё что-нибудь по твоей части. Наше дело — диагноз, ты же зн…       Терпение женщины подошло к концу, когда тот остановился в метре от неё. Укрытая темной толстой кожей ладонь медленно занеслась над красивым личиком в желании поправить светлые волосы. Голова дрогнула, и все тело Марии оказалось на шаг кзади, не позволяя тому совершить задуманное. — Вы не понимаете? — решительный настрой стал медленно растворяться, но сдавать позиции заведующая была не намерена. — Я только что её видела своими глазами, и этими же глазами я видела «её» карту. Там даже не пахнет наркоманией, а в «её» карте двадцатилетний стаж с передозировками и комами. К тому же, если верить тем рукописям, она игольница. Через десять минут я её осмотрю, и если не найду на теле хотя бы одного шрама от уколов, через полчаса она будет стоять за пределами диспансера, — будто в никуда проговаривала Третьякова, смотря в, казалось, ничего не понимавшие за собственным туманом глаза начальника. — Она абсолютно адекватна, вы же сами понимаете это, а если нет, то почему вы уложили её в одну палату с этой девочкой? — уже жалостливее заключила она, хотя никогда и ни к кому не питала этого чувства.       Оставаться на полпути к заветной цели этот мужчина никогда не умел. Стоит ли говорить о том, что сегодняшний день и молоденький доктор должны были стать исключением? — На эту девчонку тебе плевать с высокой колокольни должно быть. Я тебе говорю ещё раз, Мария Владимировна. Наше дело — сделать так, чтобы она отсюда ушла с диагнозом. У вашей пациентки влиятельный муж, и я бы не советовал портить с ним отношениям, — медленным движением его руки легли на худенькую талию, следом несильно сдавливая ту в желании ощутить девичье тепло.       Девушка побледнела, но не могла и шагу ступить назад. Кожу под мощными ладонями запекло. — Но… В-вы понимаете, что это незаконно? Я не хочу в этом участвовать, — в голове что-то перещёлкнуло, от чего тонкие ручки резко дёрнули мужские запястья. Хватка ослабела, позволяя сделать Марии Владимировне глубокий вдох, но прежде оказаться на несколько шагов поодаль. — Чтобы потом ещё за решетку попасть просто потому, что кому-то кто-то помешал. — Мария! — слегка повышая голос, мужчина стал надвигаться на свою собеседницу, не желая бросать начатое. — Прекращай истерику и иди работай. Если что-то не нравится — пиши заявление по собственному. Ты меня услышала, — расстояние сократилось до минимума и отступать дальше книжного стеллажа было некуда.

***

      За много лет плитка потеряла свой перламутровый лоск на стенах, что были освещены слепящими в несколько сотен люкс лампами. Кушетка, что была заслана голубой простыней, металлическая тележка рядом с чем-то непонятным тоже была прикрыта такой материей, а за столом поодаль сидела всё та же заведующая, что впервые видела новую пациентку пару минут назад.       За спиной Карины закрылась дверь. От звука Лукина легко дернула головой назад, но тут же вернула взгляд на прежнее место.       Мария Владимировна, будучи всматриваясь в раскрытую карточку, что мирно лежала на столе, подняла взгляд на появившихся перед ней студентку и пациентку. — Карина, можешь погулять, — строгим голосом заговорила блондинка. В ответ девушка послушно кивнула, быстро удаляясь из смотровой, где теперь они остались лишь вдвоём. — Раздевайся, — потупив глаза в карту женщины, психиатр почему-то даже не подняла их на Лауру. Холодный корпус ручки дёргался в ладони, перекатываемый между указательным и большим пальцами, пока взглядом она изучала весь тот бред, вписанный в заключение. — Наголо? — с ноткой иронии в уставшем голосе произнесла так и оставшаяся стоять у входа женщина. Сухие ладони потянулись к пуговицам рубашки, наконец начиная избавлять её тело от противных объятий. По коже от взобравшейся на неё прохлады начинают ползти мурашки. — А сама то как думаешь, мать Тереза? В ответ не последовало и звука. Так и стоя на одном месте, Лукина расстегнула все пуговицы рубахи, без зазрений совести роняя ту на пол, от чего круглые линии красивой груди бессовестно предстали взору доктора. Следом на линолеум приземлились штаны, и уже полностью голое тело оказалось напротив Третьяковой, за спиной которой светилось огромное окно. По коже тут же побежал холод, а в душе поселилось гадкое чувство ничтожности. Теперь Мария Владимировна окончательно потерпела фиаско. Абсолютно чистая кожа блестела — лоск солнечного света отливал от эпидермиса, что не украшал тело ни единым волосом. Чего было думать дальше, если руки, ноги, живот — да всё, черт возьми — находилось в идеальном состоянии, будто к этой встрече она готовилась всю проведенную здесь ночь.       Третьяковой стало не по себе. Глаза пациентки засверкали, но ни одна лишняя капля не скользнула с побледневших век. Каменные глаза насквозь пробивали стекла, что бесстыдно отражали в себе голое и прекрасное тело, пока за ними виднелись окна другого крыла корпуса. — Одевайся, — сухо прошипела женщина в белом, переводя взгляд на карту. — Может, покрутиться? Или станцевать? Могу так по коридору побегать, чтобы наверняка удостоверить в том, что я наркоманка обдолбанная, — делая вид, что ни капли не больно, ни на долю она не унижена в растоптанном достоинстве, по лицу растянулась улыбка. — Одевайся, я сказала, — чуть громче произнесла Мария Владимировна. От будто не своего голоса женщину кинуло в легкий холодок. Глаза, что тоже были напуганы привкусом тлевшего проигрыша, всё-таки нашли к чему придраться — узкий, короткий, белесоватый, с несколькими точками по обе стороны шрам совсем внизу живота, где тот уже перетекал в непокрытую ничем кожу лобка. — Муж, дети есть? — Нет, — холодно произнесла женщина, наконец опускаясь вниз. Оставаясь на корточках, она натянула на покрытые мурашками плечи неприятную ткань, от которой несло дешевым порошком и старостью. Следом бедра спрятались за брюками.

***

      Когда голубые глаза наконец снова вернулись в палату, которую получасами ранее женщина ненавидела, они нашли в ней самое прекрасное, что было в этом месте — чувство одиночества. Девочка на соседней постели до сих пор плакала, кого-то изнеможденно пытаясь позвать в приступе нервного тика, но, бог знает, сколько она здесь пробыла одна в таком состоянии. Сил терпеть это больше не было — женщина тихо шмыгнула носом, быстро прошла вглубь палаты, присаживаясь на корточки прямиком рядом с постелью девочки. Обе ладони несколько секунд потерлись друг об друга, после чего нерешительно просочились под одеяло, касаясь с осторожностью детской ледяной кожи. Пальцы медленно начали гладить спинку девчушки, на что та сначала закричала ещё громче, но буквально через мгновенье убавила плачь, переставая звать кого-то видимо очень дорогого на своём языке.       Ноги быстро затекли, но выхода не было. Она знала, что испытывает эта маленькая девочка, хотя была бы рада этого не прочувствовать на своей шкуре. Силы потихоньку кончались, но всхлипы медленно затихали, а это успокаивало. Одним плечом в этой ненавистной рубахе смахивая скатившиеся из глаз слёзы, Лаура начала медленно опускаться на пол, уже через несколько секунд ощущая бёдрами холод и облегченно взявшую ноги судорогу. Спустя несколько минут в палате воцарилась тишина.