newtext.

If that's all for the future, Если все это ради будущего, With every wound we take we feel alive. С каждой полученной раной мы чувствуем себя живыми.

      Времени с того момента, когда в ушах зависла мертвая тишина, прошло много. Нельзя сказать точно, сколько, но точно целая вечность. Пустота и тишина сдавливают так, будто никакой жизни нет ни на этих жалких двадцати квадратных метрах, ни там, где за железной решеткой виднеется рассиневшееся небо, обутое по краю в ажурную дымку листвы.       Тело ощущает каждой клеткой, как неприятная ткань, бездушно передушившая до неё тысячу, а может больше, сумасшедших, касается сухой кожи. Подтянув ноги на постель так, чтобы не чувствовать под ними земли, женщина слушает тишину. Она убивает своей загробностью психику. Люди здесь не лечатся от своих недугов — это место безудержно раздаривает их налево и направо каждому, кто остается тут наедине. Невыносимо вытерпев в объятьях самой себя лишь жалкие десять минут каторги, ладони Лауры начали легко сползать вниз. Они съезжали вниз под своей зябкостью вдоль жестких волокон, огибая спрятанные под тугим полотняным переплетением икры. Даже это не заглушает пустоту в ушах. Хочется взвыть.       Голова медленно скатывает вниз, упираясь без особых усилий в поджатые к груди колени. Ткань вжимается в кожу, от чего тошнотворное ощущение подкатывает к надгортаннику — напоминание, что время не остановилось, да и существование отнюдь не арбузный мед. От касания виска с укромно спрятанным надколенником матрац под бедрами прогибается. Кровать истошно стонет, но это продолжается лишь долю секунд. Снова тишина душит, а глаза уже ловят галлюцинации — в далеком мире, что прятался прямиком за окном, небо забороздили мелкие пташки. То ли воробьи, то ли ласточки — это не очень было тогда важно. Какая разница, если даже пара пернатых, кружащих доли минуты в поднебесье смогли натужить воспаляющимся воображением звуки.       Женщина с убранными послушно назад волосами, что последний раз видели шампунь и приятный водяной пар дома два дня назад, прикрывает глаза, надеясь прекратить сон, от которого никак не проснуться. Голубые радужки прячутся под веками, ощущая впереди себя мягкий свет. Мозг творит неведанное — уверенность в реальность звуков, обволакивающих теперь со всех сторон Лауру, заставляет легко углы губ расплыться по лицу.       Не кажется, она знает, что сейчас веки распахнутся, а прямиком напротив неё огромное со слепящим солнцем окно, что будет слегка спрятано плечами дремлющего мужа. Будто птицы эти поют не в подсознании, а наяву, у них дома, заполонив ветки кленов под окнами, а уже через доли секунды в ногах кто-то настойчиво будет пробираться под теплый плед. Глаза вот-вот распахнутся, и русая макушка растрепавшихся за ночь кос окажется прямо у носа, легко ерзая в щёлке между родительскими подушками, что проспать ещё пару минуток будучи завернутой в мамины руки.       Она медленно открывает глаза. За несколько дней здесь она снова научилась бояться — и правильно делает. Впереди окно, только вот солнца в нём нет совсем. Взгляд насторожено ползет дальше, а вместо спины супруга утыкается в соседнюю кровать с вновь дрожащей девочкой на ней. Она в крупных градинах слез, что багровеют детские щеки, сидит на потрепавшейся за несколько десятков лет простыни, пока ножки неуклюже свисают вниз, не намекая на встречу с полом. С закрученными в помятые кудри темными волосами она не кричит и не воет — только слезы градом катятся по щечкам. Одному богу известно, как же это хотела сделать женщина, что сидела напротив неё.       Принимая реальность этого ада, сердце заколотилось в груди немного чаще. За стенкой раздался истошный крик, который наконец разбавил вакуум. Ксюша задрожала ещё сильнее.       Опуская податливые ноги на пол, где те медленно нащупали тапки, высокий рост Лукиной дал о себе знать. Как бы она сейчас хотела чуть влажными ступнями прижимать палас к полу в комнате дочки, но вместо «хочу» теперь в её жизни есть только «надо». Она за пару шагов подходит к соседней постели. Девочка со страхом поднимает огромные глазенки вверх, как загнанный в угол заяц, понимая свою судьбу жертвы, смотрит на хищника. От этого взгляда все женское тело пробивает холодом. — Тише, я тебя не обижу, — спокойно шепчут пересохшие губы, пока от страха внутри всё трясется. Коленки медленно тянутся к полу, пока ладони послушно смотрят на маленькую девочку напротив. Опять противная ткань напоминает о себе. Теперь она шуршит и стонет в каждом совершаемом движении, пока женщина наконец не оказывается вровень с продрогшей в одном белье девочкой. Лаура медленно обводит взглядом опухшее тельце, к которому совсем недавно прикасалась, пока ладони безоружно тянутся к ней. На розовой простыне виден мокрый развод, и все детские трусики, и спинка майки оказываются не суше.       Внутри борется тысяча противоречий и отвращений, но побеждает то, чего никогда бы не нашлось у настоящего психопата — здравый смысл и человечность. — Меня зовут Лаура, а ты Ксюша, да? — несмело голос оставляет губы позади. Девочка с непривычки от слов дрожит, но робко кивает в ответ, шмыгая забитым носом. — Не бойся меня, — чуть тише продолжает женский голос. Она старается говорить ласково, насколько это слово не казалось бы диким для крашеных стен, окружавших их. Ладони, что были теплыми, тянутся вперед чуть смелее, а дрожь медленно начинает утихать. — Ты замерзла, да? — и снова кивок в ответ на голос получает Лаура. Пальцы касаются белой кожи, что не теплее ледышки, а девочка в ответ вздрагивает, начиная пятиться назад, где прямиком за спиной оказывается ледяная постель. — Я не сделаю тебе больно. Просто нужно поменять постель и белье. Хорошо? — стараясь говорить как можно спокойнее, она не отрывала от крошки голубые глаза. Медленно коленки отстраняются от пола, пара шагов в сторону двери, и ладонь легко нажимает на ручку, напоследок взглядом возвращаясь на постель своей соседки по палате. — Нужно позвать медсестру, ничего не делай, хорошо? — Лукина переступает порог тут же, как очередной одобрительный кивок остается ответом на её вопрос.       Недолгий путь разделял Лукину с постом медсестры. Звонкий хохот мясистых женских голосов доносился из устроенной по-соседству сестринской, когда стол в большом помещении пустовал. Недолго размышляя, женщина прошла к самой приоткрытой двери, легко несколько раз стуча об её косяк и толкая ту внутрь. Сочные розовые лица медсестёр появились в залитой солнцем комнате. Теперь пахло чаем с лимоном, хлебом и ветчиной, но интереса до этого свежеиспеченной пациентке психиатрического диспансера не было никакого. — Чего тебе, ошалевшая? — грубо прошипела сквозь набитый куском бутерброда рот одна из медсестёр. От одного вида этой картины хотелось просто захлопнуть дверь, лишь бы не видеть их «рожи» — другое слово бы недостаточно точно описало всю их суть так коротко и точно. Немного опешив, мысли собрались в кучу и голос стал абсолютно адекватно разрезать унисон какой-то совковой передачи, болтающей о чем-то с громоздкого телевизора. — Девочка, которая лежит со мной в палате, обмочилась. Можно постельное поменять ей, подмыть и бельё сухое надеть.       Пару секунд продлилась томная пауза, после которой противный смех на голоса стал долбиться в уши Лауры, выглядевшей сейчас так, будто бы попросила инопланетян пригласить к себе в палате. — Нечего было ссать в кровать, для этого есть горшок. Пусть теперь на моче своей спит, — заключила женщина в розовом костюме, отхлебывая горячий чай из белой кружки. Её физиономию раскрасила довольная гримаса, чего абсолютно нельзя было сказать о лице пациентки. — Хотя бы бельё дайте и скажите, где можно искупать её. Мне казалось, что уход за пациентом входит в обязанности медсестёр, но, видимо, ваше нынешнее времяпрепровождение неотложно. — Может ещё в спа-салон сводить? — хамоватость проснулась в той, что первая ответила женщине, наконец дожевав бутерброд. — Если мы тут каждому будем постель перестилать и купать по первому зову, нам воды и белья не хватит. Ничего, раз поспит на мокром — второй раз подумает, стоит ей это делать или нет.       От одного голоса становилось противно, так чего говорить о тех словах, что он погано порождал, редко прерванный глотками чая. — Она маленький ребенок, — уже не в силах сдерживать недовольство, взгляд Лауры медленно закипал. Ни разу не являясь психом, ей все-таки хотелось сейчас хорошенько вмазать по самолюбию мало что представляющей из себя санитарки, но легкие ноты инстинкта самосохранения отрезвили брюнетку. Пальцы рук медленно собрались в кулаки, но не более того дело не пошло. — Неужели в вас не осталось хоть капли чего-то человеческого, — шипя сквозь громоздкий смех, Лаура развернулась, как можно громче хлопая дверью напоследок, а затем уже очень быстрым шагом направилась к палате. Не противно — стыдно за тех, кого чествуют за благородный труд. Наверное, травить анекдоты и закусывать их куском хлеба — вот он, верх благородства.       А вот противно становится на душе, когда, возвращаясь в палату, перед глазами оказывается застывшая в самых дверях та самая Ксюша. Голые ножки стоят на холодном полу, даже не отделенные от того носочками или тапочками, а от этого лишь больнее. На скрип двери она тут же закрывает лицо ладошками, но, сквозь узкую щель между пальчиков видя уже знакомую фигуру, несмело опускает их. — Ксюша, — голос старается быть как можно более мягким. Лаура медленно подходит ближе, присаживаясь перед Ксюшей на корточки. Когда ладони с опаской охватывают мокрые ладошки, точно такие, какие раньше шлепали её щеки, самой женщине хочется притянуть их к лицу, но от одной мысли, что это чужой ребенок, а не её крошка с русыми косами, становится дурно. Девочка не сопротивляется и, на странность, даже не дрожит. — Мне нужно тебя искупать, можно?        На этот раз голубые глаза встречают непонимание, на что брюнетка распрямляет спину и подводит девочку к небольшой раковине, что была единственным источником гигиены в этой палате. — Нужно тебя искупать, чтобы потом у тебя не было болячек на коже. Можно?       Лаура осторожно поднимает девчушку на руки, пока та нерешительно, но крепко ластится к её шее. Чуть теплая вода бежит из крана, согреваясь хоть немного в женских руках, и осторожно омывает бледную кожу, что от успевших высохнуть на ней солей покраснела. Ощущая холод, пускай и мимолетный, сначала на ножках, а потом уже и на ягодицах с поясницей, девочка сильнее сжимает ладони за шеей, начиная дрожать. Становится тяжело дышать от крепкой хватки. Пара капель скатываются с голого детского тела, и те впитываются в уцелевшую ткань пододеяльника девочки. Она тихо плачет, уткнувшись носом в противно пахнущую ткань рубахи, и дрожит. — Потерпи немного ещё, — уже не в состоянии самой делать это, женские глаза краснеют. Лаура наспех усаживает девочку на свою сухую постель, кутая ту пусть и в колючее, но очень теплое одеяло. — Сейчас согреешься. Только давай договоримся, что если ты захочешь в туалет, то обязательно скажешь и я тебя отведу. Хорошо?       Брусок хозяйственного мыла кое-как напенил белую ткань трусиков, что местами была запачкана в чем-то на подобии крови. Стараясь побыстрее смыть его с детского белья, руки застывают под мощной струёй воды, которая к тому времени стала ледяной. Пальцы немеют, но почти насухо выжимают хлопковую маечку, которая следом оказывается на подоконнике, хоть немного прогреваемом от света из окна, вместе с трусиками. Спокойно наблюдающая за этим с постели Ксюша всё ещё дрожит. — Будем с тобой дружить? — она снова в ответ лишь кивает, но вот взгляд её тянется к тумбочке, державшей столовые приборы, и бровки сводятся вместе. Лукина это замечает, тут же вспоминая, что на завтрак сегодня им подали в этом фешенебельном заведении шикарное ничего. — Ты кушать хочешь, да?

***

      Солнце тепло заливало светом уже как полчаса просторный кабинет, что до этого был надежно спрятан от природной ласки. Тонкие лучики спадают сквозь щелки жалюзи на стол, устланный парой стопок каких-то бумаг, напротив обосновалась причудливая статуэтка Будды с четырьмя лицами, а венчала всё это эстетическое удовольствие мраморная подставка с часами под такой же расцветки ручку. Та давно была возвращена из согревшихся телом объятий халата на место.       Затянув красивые локоны в попытках сбежать от майской духоты черногрифельным карандашом, заведующая отделением исходила очередной испариной. В голове быстро летали мысли, но вот по скорости те обгоняли лишь глаза, что свистели последние пару минут вдоль исписанных строчек карты одной из пациенток. Расписываться в углу на черте рядом со своей фамилией, выдавая очередное заключение, не было никогда для неё проблемой. До сегодняшнего дня. С каждым словом она всё сильнее сомневалась — уже не понятно, в ком. То ли нужно было перестать доверять здравому смыслу, который отказывался сопоставлять до сих пор хорошо отпечатанное в памяти красивое женское тело с десятками заключений из толстой карты, то ли необходимо было усомниться в реальности существования этих самых выписок.       Голова вскипела окончательно к третьему часу дня, когда душно в помещении стало до расстегнутого на несколько верхних кнопок халата. Поднявшись с мягкого кресла, обитого красивой матовой кожей цвета кипяченого молока, быстрым движением Мария Владимировна Третьякова распахнула окно, что находилось прямиком за её спиной. Красивые руки от влаги, что изливалась кожей от напряжения, медленно соскользнули с пластиковой ручки. В лицо ударил поток свежего ветра, который сумел простым штрихом уложить вдоль влажной щеки завиток, прежде выбитый из аккуратного пучка.       Спустя пару глубоких затяжек свежестью леса, которая, несмотря на солнечное пекло, как-то смела пережить полудень, от головы отлегло. Кажется, даже размышлять стало легче. Уперевшись локотками, что теперь напряжно спрятались под белую ткань, в низкий подоконник, позвоночник девушки красиво прогнулся в пояснице, от чего ягодицы оказались на одном уровне с её макушкой.       Шапки оперившегося леса были, и правда, очень красивы, только вот даже от их вида не становилось легче. С каждым новым умозаключением Мария только сильнее убеждалась — в этот раз росчерк её легкой руки останется не на заключении, а украсит приговор о смертной казни.       «Все когда-то бывает впервые. Если она здесь — значит, есть на то основания. Почему я вообще должна думать, что там с чем не сходится? » — тихие мысли остановились где-то здесь. Три коротких стука разрезали тишину кабинета. Кудрявая голова обернулась, подставляя взмокшие волосы очередному потоку ветра. В щелке двери показалась Карина, что держала в руках несколько листов. — Мария Владимировна, можно? — Уже зашла, чего спрашивать? — выпрямив спину, женщина вернулась к прежнему росту. Локон спал на мокрый лоб, тут же оказываясь вправленным за ухо. Ударяя каблуками по мягкому линолеуму, ноги заведующей быстро перенесли ту к другой стороне стола, а следом те самые красивые бедра уперлись в торец деревянной крышки, от чего тот легко скрипнул. — Что там у тебя? И где мать этой девчонки? — А я как раз по поводу неё, — девушка кивнула, быстро переступая порог кабинета. Сменка завершила шебуршанием скрип двери, и худенькое тело практикантки оказалось в метре от своей начальницы. — Маму нашли, но сегодня она не может приехать, сказала, что, может быть, будет завтра. Судя по разговору, на девочку ей немного… Ну, в общем, она дала согласие на обследование. Подпишете направления? — белые листочки легли на край аккуратно прибранного стола, тут же становясь украшенными красивой подписью со слегка угловатыми краями. — Как там эта наркоманка, что с ней лежит? — ладонь, быстро собравшая листки со стола, протянула те девушке, которая явно не очень горела желанием отвечать на вопрос. Карие глаза скользнули в сторону, а следом оставшаяся свободной ладонь осторожно заправила темные пряди кудрей, выпавших из-под шапочки, на место. В кабинете повисла пауза. — Карина? Я с кем разговариваю?       Мельком поджав губы, взглядом девушка вернулась на женское лицо, начиная всматриваться в то. — Вы же видели, что в карте этой сущий абсурд написан. Она же абсолютно адекватная, видно же, что она за собой хорошо следит. Тем более, у неё даже ломки нет, — шумно выдыхая, говорила девушка в красивой шапочке, а вокруг температура воздуха явно мгновенно повысилась на несколько градусов, и спасти ситуацию теперь не в силах было даже раскрытое настежь окно.       С каждым словом взгляд Третьяковой становился строже. Она прекрасно понимала, что всё это — абсолютная правда, которая очевидна ни ей одной, но вот принять это сейчас было равносильно саморазвенчанию культа профессионализма. Нервно закусив изнутри губу, голос женщины погрубел, становясь от того и суше. — Я интересовалась твоим мнением? — чуть ли не шипя змеиным свистом, сквозь зубы голос блондинки сочился так, будто девушка напротив оказалась вовсе не её подопечной, а легкой добычей кобры, раздувающей свой капюшон. — Вот как корочку психиатра получишь, тогда и сможешь своё мнение пихать в каждую щель, а пока оставь его при себе, милочка, — напоследок взгляд вновь прожег карие глаза напротив. Короткое движение разделило их, и медленные шаги понесли женщину назад, скоро заставляя ту прикоснуться ко все той же ручке и закрыть форточку. — А вы такая же, как и другие, — уже в красивую спину заговорила практикантка, начиная сжимать в ладони тоненькую стопку сильнее. — Готовы продаться любому, кто готов вас купить, закрыв глаза на сломанные судьбы своих пациентов. Когда я выбирала вас, как руководителя, слышала совсем другие отзывы, но сегодня вы… — Пошла вон, — даже не оборачиваясь на девушку, процедила женщина в белом халате, что на груди так и не был сомкнут в верхних пуговицах. От духоты в ложбинку между груди медленно скатилась соленая капля, легонько щекоча кожу. С хрустом фрамуга закрылась, лицо Марии Владимировны оказалось вновь прямо напротив пристального взгляда Карины, которая так и не двинулась с места. — Всю неделю дежуришь, чтобы не повадно было, — уже и руки на груди сложились в тугой крест, пока нежна кожа под ними стала вздыматься от дыхания чуть чаще. Та самая капля от этого покатилась вниз быстрее, скоро встречаясь с кружевом бюстгальтера. — И, если что-то не нравится, пишешь заявление и несешь в деканат. Держать здесь тебя никто не собирается. — Я вас поняла, — абсолютно спокойным тоном окончательно выводя из себя женщину напротив, быстрые шаги теперь уже сами были увенчаны скрипом двери. Легко проглотив неприятный комок, что запершил в горле, она пару раз прошлась взглядом по бумагам, что всё так же были сжаты в её руке и даже немного намокли. Отрывая взгляд от тех, худенькие ножки направились в сторону палаты, которая утром попала в обход самой последней.

***

      По кухне разносятся тики-таки часов. Вместе с ними серебряная ложечка ударяется о красивую кружку, размешивая в той кристалики сахара. Мужчина напротив спокойно наблюдал за красивой картинкой, как будто это было началом какого-то видео с аморальных сайтов. Спустя лишь две минуты прибор опустился из рук Марии на позолоченное блюдце, а та подняла взгляд на сидящего перед ней Виктора Сергеевича Лукина, который по счастливой случайности нашел её номер и оказался мужем сегодняшней пациентки. — Мария Владимировна, — спокойным голосом начал тот, откладывая подальше свой мобильник экраном вниз. — Мы с вами взрослые люди. Все знаем, чего хотим. Я вам гарантирую, что ничем не обижу, но эта женщина — она опасна для общества, но в большинстве своём для семьи — она не контролирует свою зависимость, она… — от количества эмоций внутри дыхание на секунду сперло. Да, играл роль любящего мужа и отца семейства он всё-таки отлично, только от его напора спустя уже пару предложений во рту женщины, что сидела напротив, всё ещё забрав блондинистые волосы в высокий пучок, стало горчить. Может, виной всему был кофе, но гримаса на его лице точно была ей противна. — Я слышал, что вы хороший специалист. Так вот, если вы поможете мне, моей семье и в том числе Лауре, у вас, как у отличного доктора, будет, например, отличный автомобиль премиум класса или квартира где-нибудь в районе получше — это уже, что будет вам ближе. А то, что она вам сказала, что ни детей, ни меня у неё нет — это же только доказывает её психическую болезнь, — гнусная улыбка еле скрывалась на мужском рте. Он охотно отогнул борт пиджака. Из внутреннего кармана показался самый обычный почтовый конверт, что немного топорщился по углам.       От одного вида этого руки, подносившие к губам кружку, вернули на место погорячевший керамический сосуд с напитком. Да, теперь она твердо понимала — во рту горчило вовсе не от кофе. С шорохом бумага заскользила по столу под натиском грубых от возраста рук, совсем скоро оказываясь на непозволительно близком расстоянии от края стола, в который нежно упиралась мягкая грудь. В горле дернуло комком от пробуждающейся где-то глубоко совести. Взгляд карих радужек осторожно упал на конверт, сразу поражая своей толщиной. Совесть тем временем начинала царапать обломком красного кирпича изнутри грудной клетки по ребрам. — Но она не употреб… — не успев даже начать шевелиться, тоненькие губы, давно лишенные помады за ненадобностью, остановились. Теплый палец вжался в нежную кожу над ними, не позволяя боле сказать и слова. — Вам кажется, — тут же голос мужчины вновь стал будоражить теплый вечерний воздух квартиры. Не отпуская своей ладони, что явно перешла не мало границ, он прекрасно видел разгорающийся от тихой ярости женский взгляд. Дурно скрывать — он заводил с полоборота, но сегодняшняя цель визита была совсем иной. — Я с ней живу уже очень долго и люблю. Безумно. Поверьте, всё, что я делаю — всё для её блага, — чуть сильнее надавливая на кожу меж двух тоненьких бугорков, что вели от перегородки носа к верхней губе, пальцы бросили былое. Ладонь вернулась к конверту, что тут же был ловким движением вскрыт, а все содержимое в миг предстало взору заведующей отделением психиатрической лечебницы. — Это часть. Когда будет заключение — будет и все остальное.       Дух у Марии Владимировны сперло от такого зрелища. Теперь и совесть задремала, и жалость, что ещё днем рисовала картины чистоты той красивой женщины, утихла. Ярость в глазах переросла в другой огонь, то ли танцующий азартом, то ли властью. — Ну… Хорошо, — легко затянув воздух в легкие, остывшими руками пара глотков наконец смочила женское горло. — В среду утро… — Нет, нет, Мария Владимировна, утром в среду у нас уже суд, — тут же настрой Виктора Сергеевича переменился. Он встал со стула, что был обит серым дорогим велюром, размеренными шагами обошел тот, оказываясь прямо за спиной Третьяковой. Его руки осторожно коснулись худых плеч, совсем легко следом сжимая их. — Нам нужно чуть побыстрее, Маша. — Хорошо, — сквозь прерывистое дыхание голос сошел на хрип. Совесть всё-таки решила проснуться, напоследок напоминая о своём непоколебимом существовании до сего дня, но почему-то вновь затихла. Карие радужки вновь оценили размер стопочки красных купюр в конверте, а после податливо поползли вверх, опять встречаясь с некогда бывшим противным выражением на лице отчаянного семьянина. — Заключение будет готово завтра.

***

      Когда город вдалеке засветился мелкой россыпью огонечков, длинные коридоры отделений диспансера стали согреваться противным ледяным светом потолочных ламп. Он кое-как пробивался в палаты сквозь щелки неприкрытых дверей, а там в свою очередь господствовала теплота, изливаемая лампами Ильича, от которой легко кружилась голова и тянуло опорожнить и без того пустой желудок.       Под этим жутким светом тихие звуки вошканья столовых приборов по тарелке казались даже громче, но сбегать от них было некуда. Легко поправляя ладонью одеяло, сползающее с плеч девочки, которая при всем голоде с неохотой жевала противную пшенную кашу, мысли Лауры Альбертовны были заняты совсем не едой. Её тарелка так и осталась нетронутой стоять на тумбочке, а единственное, что сегодня попало в её желудок, оказался противный сладкий чай, что больше походил на воду из-под грязной посуды. Абсолютно стеклянный взгляд пару минут сверлил стену напротив постели, что сегодня весь день умещала сразу двух пациенток лечебницы. Видимо, и ночь предстояло им провести тоже вместе, только это мало волновало брюнетку, которая будто спала наяву.

5 сентября 2009 года

       Перед глазами виднелось большое трехэтажное здание. Нужно было приложить не малые усилия, чтобы сегодня пробраться к нему. Ладонь легко напоследок сжалась теплыми пальчиками, увенчанными алыми ногтями длиной по подушечки, после чего также легко соскользнула с тех. — Не хочу, чтобы у родителей твоих учеников потом возникли какие-то вопросы, — красивый контур губ, подведенный бледно-розовым оттенком помады, легко вернулся на место от отражения в зеркале и пары движений женских ладоней, после чего они же всё так же нежно стерли следы своего преступления с щеки Лауры. Замечая легкое прикосновение на щеке в отражении зеркала заднего вида, глаза Лауры Альбертовны медленно прикрываются.       Небольшой ком слюны прокатывается по горлу вниз, оставляя за собой невыносимо сухой след, от чего хочется его чем-то увлажнить, но точно не водой. — А ты представь зато, какой будет скандал, если кто-то узнает, — приторно расплываясь в улыбке, голубые глаза стреляют взглядом на так придирчиво поправлявшую крупные светлые локоны Татьяну Алексеевну. Тонкая рамочка очков, что сверху была подведена черным хвостиком, покачнулась, заставляя свою хозяйку ненадолго оторваться от отражения и тоже улыбнуться. — Такая чиновница покрывает нетрадиционную ориентацию директора одной из столичных школ, — сквозь уже вырывающийся смех проговорила Лукина, легко щипая нахмурившуюся женщину, которую с первой разделял лишь рычаг переключения передач белого автомобиля, припаркованного на привычном месте внутреннего двора одной из самых обычных школ. — Ты же умная женщина, Лаура! — с ноткой злости прошипела Галькова, пальцы которой в очередной раз взъерошили копну блондинистых волос. — Но иногда такую ерунду несешь, что слушать стыдно, — разошедшиеся на лице тучи показали теплую улыбку, которую мало кому в этой жизни удавалось видеть на строгих губах такой важной женщины.       Легко решаясь отомстить за колкие слова, ладонь Лукиной очень медленно ложится на колено, что было укрыто тоненьким капроном, который был лишним этим майским днем, она также медленно ползет вверх, за собой стягивая и край ранее плотно сидевшей на бедрах юбки. Белоснежные зубки впиваются в алую помаду, что нестираемым слоем укрывает тонкую кожу на губах. Она улыбается, замечая, как колени напротив быстро притягиваются друг к другу, совсем скоро зажимаясь с такой силой, что даже проскользнуть меж них не удается. — А за это вам, Татьяна Алексеевна, тоже стыдно?       Дальше видеть перед собой красивое тело больно. Веки начинает щекотать что-то изнутри, а следом это что-то быстро сползает по щеке вниз, разбиваясь об противную ткань пижамы. Она быстро вытирает щеки, лишь бы никто даже и не подумал, что она умеет плакать. Не умела никогда — всегда делала это очень посредственно и для кого-то наигранно, но дело было совсем в другом. Не умела.       Звон вилки, что ударила по пустой тарелке, окончательно вывел брюнетку из этого состояния. От легкого движения головы влево перед ней предстали зеленые, как свежая весенняя трава, глаза девчушки, которая наспех облизывала губки после только-только доеденного ужина. По лицу медленно растекается улыбка, когда капли того самого чая спускаются вниз по розовеющим щечкам, капая затем совсем незаметно на шерстяное одеяло. За считанные секунды Ксюша сумела опустошить граненый стакан, который тут же с грохотом стал на край тумбы. Мокрые дорожки были по-привычке стерты голеньким предплечьем, а после губы в очередной раз были смочены язычком. — Наелась? — подошва ступней осторожно опустилась на пол, сразу вспоминая про тянувший от него холод. Пара мурашек разогнались, но растворились где-то под коленками уже очень быстро, превращаясь в такую же гладкую кожу, которая укрывала собой всё женское тело. Малышка кивнула, одними глазками наблюдая за плавными движениями своей соседки. За минувшие сутки точно убеждаясь, что тут до них никому нет дела, звяковшая друг о друга детская посуда сжалась ладонями Лукиной. Холодные брызги снова стали окроплять красивые руки, марать отросшие красным лаком ногти и оставлять на розовой керамике мелкие разводы. Уже через пару минут чистая посуда девочки оказалась на своем месте, только вот так и не сдвинувшаяся со своего тарелка со сколом была не тронута. Есть не было никакого желания, даже несмотря на сковывающие спазмы живот. Сейчас, как никогда раньше, не хотелось вообще ничего — лечь бы, да не проснуться, чтобы попросту не помнить свою жизнь. — Урсула, — тихо разбудило вновь застывшую Лауру. Зеленые глазки снова смотрели на женщину в полосатой пижаме, будто бы что-то выпрашивая у той, но голосок делать этого не лишался. — А ты будешь кушать?       Тоска в глазах снова обняла укутанную колючками девочку. Легким движением веки спрятали под собой красивые радужки. Зубы сильно закусили изнутри щеки, также больно как новые воспоминания полезли в голову.

28 апреля 2005 года

— За па-а-апу, — ласковы женский голос тепло разливался по полу крохотной кухни. Ложечка пюре с брокколи неумелыми ладошками тянулась ко рту, пока с нескрываемой улыбкой на лице брюнетка с забранными в хвостик волосами помогала девчушке постигать азы самостоятельности. — За На-а-адю, — очередным движением новая порция была спрятана за розовыми губками девочки в полосатом костюме, сидевшей в высоком кресле. — Ма-а-м-ма, — сквозь ещё не опустошенный ротик пробурчала девочка, от чего женские губы поджались.       Зачерпнув ещё одну ложку, Лаура вновь вручила ту девочке, стараясь не стягивать улыбки с лица. — Да, и за маму, — медленный кивок увенчал детскую улыбку.       Теплые мужские ладони неожиданно прикоснулись к холодным плечам, что до этого весь день прятал пиджак темно-аметистового цвета, а теперь лишь тоненькая рубашка грела юную особу. — А ты кушать будешь? — спокойным голосом раздалось за спиной девушки. — Нет, спасибо, у меня завтра зачет, нужно подготовится… Я, пожалуй, пойду. — Нет, спасибо, я не хочу. Можешь взять, если ты хочешь ещё, — и девочка с довольной улыбкой тянется к вилке, после чего со скрежетом подтягивая к себе тарелку женщины. Несколькими движениями она делит не очень приятного вида, наверняка, пресную котлету на кусочки, накалывая затем каждый с горсткой липкой каши.       От этого вида почему-то внутри взрослой женщины всё успокаивается. Даже, кажется, дышать становится легче, но это не на долго. За спиной слышится скрип старенькой двери, который заставляет Лукину обернуться. Взгляд тут же наполняется безразличием, когда она узнает в вошедшей без единого стука девушке утреннюю практикантку. Взгляд безрадостно возвращается на девочку, которая тут же замирает. — Добрый вечер, — голос Карины теперь не кажется таким грубым, как нынешним утром. Поправляя кудрявые волосы, что теперь не прятались под шапкой, она тянет дверь на себя скоро плотно прикрывая ту. — Я… Днем слышала, что вам нужно постельное чистое — я принесла. Могу показать, где находится душ, только он пока занят, — нотка вины проскальзывала в голосе, пока девушка по короткому шагу приближалась к койкам.       Долго ждать не пришлось. Когда расстояние сократилось где-то на метр, одним краем глаза можно было уловить ту дрожь, которая стала пленить детское тело. — Спасибо, — бесчувственно просочилось сквозь сухие губы, что поджались от одного ощущения того испуга, который объял сейчас девочку. Что-то вроде «тщщ» сорвалось тихой струёй воздуха с губ Лауры, а ладошка осторожно провела одними кончиками длинных пальцев по руке девочки, в конце концов сжимая маленькую ладошку, чтобы хоть немного помочь успокоиться.       Она даже не заметила, как такая же дрожь обняла от неожиданности собственные плечи, когда сзади кто-то варварски подкрался из полной, казалось бы, тишины. — Я вам верю, — тихим голосом отозвалось в ушах из-за спины, заставляя ненароком обернуться. Красивая ладошка лежала на плече Лукиной, несколько касаясь ключиц сквозь никак не изменившую качество ткань. — И хочу помочь, — уже где-то совсем не далеко от мочки уха прошептала Карина, на этот раз наконец встречаясь с красивыми глазами, что теперь были как будто растрескавшейся хрустальной вазой, вот-вот готовой затрещать по швам. Лёгкие припасли чуть больше воздуха, чем для этого было нужно, и губы приготовились медленно танцевать сухой кожей друг на друге, выводя каждым тактом очередное слово.