newtext.

I was falling in love with your story Я влюблялась в твою историю, Cause the world is wild where I've been Потому что мир, где я была, дикий

19 сентября 2021 года

— Вот, я случайно нашла на днях, когда разбирала стеллаж в гостиной, — сложенный в конверт лист белой бумаги оказался в руках психолога. Медленно раскрывая аккуратный изгибы, его глаза стали бегать по строчкам, наверняка упуская больше половины. — Когда вы это писали? — всё также не отрывая внимательного взгляда от строчек, молодая девушка задала вопрос, кажется, в никуда. Адресат был точно известен.       За широким окном несмотря на виднеющиеся совсем близко соседние дома, слышится птичий щебет. Он не может не заставить обратить на себя внимания, и взгляд Лауры оказывается прикованный к чистому стеклу. Светлые волосы, что собирались в аккуратный рожок на затылке крупной заколкой, делали её профиль ещё более аккуратным, даже аристократичным. Из всё того же приоткрытого окна в просторный кабинет резво залетали тонкие струи ветра, расправляющий крайние прядки ровно так, как того велела сама природа: не только живая, но и женская. — Когда раньше было совсем тяжело, хотелось волком выть на Луну и хоть ногтями рыть землю, лишь бы вернуть её, почувствовать снова её рядом. Это случалось редко — сейчас я такого уже не делаю, но лет семь назад по письму в месяц я могла писать. В Танин день рождения мы с Аглаей и Соней поехали гулять на озеро. На тот момент её уже не было почти два с половиной года. Было тепло, девочки играли в догонялки, и Глаша оступилась и упала плашмя на песок. Мы с Соней подбежали к ней, но, — на лице Лауры появляется улыбка. Вот так просто и легко она улыбается, и кто бы подумал, что не так давно делать это было за гранью возможности для женской психики.       Приятная июньская теплота совсем не обжигала городские улицы, и от того тонкое платье приятно облегало тело Лауры, напоминая совсем отдалено объятья на пляже — иногда гладкая подклада казалась состоящей из тысяч песчинок, стоило только ей проскользить по коже против нити. — Я ожидала плача, но внучка так улыбалась. Я всегда уверенна, что Таня где-то рядом с ней, но в тот день я точно это поняла. Она шлепала ладонями по песку, те в него проваливались, а она снова их вынимала, и снова шлепала. У них очень похожий смех. Глаша вообще очень на неё похожа. Вечером дома я написала это письмо, но оно потом куда-то запропастилось, и вот спустя несколько лет вчера я его нашла.       Она давно забыла это тепло, хоть и за давность принять семилетний возраст младшей дочки было сложно: крошка, неукутанная сотней пеленок, совсем нагая, обнималась нежным ворсом полотенца и бабушкиными руками, ласковее которых найти было сложно. Огромные зеленые глаза наивно рассматривали этот мир, пытаясь изучить все и пристально — из одного угла потолка в другой, оттуда — к мерцающей люстре. Уже скорчив нос и пальчики принеся к векам, крошка замечает знакомое лицо рядом. Даже ещё не видя то, её губы начинает обнимать улыбка, от чего и едва заметный, первый прорезавшийся зуб выглядывает наружу: она слышит голос и уже его не может спутать ни с кем. — Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни, птички притихли в саду, рыбки уснули в пруду, — едва переступали с одной на другую женские ступни, начиная вопреки крикам всех мамочек из интернета качать крошку на руках. Кто бы ни говорил, что это балует, привязывает ребенка, что он привыкает к рукам — на что ему семья тогда, если не привыкать с самого раннего детства к ласке и теплу родных рук? Свет фонарей, что уже освещали потемневшие улицы, едва ли проникал из окна в детскую, от чего в полумраке освещалась небольшая комната теплым светом торшера: привезенный сюда с прошлой квартиры самой Татьяной Алексеевной при переезде, ни у кого из домашних не поднималась рука даже с места сдвинуть его. К слову, и комната до сих пор хранила в дальнем углу часть тех коробок: «её» она пробыла всего несколько от силы недель, но появившаяся за то время здесь атмосфера до сих пор была пропитана теми светлыми кудрями.       Небольшой диван — теперь отлично подходил для утренних кормлений и ночных укачиваний девочки, стеллаж с книгами и парой фоторамок — она не очень любила себя на фотографиях, но вся семья сошлась в одном: ничего прекрасней пойманного случайно много лет назад ещё на плёночный фотоаппарат кадра найти было невозможно. На черно-белой, со временем приобретшей красные, оранжевые и коричневые оттенки, фотографии она широко улыбается, даже наверняка смеется, светлые волосы частью парят в воздухе и само счастье искрится в светло-зеленых глазах.       Лаура старалась не смотреть на них: увидев ещё в прошлом декабре толстенький альбом, принесенный в гости давно поседевшим мужчиной преклонного возраста, она несколько часов ночи истратила, рассматривая сотни её фотографий, сделанных руками любившего больше жизни мужчины. Была бы её воля, спрятала бы, забрала все себе и не показывала никому. — Ты мне тоже её пела, — из темноты раздается родной голос шепотом. За несколько шагов женщина оборачивается, оказываясь лицом к лицу с дочкой, чьё лицо было ещё обрамлено прыжками влажных волос после душа. — А Софа под неё кричать всегда начинала.       В несколько движений улыбавшаяся кроха переместилась на мамины руки. Теперь девочка широко раскрывала свои пухлые губки, едва ли нащупав ладонями мягкую мамину грудь. — Угу… А как ваши голоса? — письмо уже спокойно лежало на столе и, видимо, давно. — Голос, — практически перебивает девушку Лаура. — Я всегда слышала только её голос, но этого не было уже давно, точно больше года.

29 сентября 2016 года

      Просторный класс на первом этаже заливало ярким и ещё горячим сентябрьским солнцем. Целый класс распахнутых новому глаз взирал на рисующую на доске разными цветами геометрические фигуры учительницу. Пальцы пачкались в мел, оставляя понемногу от каждого цвета. Когда настоящий парад из треугольников, квадратов и кругов выстроился на темно-зеленой листве школьной доски, крошащиеся кусочки вернулись в узкую подставку. Радуга была быстро стерта с кончиков женских пальцев влажной тканью. Лаура Альбертовна быстро окинула взглядом на вид очень простые фигурки, легко поправила угол одного из треугольников и снова повернулась к школьникам. Аккуратное платье скользнуло по искам чуть выше их середины, обнимая ещё лишенную капрона кожу своим мягким краем. Из всего своего гардероба она любила больше всего летнее — это и ещё одно платье, через собственную силу купленные прошлым годом как один из пунктов огромного плана борьбы со своим поганым состоянием — и уже наступившая осень будто специально оттягивала свой холод, лишь бы тоже полюбоваться на женскую красоту.       Вдруг мысли в голове начинают упрямо сбиваться. Вместо разбавляющейся шелестом желтых листьев и щебетом птиц тишины в ушах заливается звон. Тот звук, которого она не слышала давно и, кажется, больше всего боялась услышать.

Найди себе замену. Она тебе точно скоро понадобится. Не шути со мной.

      Легко тряхнув головой, будто поправляя светлые локоны, что упали на лоб, Лаура прогоняет его из сознания. На лице появляется невозмутимое выражение лица, и она возвращается к реальности. — Поднимите руки, ребята, кто знает, что это за фигура, — тоненький носик указки оказался точно в центре круга. Обведенный оранжевым мелом контур оказался знакомым почти всем ребятам.

Глупая. Я когда-нибудь тебя обманывала? Попроси Марию Павловну показать им эти кружочки с квадратиками. Потерять себя теперь тебе не страшно, я знаю, но подумай о тех, кого страшно лишиться.

       Очередной взмах головы лишает этот голос, взявшийся из ниоткуда, звука и власти над искаженным слухом. — Какие вы все молодцы, тогда спрошу у вас кое-что посложнее. Как называется эта фигура? — кончик переместился на синий квадрат, и снова почти все девчонки и мальчишки подняли руки. — Вот это вы у меня гении. Теперь самый сложный вопрос, — вновь указка поползла по гладкой доске, оказываясь теперь центром большого красного треугольника.       Настоящий лес поднятых вверх детских ручек вырос перед Лукиной, и лишь девочка на предпоследней парте и мальчик на соседнем ряду хмуро поджимали губы. На женском лице появилась ласковая улыбка. — Отлично, — указка оказалась на столе, а учительница медленно зашагала по классу между двух рядов, скоро подходя к тем самым ребятам. — Ничего страшного нет в том, что вы не знаете. Мы сейчас с ребятами вам все расскажем, правда? — Лаура снова улыбнулась, поочередно обращаясь к ребятам, но почти сразу её лицо украсила неприятная гримаса, заставляющая женские ладони тут же прижаться к ушам.

Ты меня не слышишь? Хорошо, скажу прямо. Твоей дочке сейчас плохо — у Сони кружится голова, потому что кто-то утром поторопил её с завтраком и поесть она не успела. А у ребенка сейчас, между прочим, контрольная по истории. Впрочем, тебя же это мало волнует.

— Простите, ребята. Мне… Мне нужно не на долго отойти. Посидите, пожалуйста, тихонечко, — вновь встряхивая головой, на этот раз женщина уже намного быстрее направилась к двери кабинета, но стоило только той услышать легкий хлопок за своей спиной, перед ней появилась испуганная и запыхавшаяся от бега с третьего этажа девочка — светловолосая с красивыми бантами и вышитым воротничком на рубашке. — Лаура Альбертовна, скорее, — почти кричала давно знакомая Лукиной девочка. — Соня… Соня… Она сидела, а потом… Упала, — даже не дав возможности маленькой Миле отдышаться, совсем быстро и почти в бреду Лаура и сама не понимала, насколько быстрым шагом, почти бегом помчалась наверх, спустя буквально минуту оказываясь в том самом классе.       Вокруг побледневшей девочки кругом столпились испуганные одноклассники. В глазах Лауры читался тихий ужас и вновь вспухнувшая спустя долгое время ненависть — к себе. Женщина в белом халате, которую прежде Лукиной позвала та самая Мила, держала у носа девочки вату с резким запахом. Личико лежащей головой на коленях соседа Сони начало морщиться, и спустя пару секунд красивые глазки, обрамленные холодно-синими белками, заблестели. Ноги Лауры Альбертовны задрожали. — Так, ребята, урок сегодня заканчивается досрочно. Сдаем тетради, кто сколько успел написать, на следующем занятии, так уж и быть, напишем заново, — торопливо проговорил противный голос так и не тронувшейся с места учительницы. Несмотря на весь свой интерес, пятиклашки послушно разошлись по местам и, быстро собрав вещи в свои рюкзачки, вышли из душного класса. — Солнышко, — взмокшая от волнения ладонь женщины осторожно легла на погорячевший детский лоб, а красивые глазки медленно поползли кверху, совсем скоро замечая мамино лицо и, будто в чем-то виноваты, спускаясь вниз. — Поедем домой?       Разговоры в уютном кабинете текли длинно. Каждое из слов будто аккуратной вуалью укутывало Лауру от макушки до кончиков пяток. Они, разговоры, были действительно тем, чего так сильно теперь ей не хватало. Нет, говорила она много — работа как-никак снова стала обязывать это делать; мало разговаривала и о том, чего тревожило её в себе и ближнем своём окружении. — Что вы сейчас чувствуете к своему мужу? — отрешенный немного взгляд Лукиной насторожил женщину. Плотно поджимающие собственные локти её пальцы уже изрядно примяли красивую блузу, и то всегда оказывалось отличной лакмусовой бумажкой, сигнализирующей, когда тему разговора нужно было переводить в другое русло.       За много лет она проделала колоссальный путь и решила большинство своих психологических, медленно перетекающих в психиатрические, проблем, но до сих пор упрямая память не давала подступиться к самому сложному — дочке. Если ответы на все остальные вопросы возвращали на место снятый давным-давно с женского тела скальп, то любой, касавшийся Сони, сдирал его вновь заживо и уже с костями. — Стараюсь не думать об этом после его смерти. Иногда приходится, но я стараюсь не думать, — напряжение в пальцах быстро растворяется и взгляд будто вытекает из густого транса. На полупрозрачной ткани остается след от влажности ладоней, который психолог старается не замечать, лишний раз не загоняя в жёсткие кандалы стеснения свою пациентку. Чудесный кабинет: за его пределами она готова быть холодной и психологически трезвой абсолютно во всём, касаемо всех вопросов, но как только дверь закрывалась за спиной заклятой брюнетки, так легко ставшей блондинкой, она будто остается голой, новорождённой, беззащитной.

4 декабря 2010 года

      Вечерняя тишина разряжалась лишь что-то смакующим до сих пор телевизором. Вопреки всем убеждениям и обещаниям вернуться к активному отдыху в попытках исправить неисправимое сегодняшний вечер прошел за просмотром какого-то фильма. Смысл его Лаура не очень понимала, да и не старалась особо: выбранный на вкус Сони быть плохим он не имел права. Девчачья макушка ещё минут двадцать назад уткнулась в её живот, после даже не мелькая глазами от одного угла экрана к другому. Женщина не сразу то заметила, но доглядев, улыбнулась, убирая спавшую на лицо прядку детских волос за ушко.       Снег за окнами крупными хлопьями слетался к земле, к концу года наконец одаривая ту своим вниманием. Новый год близко.       Неожиданно из прихожей послушался тихий перезвон домофона. Девочка, досматривающая под интересный фильм на маминых коленях седьмой сон, вздрогнула, тут же поднимаясь и непонимающе обращая взгляд к Лауре. — И кого там принесло с метелью, — спокойно пробурчала себе под нос она. Наощупь рука нашла на столике очки недалеко от стакана с цитрусовым фрешем, и спустя много шагов на пороге квартиры оказалась та, видеть которую хотелось меньше всего.       Словно внутри замелькали воспоминания полугодовой давности или виной всему было лишь позднее время, но настороженность начала с большим преимуществом одолевать спокойствие. — И чем я вам понадобилась в такой час и, тем более, погоду? — шелковая ткань почти ночной рубашки уперлась к дверному проему плечом. Лишь однажды убрав назад волосы аккуратным движением ладони, Лукина отвела взгляд: все остальное время пристально голубые зрачки изучали не то напуганное, не то чересчур самоуверенное лицо Марии Владимировны Третьяковой, обрамленное растрепанным платком по краю. — Вы же знаете, — с улыбкой начинает блондинка, сжимая в руках ручки красивой сумки. Короткая пауза отлично бы подошла для приглашения её внутрь, но Лаура так и продолжала оставаться в этом разговоре слушателем. Долгожданного предложения не последовало. — Хорошо. Ваш муж тогда к вам приехал от меня. И ехал потом тоже ко мне, — абсолютно уверенно начинает Мария, изредка бросая взгляд с женщины вглубь квартиры. — Очень рада, — тяжелый вздох выдавливают из женской груди руки, сложенные на груди Лауры. Она выпрямляется, перекрывая тем обзор и стараясь как можно быстрее завершить с каждой минутой становящийся всё более неприятным разговор. — Мой муж трагически погиб два месяца назад. От меня вы что хотите? — Я беременна от него, — тут же выстреливает девушка не дрогнувшим голосом. — У вашего мужа будет сын.       На мгновенье что-то начинает трещать внутри: нет, ни злости, ни обиды, ни чувства ревности — не было ничего и трещало от резонанса. Медленно в голове прояснилась вся абсурдность сцены, да и ситуации, и уже спустя немного времени Лукина не могла сдержать смех, что пробивался сквозь улыбку. — Можете ему это радостно сообщить. Чего вы от меня-то хотите? — Это его ребенок, поэтому я тоже должна претендовать на долю в наследстве. Мы с Витей обговаривали, планировали этого ребенка. Он даже… — Я за вас с Витей очень рада, правда. Но вы пока там планировали и обговаривали — он случайно не рассказывал вам, что у него до вас таких же наивных девочек за несколько лет было видано-невидано, — окончательно прекращает это спектакль до абсурдного смешной Лаура, строго перебивая невинный голос. — И с каждой планировали и обговаривали. Я слушала бы и слушала ваши душещипательные рассказы и дальше, но, увы, не могу такого себе позволить: в отличии от тех, с кем он что там планировал, у меня от него родился вполне реальный ребенок, которого нужно укладывать спать. И, пожалуйста, все свои вопросы теперь решайте с тем, с кем планировали — я к этому не имею никакого отношения.       Глоток чая из керамической кружки, что спокойно до того простаивала на столе, прерывает тихие женские мысли. — А как вы в целом себя чувствуете? — очередной, шаблонный, но такой важный вопрос задает девушка. — Живу, — улыбается Лаура. — Хожу на работу, возвращаюсь с неё, готовлю ужин, по выходным гуляю с моими девочками, два раза в месяц хожу в салон, чтобы высветлить корни, где те ещё не поседели, летом перебираемся всей семьей на дачу. Как-то так, — и теперь уже её чашечка кофе становится на один глоток пустее. — Знаете, Лаура, мне кажется, нам стоит встречаться с вами ещё реже, — мило улыбается на это девушка.

***

12 августа 2011 года

      По ещё зеленым деревьям тихим шепотом пробегала багровая листва. Августовский приятный зной обнял их спустя несколько шагов, разделявших теперь Лауру и Соню с дверьми школы. — Будешь звать ребят из нового класса? — краем глаза поглядывая на размахивающую плюшевым портфелем дочку, женщина искала в небольшой лаковой сумочке блестящий ключик.       Спустя ещё несколько шагов ближайший автомобиль на парковке радостно подмигнул круглыми фарами. Девочка, ненадолго взглянув на маму, снова принялась почти вприпрыжку шагать рядом. — Нет, мама, никто не придёт, как в том году, — без капли злости и обиды начинает детский голосок. — Да и зачем они мне — давай с тобой испечём торт, свечки задуем, а потом пойдём в парк вместе? Помнишь, там была сладкая вата в форме мишки? — мягким движением Сониной ручки задняя дверь открылась. Портфель тут же полетел на соседнее сиденье, а слегка неуклюжими движениями кроха забралась в детское кресло, напоследок щелкая ремешками.       Мамина сумка оказалась рядом с её. Взгляд голубых глаз настороженно окинул лаской изображение дочки в стекле заднего вида, пока руки сами по памяти нажали на круглую кнопочку около руля и под капотом начал приятно жужжать двигатель. — Хотя… Не хочу день рождения — самый плохой праздник из всех, — отворачиваясь к окну, на том свой монолог закончила девочка. Прохладный ветерок начал обдувать горячие сиденья и выгонять прочь раскаленный под ещё горячим солнцем прежний воздух автомобиля.       Из динамиков стала литься приятная музыка, но и она не расслабила мышцы, что выбили под тоненькой кожей на женской шее венку. Лауре было от того неспокойно. Отложенный на год поход в первый класс был будто предвкушением — тот самый случай с новыми друзьями и днем рождения дочки помог во многом. Честно признаться, ничего сложнее нельзя было представить, чем нужда отправлять Софу в школу прошлым ноябрем, лишившим её одного из родных и любимых девочкой человека, заставившим её надолго откатиться назад и намного глубже внутри себя спрятаться и обрасти плотным панцирем. Не всякий ребенок настолько сложно переживает уход близкого, чтобы проявить дремавший и, возможно, никогда бы не проснувшийся феномен.       Почти год сложной психотерапии, проведенный практически не отходя от мамы — когда ты копящий в себе абсолютно всё маленький ребенок, так важно, чтобы оказавшийся рядом с тобой человек понимал не с полуслова, а по одному взгляду, движению уголка губ или крыла носа.       Проведенный на птичьих правах в школе год — для самой Лукиной до сих пор оставалось загадкой, как её, не отработавшую тогда в новой школе и трех месяцев, не выставили на порог с трудовой книжкой. Восемь месяцев больничного по уходу за ребенком: тридцать шесть недель каждый день неразлучно находиться с Соней — у любой мамы от такого съедет крыша, но не у неё. Слишком остро Лаура помнит вкус её отсутствия в своей жизни.       С высоты времени только приходит понимание — это было нужно им обеим. Пока в холодильнике пропитывается испеченный ночью мамой торт, что до сих пор был секретом для девочки, в коридоре раздается звонок. Без сомнения — она недолюбливает этот день, но ждет того, кого так сильно хочется увидеть. Словно сегодня ей исполняется не семь, а едва три, девочка летит на звук, а её глаза горят надеждами, разбивающимися одним боком об ледяной айсберг суровой жизни. Так сильно она всегда ждала лишь двоих — папу и Надю, и один из них уже никогда не окажется по ту сторону двери. — С днём рождения, Соня, — торжественно заявила крошка с двумя бантами, появившаяся на пороге квартиры Лукиных в самый неожиданный момент. Слегка волнуясь, держа в руках открытку и маленький подарочный пакетик, из которого торчала макушка букета из пяти ромашек, Мила, будущая одноклассница Сони, улыбалась во все свои выпавшие резцы и светилась от счастья легкой дымкой. — Мила! — чуть ли не визжала от радости Софа, бросаясь на шею к девочке, которая все еще немного стеснялась выглядывающую из-за угла шкафа маму подружки и свою, что с тёплой улыбкой наблюдала за восторгом темноволосой крохи. — Мама, знакомься, это Мила! — громко тараторила она, оборачиваясь к Лауре и одной ручкой обнимая девочку. Что-то колючее и скребущее затрепетало в груди, но в ответ на детское счастье женщина широко улыбнулась, приглашая нежданных гостей пройти внутрь.

***

30 октября 2015 года

      И даже тут она улыбается, как живая. Глаза, что застыли уже совсем давно, каждый раз смотрят на тебя с гранитного камня так, будто на её тёплом лице те самые любимые до невыносимого очки, будто и не проходило столько лет, и за руку сейчас держишь не нашу внучку.       И даже тут она такая же красивая, как в жизни — перед каждой нашей встречей крутит кудри, протирает свои очки и губы подводит розоватым блеском.       Тогда маленькой Глаши ещё не было на свете: сейчас ей пять, она ходит в сад, бегло читает и, как и я, любит шарлотку с яблоками — ты меня много раз учила, но ни разу у меня не вышло так, как получалось у тебя; ей пять и она безумно похожа на тебя, а ты так и осталась в далеком холодном октябре пятилетней давности, как назло успевая заскочить в последний его уходящий вагон.       Я много думала: что, если бы тогда, в ресторане, не случилось всего этого? Что бы было, если меня не оказалось в той психушке? Если бы я не обронила тогда свой бейдж — если бы прицепила его, как делала всегда, на булавку, а не бегло на прищепку, — если бы мы вообще не встретились?       Я очень много думала, но уверила себя лишь в одном — не знай меня, ты бы ещё долго была здесь. Мне по ночам до сих пор снится та наша последняя встреча, как твои руки запутываются в моих волосах. Я бы все в жизни отдала, чтобы оказаться на твоём месте тогда, чтобы ты никогда не знала меня.       Я так скучаю по тебе, моя девочка.       Я так хочу, чтобы это все оказалось каким-то жутким сном, от которого ты бы меня разбудила, но, к сожалению, ни один затянувшийся сон не может длиться пять лет — мне страшно поверить, что тебя нет так долго.       Нет никаких слов, чтобы передать тебе то, что я чувствую, когда думаю о тебе, но, я верю, ты все это знаешь во много раз лучше, нежели я могу это описать — я чувствую, что ты рядом, мой ангел. Я тебя люблю, моя маленькая девочка.

      Тонкий листок бумаги, исписанный в нескольких местах разводами синих роз, колыхался на ветру. Теплые женские руки нежно обнимали его, пытаясь не потерять хотя бы его. Её уберечь не вышло. — Зачем мы постоянно сюда приходим? — отодвигая в сторону край какой-то бумажки, настойчиво завладевшей бабушкиными ладонями, маленькая Глаша недовольно дула губки. Красная шапочка, что прятала её детские ушки от промозглого ветра слегка поднялась кверху от бровей, что строго собрались в кучу.       На лице Лауры медленно растянулась улыбка. И быстро листок был в два раза сложен и спрятан в небольшой сумке, перетягивавшей тонкой золотистой цепочкой силуэт мягкого пальто. Как и желала, маленькая девочка оказалась в объятьях. Теперь теплые руки Лауры ласкали не бездушную, наполненную всей душой, бумагу, а успевшую вырасти слишком быстро внучку. Женщина обманывала себя — вся в Надю: светловолосая, с красивыми зелеными глазками, аккуратными губками и подвивающимися от детства волосами она была совсем не похожа на мать, но росла её точной копией. — Потому что… — посильнее прижимая к себе кроху в ярком плаще, не находит больше слов затуманенная голова Лауры. — Ты это когда-нибудь поймёшь, солнце, — слишком банальное говорит родной голос на ухо Глаши. — Но я очень надеюсь, что этот момент наступит как можно позже, — уже на слух взвывающему ветру заканчивает фразу женщина, и теплый поцелуй венчает макушку, спрятанную за шапкой, что была в тон принесенного самой сюда девочкой букета роз — он был размером с Аглаю, но настолько той нравился, что она не выпускала его из рук от самой машины до красивой гранитной вазы у женского надгробия.

***

23 октября 2021 года

— Лаура Альбертовна, солнце моё, — приятно улыбаясь из другого конца кабинета едва успевшей переступить порог Лауре, мужской голос веселел. Он и сам становился другим при одном лишь упоминании её имени в разговорах или печатях документов. — Проходите, присаживайтесь.       Женское лицо тронула аккуратно улыбка, которую венчал легкий румянец, окропивший щеки. «Солнце моё». От такого упоминания в свою сторону ей становилось не по себе, но до того приятно от некогда забытого чувства — когда-то давно, несколько лет назад, когда ещё каждое упоминание Лукиной не венчалось притяжательным и центром солнечной системы. — Что-то важное, Дмитрий Николаевич? — стук каблуков ласковым ритмом отбил каждый шаг, сокративший расстояние между ними, так и не сумев свести то к нулю. Все с той же приятной улыбкой и подпекающей кожей лица почти беззвучно аккуратные линии женского тела выгибаются больше, усаживая Лауру в мягкий стул. — Олеся сказала, что вы просили меня прийти как можно скорее. — Ничего катастрофически важного, но последние несколько лет, которые вы не ведете начальные классы и окончательно ушли в работу моим замом, вас можно оторвать от своих папок и бумаг только срочными делами, — не спрашивая желания, он коротко просит следом секретаря сварить чашечку кофе.       Во второй раз он взглянет на неё только теперь. Улыбка с привкусом виновности и смущения всё ещё обрамляла красивые черты женского лица. Его бы воля — все восемь часов своего рабочего времени рассматривал её ресницы, пару морщинок у носа и кончика подбородка и как можно на «подольше» отодвигал самое сладкое. Глаза. Те, что не умели врать, но так старательно скрывали многое. — Мне предложили занять место проректора в педагогическом университете, — спустя короткую паузу продолжает он, но только голос гремит недолго.       Будто ожидая от Лукиной реакции, на секунду в кабинете повисает немая тишина, но и её хватает, чтобы весь румянец от щек прилил к ногам, в которых оказалось и сердце, что теперь пульсировало где-то под правой коленкой.

17 сентября 2021 года

      Спустя много лет она и думать забыла, каково это. Слишком случайно и одновременно намеренно, чересчур волнительно и нежно: словно впервые в жизни на горячей коже плеч ощущаются мужские ладони. Неудачно выпавшая сегодня из шкафа блуза оголяла руки до самых ключиц, и пиджак был оставлен в кабинете без надобности согревать и без того нагревшееся к обеду сентября тело.       Это неправильно, нечестно и страшно, но здравый смысл очень скоро остается заткнутым кляпом в самом дальнем углу. Губы Лауры слегка приоткрываются от духоты, скопившейся слюны или прерванного от неожиданности дыхания. Горячий след от его пальцев медленно переползает выше, чтобы совсем скоро поправить светлые волосы, скрывающие самые лакомые сантиметры женской шеи.       Что-то из смеси тихого стона и вздоха по-юношески соскальзывает с женских губ. Невозможно было передать словами, насколько сильно сейчас ей хотелось как можно быстрее промотать эту прелюдию, но не менее тяжело билось в груди сердце, что пыталось предсказать каждый следующий шаг мужчины, что сумел так искусно найти к ней подход.       Ставшие влажными ладони почему-то прямо сейчас решают вцепиться в край крепкого стола, забывшего про всякие разложенные на том планы и журналы. И он, и стеллаж у противоположной стены, и даже жалюзи на окнах — всё вокруг ждало развязки их неприлично надолго растянувшейся истории, хотя и историков среди них двоих не было ни одного. Он осторожно прерывает бесконечную паузу. Теплые и пересохшие от такого же волнения губы со всей возможной нежностью ложатся прямиком на женскую шею, что в один миг покрывается мурашками. Они настолько огромные, что даже, кажется, одежда под ними вздымается следом, пока те охватывают собой все. Вовсе не против — было бы невыносимо глупым хоть кому-то из них двоих быть против — от забытой приятности таких ласк голова невольно начинает отбиваться от разума, исполнять свой танец. Соло становится настоящим символом: тонкая шея прогибается почти до хруста и затылок невольно упирается в его плечо, что было прикрыто лишь тонкой светлой рубашкой.       Они глупо боятся друг друга оба, но обоим им хочется одного — и это сильнее страха. Очередные горячие следы венчают заметные кольца Венеры, а женские пальцы на краю стола сжимают тот с ещё большей силой. — Узнают, позора не оберемся, — сквозь тяжело дыхание Лаура пытается найти последний повод прекратить такой желанный ритуал и, кажется, находит.       Вместо тепла по шее теперь бежал легкий холодок. Волосы медленно выпали на свое прежнее место, и, едва перехватывая дыхание, он сделал практически тут же шаг назад. — Извините, Лаура Альбертовна, — стараясь не выдавать своего расстройства, он тут же попытался перевести и разговор, и тему их встречи. — Так какие планы вам подписать нужно? У нас же педсовет на большой перемене, нужно успеть ещё со всем этим ознакомиться, — спокойно проговаривал его голос, пока сам мужчина обошел большой стол своего кабинета, оказываясь уже через минуту в своем кресле с раскрытой первой папкой из стопки.       Очередная немая пауза легко начала разряжать воздух, доводя тот в помещении очень скоро практически до молний. Только спустя восстановленное дыхание и трезво ощутимый жар, что обдавал теперь не очень приятно почти всё тело, а особенно лицо и шею, в женский разум приходит очень простое и логичное озарение: этой пары минут он добивался без малого почти шесть лет, так легко сумев отказаться от желанной сладости.       Нет, отказаться здесь было совсем не правильным словом — ни от чего из содеянного и в особенности от своего бессменного зама директор не намеревался отказываться. Если нужно ждать, он будет это делать столько, сколько будет требовать её душа.       А требовала она на самом деле всего и сразу, и прямо сейчас, только самой невыносимо собранной и одновременно сбитой с толка такими ребяческими нежностями Лауре Альбертовне признавать это было подобно смерти. В очередной раз пустить к себе человека близко и самой окунуться в него точно означало, что рано или поздно придется больно встретиться со дном, и нет никакой гарантии, что удар не придется на голову, а спасать тебя будет кому.       Всего нескольких минут хватило женского терпения на невыносимую картину: пока все внутри трепетало и переворачивалось, он спокойно листал одну за одной папки, награждал конец и начало каждой круглыми печатями и, правда, заставлял поверить своим видом, что все только что случившееся — происки воспаленного сознания Лукиной.       Быстрым шагом она добралась до ровно того же кресла, которое теперь держало их двоих. Сделать это ей хотелось уже очень давно, но признаться в том самой себе у неё получится не сегодня, и точно не в ближайшем будущем. Без особых усилий она отвлекает серьезного мужчину от кипы бумаг, за пару движений оказываясь у того на коленях и медленно начиная скользить своими губами по его, и он, правда, даже не думает противиться — разочаровавшись за пару минут до отрицательных значений в первую очередь в самом себе, а затем и впустую потраченных лет самых осторожных ухаживаний, теперь он будто светился от счастья. Словно на его коленях сидела не учительница, а какая-то лесная нимфа.       Из тихого транса Лаура выходит, кажется, не скоро — ей кажется. Теплые ладони медленно ложатся на укрытые мягкой тканью пиджака аккуратные плечи. Она оказывается совсем холодной, а лицо всё ещё улыбается, уже как несколько секунд стеклянным взглядом рассматривая опустевшее место мужчины. — За много лет нашего с вами плодотворного сотрудничества у меня не было ни единого шанса усомниться в вашей компетентности; у меня не появилось ни малейшего повода верить тому, что оказалось раздуто вокруг вас, поэтому я со спокойной совестью оставляю школу в ваших руках.       Его голос точно стал тише, и не заметить этого женщина не в силах. Тяжелые ладони, кажущиеся теперь невыносимым грузом на своих плечах, хотя и нехотя, но спускаются на воздух ледяными женскими руками, а она сама становится перед ним в весь свой рост. На пару секунд опираясь на край длинного стола, дыхание Лауры пытается найти слова и воздух, которого стало мало за противным комком. — Получается, — всё та же улыбка — она словно застыла на её лице, вылепленной скульптором на гипсовых губах куклы — венчает женский образ, что теперь вынужден смотреть в до неприличного знакомые глаза. Она оборачивается к нему лицом в считанные секунды, ни разу не зацепив набойками паркет, но ведь могла сделать хотя бы это — задавать назревший в голове вопрос и, уж более, слышать на него ответ хотеть в своем настоящем состоянии она не могла. В секунду её окатило кипятком и откатило лет так на десять — врет, больше — назад. — У нас теперь тоже все?       Страшнее и одновременно красивее этой улыбки ничего в жизни он не видел, хотя и видал многие. Уже жалея, что начал этот разговор «не с того», мужской разум ищет попытки оправдания, но находит лишь коротко завитый локон светлой челки. Кончиками указательного и среднего пальца правой руки мягкая прядка высвобождает очередные квадратные сантиметры её лица. Насколько бы близки они не были, её будет мало всегда. — У вас есть ко мне вопросы по учебной части? — чуть более обеспокоенным голосом задает вопрос его голос, почти мгновенно получая ответ одним лишь её видом.

29 сентября 2016 года

— Дмитрий Николаевич, извините, что я к вам с такой просьбой, — виноватым взглядом женщина заползает в кабинет директора через приоткрытую щелку в двери. В душноватом воздухе кабинета, освещенного сквозь высокие ещё зеленые тополя солнцем, на её лбу проблескивает мелкая роса. — У меня… Можно я на сегодня отпрошусь? — перебирая дыхания Лукина наконец закрывает за собой дверью, но сделать лишнего шага не решает. Как нашкодивший котенок.       Без колебаний уже сейчас он был готов дать свой ответ, но только встревоженный голос снова сбивает его. Когда-нибудь Лаура научится контролировать свой страх снова потерять самое дорогое в жизни — не сейчас и точно не сегодня. — Я поговорила с Ириной Викторовной, она присмотрит за моим классом, а родителей я попрошу по возможности забрать ребят пораньше. Пожалуйста, мне очень нужно.       От торопливого тембра становится волнительно даже мужчине, всего полминуты назад размышляя под чтение писем электронки какие цветы стоит выбрать для неё на День учителя. Чтобы не показаться пошлым и открытым, но в то же время чтобы точно вызвать такой любимый им блеск в голубых радужках. — Лаура Альбертовна, конечно, можно, — даже приподнимаясь со своего места, максимально спокойным голосом заключает Виктор Николаевич. Его глаза выдают — мечутся с одного женского зрачка в другой, не в состоянии остаться равнодушным. — У вас такой испуганный вид, что-то серьезное случилось? Я могу вам чем-то помочь? — Нет, то есть… — и лгать ему даже не хочется — не совесть не позволяет. Короткий вдох и спокойные мужские глаза успокаивают. Только страх в её душе даже не думает отступать и с очередной фразой накатывает лишь в двойном размере, обдавая ледяным ушатом саму себя и его всех вокруг. — Соня, моя дочка, ей на уроке нехорошо стало, потеряла сознание. Вроде бы ничего серьезного, сейчас ей уже лучше, но я очень переживаю. Можно, я на сегодня отпрошусь, пожалуйста? Вы знаете, я никогда…       И все более торопящийся голос заставляет мужчину оказаться с ней намного ближе, уже держа в руках стакан прохладной воды. — Да-да, конечно, идите. Может вас до дома довезти? У меня есть хороший знакомый педиатр, если нужно. Это очень серьезно, нельзя с таким шутить, — на одном дыхании произносит он, наблюдая как мелкие капельки воды огромным потоком обнимают пересохшие губы в восковой помаде. Переживать за чужого ребенка было его компетенцией, но никогда раньше это волнение так остро не обжигало его. Странным образом девочка, замечаемая им из толпы на переменах и коррелируемая в его голове с малышкой на настольной фотографии кабинета Лауры Альбертовны, на первый взгляд очень бодрая и заводная, не вписывалась в дистонический типаж. Сложно оказалось вспомнить, когда подобное чувство ощущал он. — Нет, не стоит, Дмитрий Николаевич, — почти на корню Лаура обрубает помощь и даже возвращает запотевший стакан. — Напишите вечером, как Соня будет себя чувствовать. Если будет нужно, я и на завтра вас отпущу. — Вопросов уйма, — ломается в секунду не только взгляд, что теперь испепеляет не мужские глаза, а какой-то портрет на противоположной стене, за его спиной — вместе с этим взглядом в её душе трещит по швам что-то большее, что-то, начинающееся на «д» и заканчивающееся на «оверие». — По учебной части — нет ни одного.       Чуть более настойчивее те же самые указательный и средний пальцы его руки приподнимают аккуратный подбородок, но даже это не заставляет Лукину вернуть взгляд на прежнее место. Приходится идти на вынужденные меры. Теплыми губами по её коже отпечатывается что-то, достающее до самого нутра, от чего становится тепло и за секунду спокойно. Пока его ладони проскальзывают под перетянутую строчкой полочки талию, женщина даже не пытается вырваться или сопротивляться. Если эта их встреча одна из последних, то пусть будет лучшей из всех, за все много лет. — Тогда сегодня в семь, ресторан в центре напротив ангела. Как раз там и обсудим все вопросы не по учебной части, — практически не оставляя расстояния между ними, тихий голос успокаивает окончательно. Кровь в секунду приливает в голову, и руки, и грудь, и всё тело Лауры становится таким теплым и даже горячим. — Это свидание? — короткая пауза по-актерски без всякой театральной сцены и подготовки выдерживается поплывшим разумом. — Это обсуждение вопросов не по учебной части. Теперь уже ваш кабинет и вообще школа не очень для них подходит, вы ведь согласны со мной? — всё также близко звучит голос Виктора, и не остается ни малейшего шанса ответить отрицательно, да и в целом ответить. Его губы вновь накрывают приятную помаду, и думать про ответы становится совсем лишним.

***

30 октября 2021 года

— Ма-а-ам, — звонко протягивается из глубины коридора под звук захлопывающейся двери родной голосок, успевший повзрослеть и будто ни капли не изменившийся. За считанные секунды ботинки были скинуть и замерзших от прогулки ног, один небрежно свалился на левое брюхо, а быстрыми шажками Соня прямо в куртке, наспех расстегивая ту потянулась на звук чего-то вкусно готовящегося. — Мамуль, — поцелуй холодных губ отпечатывается на лишенной всякой косметики щеке Лауры, что быстро и мелко нарезала тонкие волоски капусты на борщ. — Мила сегодня у нас ночует, тётя Жанна в курсе, — резво состраивает глазки девочка, тут же в ответ замечая улыбку на мамином лице. — Будто у меня есть варианты отказать, — аккуратным движением пара капустных долек отправляется в рот девочки, губки которой украшены приятной розовой помадой. — Руки мыть и через полчаса я жду вас на ужине. — Люблю тебя, мамочка, — уже с хрустом за щеками очередной поцелуй заставляет Лауру засмеяться, а почти вприпрыжку Соня возвращается в прихожую, наконец отправляя свою куртку в шкаф.       Встречаются они втроем, и правда, на ужине. За много лет Мила стала настоящим членом семьи Лукиных, а от того даже трижды будучи не предупрежденной мама бы не стала ругаться, увидев на пороге квартиры в очередной раз светловолосую и всегда улыбчивую девчушку. Первые два года только очень клинило ещё воспаленное сознание от больного знакомое личико, но дети растут и, к счастью, меняются, забывая детство. — Мы с Милкой сегодня в гостиной спим. У нас по планам ночь фильмов! — заключает Софа, поднимаясь из-за стола со пустой тарелкой в руках.       Почти сразу взгляд Лауры становится прищуренным и недовольным. Коротким движением вилка откладывается на край переливающейся тарелки, а край салфетки промахивается чуть влажные губы, тоже оказываясь на столе. — Соф, у Люды есть имя, и не нужно его коверкать. Тебя же раздражает, когда Софией называют, — и хитрая нотка появляется теперь на губах Лукиной. Она, как никто другой знает, как же её дочку раздражает неправильное имя.       С прищуром взгляд получает она в ответ, и пустая дочкина тарелка оказывается в раковине, да и сама она следом отправляется в ванную, оставляя за столом их вдвоем. — Как дела, солнце? — поглядывая на слегка напряженную девочку, начинает Лукина. Это было бы объяснимо, не оказывайся эта девочка в тесном семейном кругу так часто и тепло, как это было. Задумчивость Милы вызывала в голове женщины слишком много вопросов. — Все в порядке, — тут же меняется в лице задумчивая девчушка, отправляя в рот ломтик помидора из салата. — Ты какая-то задумчивая и серьезная сегодня. Ничего не случилось? — продолжает аккуратно раскрывать ящик Пандоры женский голос. Ей было пора встать с места и, как Соня, отнести свою тарелку в посудомойку, но что-то до сих пор держало её на месте.       На странность отвлеченность девочки исчезает. Она медленно проглатывает вкусноту, явно не собираясь больше врать. Девочке и не хочется, а ей — тем более.        Ещё давно, когда общественные критерии провозгласили её возраст осознанным, ощущение близости этой чужой женщины перестало быть просто ощущением, и виной тому было неизвестно что. Маленькой Люде всегда казалось, что пахнущая приятными экзотическими нотками светловолосая женщина была какой-то волшебной — и обнимала особенно тепло, и спалось на ночевках порою намного лучше, нежели дома, и что-то во взгляде голубом было чарующее. Нет, это была не романтизированная популярная любовь. Любовью называть то, что сейчас вынуждало девочку смотреть прямиком в её глаза, было невыносимо пошло. — Мне последнее время стали часто сниться сны — они раньше тоже снились, но давно перестали, и вот теперь снова. Не просто сны, из детства, — на мгновенье запинается девочка, явно до конца не решив, насколько глубоко стоит делиться своими переживаниями. Рассказать всё это маме у неё не получится наверняка, а держать в себе больше оказывается невыносимо. Понимание и легкое волнение на лице женщины напротив сильно подкупает, будто развязывая губы. — Эти сны… Почти каждую ночь я вижу одни и те же картинки — сначала какое-то очень темное и маленькое помещение с желтой лампочкой в углу, мои полосатые штаны от пижамы где-то неподалёку и какой-то мужчина, за много лет лицо которого я уже запомнила наизусть. Он держит мои руки, рядом с ним стоит ещё одна женщина, а я плачу, и мне очень больно. А потом все совершенно меняется — какая-то палата, я лежу на кровати, подогнув коленки под себя, а рядом уже совсем другая женщина. Она гладит мои ноги и спину, что-то тихо и очень ласково шепчет, и мне так спокойно. А потом я поворачиваюсь, чтобы на неё посмотреть, но не вижу ничего — за все годы я так и не смогла разглядеть её лица, — без перерывов и пауз выдает девочка, неотрывно наблюдавшая за лицом Лауры, что каждое новое слово изо всех сил пыталось подбить. Ничего подозрительного, кроме вдумчивости слушателя и внимания не отмечалось. — Наверное, моя память не хочет её знать, — тяжелый вдох логически оказывается финалом рассказа Милы, а её горло настолько пересыхает, что буквально требует влаги. Целый стакан апельсинового сока оказывается выпитым в несколько глотков. — Может, это и есть моя мама? — Всё может быть, Люда, — уже очень хриплым оказывается голос Лауры, что мысленно с силой сжимала свои волосы у самых корней. Она коротко дергает уголки губ в легкой улыбке. Ужин подошел к своему концу, и, даже если бы нет, продолжать его дальше у неё нет сил или же мотивации на очередной курс у психотерапевта. — Больше ничего не помнишь? — едва прокашляв сухие связки, похолодевшими руками начала собирать со стола посуду женщина. — От неё пахло чем-то сладким. Не знаю, как у вас дома примерно, — уже между делом и спустя паузу в несколько минут наконец отвечает на риторический вопрос Люда.

***

21 июня 2022 года

      Под светом слегка тлеющего заката мелкий люрекс на пышных платьях юных девушек под светом лампочек, ставших частью декора сцены, сияет в миллионы раз ярче. Аккуратный камушек, вкрапленный в тонкий золотой обруч на безымянном пальце правой руки директора, тоже. В её платье нет ни блестинки, но искрится что-то непонятное в ней так, что лучше любой лампочки освещает всё вокруг. — Лукина Софья Викторовна, — с сдерживаемой улыбкой на губах объявляет женский голос, и всякие силы держать себя в руках исчезают. Ей безумно не хочется, сознание противится и не принимает — спустя десяток шагов от столика перед сценой до директора мамы перед носом Лауры вырастает Соня. Каштановые волосы, целующие извитыми концами поясницу, обрамляли юное лицо — детское. Кто бы чего не говорил, но почти тридцать лет назад точно в такое же влюбился человек, сумевший переломать своей судьбой десятки других, и их в том числе.       Неземной она была по праву. Смертные никогда бы не смогли такого простить, а она никогда его не ненавидела; по сей день благодарит за все, что есть у неё — за саму себя сейчас. — Мам, вокруг тебя надо натягивать ленточку с надписью «Осторожно, радиация», — смеётся крошка, символично чмокая женщину в щеку. — Ты так светишься, что твой Дмитрий Николаевич там уже радиацией облучился и глаз оторвать от тебя не может, — и официальное фото с церемонии вручения аттестатов становится почти семейным, и оно точно будет в этот вечер, только позже. Пока щеки Лукиной лишь ярко обливает румянцем, когда она, правда, ловит на себе взгляд неподходящего по возрасту в статус жениха мужчины.       Красивая семья: молодая по меркам одной и старородящая по другой мама окажется слева от своей крошки, а справа со счастливой улыбкой на губах окажется слишком взрослая по меркам общества сестра. Латеральные края окажутся впервые за долгое время взятыми в мужские скобки — Лаурина талия окажется приятно притянута к мужчине его любящей рукой, а аккуратные формы Нади будут красиво сочетаться с улыбающимся искренне Женей. Лишь интересующийся детский взгляд, предпочетший камере какую-то книжечку в тетиных руках — Аглая с интересом рассматривала аттестат, стоя прямиком перед Софой.       Следующий снимок окажется ярким. Когда момент окажется запечатленным на несуществующую пленку, ни один из его героев даже не будет подозревать — сколько его экземпляров окажется в разных уголочках душ. Счастливые и беззаботные, обнимавшие друг друга с такой силой, что неловким движением бы переломали ребра, две девчушки смеются, зная наверняка — не по крови, но точно по душе они близки друг другу настолько, что разделить их будет не в состоянии даже судьба, а её силы успели насолить им двоим много.

За пять минут до.

      Плавными шагами следом за Соней перед женским лицом предстает знакомое донельзя, с такой же силой любимое и уже по-настоящему родное личико. Если бы незнакомый человек спрашивал, сколько у неё детей, то, не раздумывая, женское сознание брало в счет так на неё похожую светловолосую девочку. — Поздравляю тебя с успешным окончанием школы, солнце. Ты настоящий борец, Милочка, — ласково, неосознанно наклоняя слегка голову влево, так, что светлая прядка красиво спадает на лоб из аккуратно уложенных в кудри волос, на шаг ближе становится к девочке голос Лауры, и её губы оставляют мягкий след на девичьей щеке.       И в один миг перед глазами девочки будто спадает настоящая пелена. Прямиком тогда, когда женская кожа оказывается близко настолько, как никогда раньше не ощущалась — обнимались они сотни тысяч раз, но такого чувства не было никогда. Она узнаёт в ней, так сладко говорящей, пахнущей, касающейся кончиками пальцев запястий ту, которая много лет оберегала во сне влажные пяточки. Ту, чьё лицо разум настырно пытался скрыть от неё так долго. Тихий ужас начинает пылать где-то внутри девичьей груди, и, не решаясь на авось, Милин взгляд решается напоследок удостовериться — прежде чем прямо здесь, на глазах всей школы и зрителей устроить настоящую истерику, взглянуть на её лицо. Нехотя, Люда отрывается от ласковых объятий, и спустя всего секунду её колени начинают дрожать. Она ждет и ждала от себя чего угодно, но точно не этого. Никакой истерики — по единственной дорожке огромных слез спускаются вниз по щекам девушки и следом уже во много раз крепче прежнего она обвивает погорячевшими руками талию женщины. И, кажется, Лукина в этот момент понимает без слов — их общая тайна раскрылась ящиком пандоры для Милы лишь сейчас. — Спасибо, Урсула.