newtext.

Fame never goes your way Слава никогда не идет твоим путем Pain never goes away Боль никогда не исчезает

29 октября 2010 года

      За окнами теперь противная осень. Такая, которую никто не любит — сырая, до жути дождливая и холодная. И людей таких же мало кто любит, даже жизнь.        По длинному широкому коридору вышагивали ноги в чёрных ботинках на невысоком каблуке, что противно скрипел и мял своей набойкой тонкий полиэтилен бахил. Здесь пахнет антисептиками, хлоркой и смертью. Трудно представить, что к такому может привыкнуть хоть кто-то, правда, майор с толстой папкой в руках и крупный санитар, вытягивающий, кажется, без особых усилий тело из огромного холодильника, были прямым тому доказательством.       Бирка на большом пальце левой ноги — прямо как в фильмах. От её вида легонько закружилась голова, но скорее виной тому оказался все никак не собиравшийся становиться привычным запах. Противный ком вкуса кофе и тоста теперь окончательно подкатывал к горлу.       На стандартный вопрос Лукина лишь коротко кивает, а привычный жест следователя отворачивает край коричнево-молочной простыни.

28 октября 2010 года

      — Свет мой, — радостно ворочится пьяный язык. Из раза в раз все становится лишь хуже. Возвращаться все более заполночь, совсем не с первого раза попадать своими ключами в дверной замок и, уже беззвучно, настырно тыкать на кнопку дверного звонка — обыденный ночной ритуал семьи Лукиных.       Беспокойным женский сон был в том числе и из-за него. Вечерние семейные ритуалы ожидания папы давно были заменены практически обманом принимаемыми маленькой Софой снотворными и седативными — бессонница стала, кажется, их семейным трофеем, передающимся отныне по женской линии. Заснуть крошке мешали появлявшиеся спустя секунды в темноте век страшные образы, впечатавшиеся в её сознание далеким маем; Лаура спать просто не могла, ворочалась на кровати до самого утра, лишь под начинающийся щебет птиц впадая в легкую дремоту.       Не услышать его приход было с каждым днём все сложнее — неделю назад спустя детскую истерику испуга от непривычно раздавшегося посреди ночи звонка батарейки из него предусмотрительно были удалены. Отбрасывая назад непослушно растрепавшиеся волосы, медленными шагами женщина всё-таки добирается до двери, в пару оборотов защелки открывая ту. — Ну наконец-то, — до противного сладко бормочет Виктор, переступая порог квартиры. Бледное лицо тут же обнимает перегар с нотами ещё свежего алкоголя. В глаза бросается сразу галстук — надетый под рубашку с через раз правильно застегнутыми пуговицами.       Холодные губы лезут к шее, пока его рука наощупь неудачно закрывает за собой дверь. Отвратительная привычка — привыкать. Отвратительно — привыкнуть к роли «домашней девочки по вызову». Сказал бы кто ей ещё полгода назад, что после всего случившегося она будет каждую ночь ложиться под кусок промаринованного мяса, она бы рассмеялась. Громко. Теперь все чаще она тихо плачет в ванной, пытаясь отмыться от него.       Сегодня терпение кончилось. Нет, нервы не сдали — их уже давно просто не было.       В руках откуда-то появляется сила, и впервые за последние пару недель женским ладоням удаётся отодрать от своей кожи противную слизистую губ. — Езжай туда, где был, — чуть громче шепота произносит хриплый от взявшейся из неоткуда обиды голос. Даже не пытаясь его вразумить, короткий шаг прибавляет Лауре сил и, спустя легкий толчок, мужская нога оказывается за порогом. — Я была готова терпеть все, Вить — и тебя, и твоих… Девушек, и то, что ты делал, но больше не могу. Живи где-угодно, но только не здесь.       И ничего пьяные глаза не воспринимают всерьёз. Вновь широкие руки пытаюсь притянуться к тёплому телу жены, да только, кажется, на шутку слова не походят. Упирая в широкую грудь напряженные пальцы, терпеть больше она, правда, не в состоянии. Последние силы выталкивают его за дверь, успевая закрыть ту ещё до того, как затуманенный вестибулярный аппарат мужа найдёт точку опоры в коридоре.       Она знает — сейчас начнётся долбежка в дверь и крики, и обязательно проснётся Соня. Последнее волновало и мотивировало женский разум вдвойне — под что-то гневно брошенное сквозь крепкую дверь стакан тёплой воды спустился по напряжённому горлу. Тишина наступила быстро, хватило всего пяти минут. Что происходило теперь по ту сторону квартиры, ей было все равно. Под детское сопение на крошечном кресле уснуть получилось без всяких усилий и малейших мыслей, где теперь проведет эту ночь муж. — Он, — холодно произносит абсолютно спокойный голос Лауры. Седоватый мужчина бледно-синего цвета смотрел на слегка покрасневший взгляд жены сквозь опущенный пергамент век. Его лицо за ночь будто постарело на несколько лет так точно, а легкие кровоподтеки вокруг глаз, что теперь мертво западали в орбиты, лишь прибавляли возраста. Едва заметно сквозь волосы поблескивала зашитая рана длиной с палец, что удобно расположилась в образовавшейся на черепе ямке. И как вчера от него алкоголем совсем не разило. Даже ноты перегара, так ожидаемые, были не слышны; даже если бы они были, все перебивал противный больничный хлорамин.       Как бы тому не противился разум, измученное счастливой семейной жизнью сердце все же сжималось в груди. Оно больно давило где-то слева, заставляя пару горячих капель слез осторожно скатиться вниз по побледневшим щекам Лауры, которая больше всего этого не хотела. Вот она — простая истина женской любви: спустя столько причиненной боли, предательств и слез, последним, чего она ему желала, была бы смерть.       И простынь возвращается на своё место, и тело — в холодильник. Опущенный в воду задолго до сейчас камень наконец пошел ко дну: привязанный в горлу их обоих потащил в бездну он лишь мужчину, так глупо и быстро сумевшего лишиться жизни, как впрочем и всего в ней.

Он никогда больше не увидит её, и рады тому, наверняка, оба.

      Смахивает похолодевшие от времени и промозглой погоды слезы женская ладонь с бархатистой кожи уже на улице. Она тут же тянется в карман за телефоном — после встреч с мужем это было когда-то обычным рефлексом, черт бы его побрал, и от безнадежности теперь огромные градины слез быстро усыпают бедные щеки. Ещё секунда и она бы точно набрала её номер, да только здравый смысл воскрес раньше. Её телефон уже как пару месяцев разряженный валяется в её же спальне в квартире Жени и, как бы жутко то не было, больше никогда на том конце Лаура не услышит слегка хриплый и бодрый, так прилично скрывающий усталость и занятость голос. Противно в этот миг от самой себя — нет, это чувство не покидает отяжелевшую голову Лауры много месяцев подряд, и она знает, куда отправится дальше, ведь только вид уставшего умирать тела может заставить это самое ощущение в разы обостриться.       С самого утра этот день шепчет — он отлично подходит для того, чтобы, если не физически, то точно морально, умереть. Телефон отправляет обратно в карман, а она — в ставшее одновременно ненавистным и, жутко понимать, близким место.       Первое, что бросается в глаз, когда облаченные в бахилы ноги Лукиной перешагивают порог до тошноты знакомой палаты — волосы. Они совсем не те, не вьются в привычных блондинистых кудрях, над которыми утром колдуют набитые ручки и бигуди. Она запомнила их на всю жизнь — нельзя забыть, как выпутывала из своих пальцев осветлённые волоски с зажатыми в горле слезами, пока дочка крепко уснула на соседней половине кровати, уткнувшись носом в грудь. По примерным подсчетам они точно должны были прикрывать лопатки, да только были это совсем не они. Короткий чёрный с местами седых пятен ёжик, который никто не хотел накручивать на бигуди, и не собирался даже того здесь делать. Полгода назад она бездушно вырвала точно с десяток луковок из макушки. Сейчас сердце сводит судорога.       Фарфоровое лицо — всю жизни Лауре казалось, что это байки. Бледное, да и бледное, только с сегодняшнего дня она навсегда запомнит этот проклятый фарфор. Не бледное — прозрачная кожа, как мембрана барабана, обтягивала одутловатые щёки, подбородок, веки, губы, лоб, и вся одного цвета. Белый, с желтушным подтоном и чётким синюшным оттенком — этот цвет она теперь никогда не забудет.       И не одно лицо — она вся такая, словно человек перед ней не живой, а обычная мумия. Даже труп в морге полчаса назад казался живее.       Только пальцы — вот на них то смотреть тяжелее всего. Красивые нежные ручки, с розовым лаком на ноготках и кольцом на безымянном пальце — их больше нет, а на их месте отёкшие, расширенные на концах фаланги, венчающиеся синюшными «часовыми стёклами» вместо ногтей. Правда, кольцо на все том же месте, от чего и палец безымянный на правой руке краше всех других — иссиня фиолетовый.       «Я должна быть на ее месте. Она не заслуживает такого, она… Моя девочка, » — тугой ком сдавливает в ту же секунду горло, когда Лаура решается сделать свои последние шаги вперёд. Она падает: физически никакой обрыв не сравним с высотой собственных коленей, но морально он оказывается даже выше, чем ей кажется. Падает глухо, как это делает ещё тёплое мертвое тело, что убито только что выстрелом стоя. Белые полы халата расстилаются по кафельной плитке отделения. Если не стерильностью, то безумной чистотой пахнет здесь. От этого тошно.       До кровати остаётся тридцать с небольшим сантиметров: их нужно сократить, и, чтобы хотя бы немного боли перенять от неё, этот путь Лукина проползает. Она готова отдать многое, чтобы прямо сейчас лечь на эту постель вместо неё, обрить голову наголо, вставить в горло эту идиотскую трубку, да даже руки — она готова, не раздумывая, ими обменяться, только все это из сценария фэнтези-фильма. Крупные горящие слёзы катятся по лицу, парализованному беспомощностью. — Не умирай, не умирай, только не умирай, я без тебя не смогу, ну, пожалуйста, — и теперь на коленях стоят не перед ней, а она. И все бы отдала, если бы, как тогда, её со всей силы эгоизмом отправили лицом в мокрую лужу — её саму, а не Таню. Её Таню, ту, что сейчас бессознательно смотрела на окружающие её аппараты и палату с ещё тремя такими койками рядом — смотрит, но ничего не видит, а она просто разлучилась. Немые, бегающие в агонии глаза — разве есть в них что-то живое?       И мёртвые минутой назад пальцы с огромными усилиями зарываются в волосы, все так же пахнущие. Они не сжимают, не давят, не пытаются даже сделать больно — только спустя несколько секунд Лукина осознаёт, что ей не кажется. Усталая рука с прицепленным к кончику безымянного пульсоксиметром медленно тянется по мягким волосам вниз, вскоре без сил пытаясь повторить неудавшееся действие. Не выходит, но, как только Лаура хочет помочь, все наспех удаётся — ужасные со стороны пальцы сейчас гладят голову с красными глазами, оставшиеся в её памяти лучшим, что когда-либо она могла видеть. — Про… Сти… — сипло и тихо, заглушаемый шумом аппарата оксигенации, голос не работал совсем. Лауре показалось, что это галлюцинации, но спустя секунду волосы на спине встали дыбом. — Прости, — целое и короткое протягивается истощенным голосом.

Так бывает: вот ты есть, а тебя никому не надо.

***

      Прохладный ветер за пару дней здесь стал обыденностью. Погода радовала своим теплом южный город в этом году слишком долго, чтобы растянуть сладкую негу ещё и на ноябрь. Кого обманывать — здесь он всегда промозглый и дождливый.       Сегодня дождя нет, но мало кто захочет калеть под ледяными потоками влажного ветра, что нашла разлившаяся широким руслом посреди города река. Вода бежала быстро — как мы от проблем, и так хотелось сейчас стать её частью, да и многого для того не надо.       Стоит только слегка перегнуться через широкое бетонное ограждение, а дальше ветер, вихрь и поток все сделает за тебя. И тело найдут только спустя пару дней на решетках ГЭС, если до того тебя не придавит каким-нибудь булыжником, на пути которого ты окажешься лишь незначительным облаком.       Небо затянуто такими же точно, только темно-синими с утра. Будь Лаура, чьи волосы уже как пару минут так точно этот ветер бездушно потрошит, на пару лет моложе и на несколько человек пустее, никогда бы не стала терпеть на своей коже леденящих поцелуев стихии. Счёт времени потерялся прямиком с утра. Хотя, кому врать — он сошёл на нет очень давно, только сегодня, видимо, наконец остановился. Так бы и простояла она до завтра, послезавтра или весны, если бы не Софа, покорно дожидающаяся маму с «работы», но и о ней думать сейчас было тяжело. Снова врет — это «сейчас» длится ровно столько, сколько время в жизни стало течь против законов механики. Нет, не разлюбила, не остыла, не устала.       В себя удаётся прийти из собственных же мыслей лишь спустя много — чья-то ладонь упорно начала потягивать плечо, спрятанное под тонкой кожаной курткой, что успела задеревенеть от низкой температуры, как и губы стали в тон одной из нелюбимых помад — с фиолетовым подтоном, что давал лицу аристократический вид. Слишком быстро он добрался, если не обращать внимания, что с утреннего звонка до того момента, как вздернутые наручные часы показали коротким носом на четверку, прошло без малого шесть часов. — Пойдёмте, вам нужно отогреться, — по одному только виду женщины он понимает — стоит Лаура, не двигаясь даже с места, немалое количество времени.       И сцена теперь походила больше на какой-то дешёвый сериал или даже ситком. Если бы в жизни была опция закадрового смеха, сейчас она бы точно включилась автоматически. Она сама набрала его номер, сама нашла его в давно забытой телефонной книжке, в которую нет надобности лезть со дня своего увольнения. На странность, учиться быть самостоятельной сегодня стало поздно. Ветер стал ещё грубее ласкать холодную кожу, когда уже в первые секунды осушенное им же лицо повернулось к парню. Красивый тёмный шарф с его шеи был без всякой просьбы или же разрешения обвернут вокруг голого женского горла, которое с непривычки стала обжигать раскалённым кипятком температура тёплой кожи, до которой согрелся кусок ткани. — Я на опознание ездила, Жень, — одним махом выливает она совсем не все то, что копила так много времени. — Он приехал сегодня ночью, — тормозит голос теперь не тот холод, что успел проморозить связки, а противный ком, что заставляет тонкую психику рухнуть в самый неподходящий момент. — В третьем часу смертельно пьяный, и я его выставила — отправила к девке, от которой приехал, а он разбился. Влетел в опору моста и всё. Всё, Женя, понимаешь?       Нет, она не подбирала слов, и, вообще, фразы в голове рождались секундой позже, чем воспроизводились. Часы были истрачены на куда более важное дело — самовыедание, знаете ли, само тебя не съест. Наверное, нужно перестать его недооценивать, ведь до этого дня оно прекрасно справлялось.       От очередного порыва свежего воздуха парень ершится, упрятывая шею в ещё тёплые плечи, но при том так и не теряя попытки изменить место такого неприятного разговора на более комфортное или, хотя бы, тёплое. — Вы же знаете, да? — спустя пару минут немого молчания, что разбавил лишь приятный уху хлопок дверки автомобиля, ладони Лауры начали бесстыдно краснеть, но это было лишь каплей в море. От тепла нескольких потоков воздуха все тело начали пронзать тысячи мелких иголочек, что быстро заставили дрожь кататься от макушки до ногтей на пальцах ног и обратно по замкнутому кругу.

7 февраля 2008 года

— Это что, Лаура? — нежные пальцы совсем бояться дотронутся случайно лишившейся плотного тонального крема щеки. Бледно-бежевый след теперь украшал рукав темного пиджака Татьяны, да только ту сейчас вовсе не волновала маслянистая текстура и испорченная вещь.       Уверенным и в то же время осторожным движением её пальцы лишаются оголенной кожи — на сегодня и ближайшие пару дней лишившиеся и эпидермиса — они теперь обнимают ставший в секунду проклятым воздух. — Ударилась ночью, шкафчик на кухне не закрыла, когда Софе воду наливала, — стараясь не смотреть больше в напуганные зеленые глаза, торопливо побледневшие пальцы Лауры начинают пытаться решить возникшую из «ничего» проблему — если врать, то точно не глядя в глаза. Избыток крема, что был с лихвой утром наложен на щеки быстро решает всё, за считанные секунды выравнивая багрово-фиолетовый крап где-то в районе угла нижней челюсти, переходящий плавно на тонкую шею. — Ты всегда можешь пожить у меня, с Соней и Надей, — осторожно пытаясь в очередной раз разглядеть успевший магически исчезнуть кровоподтек, нежные ладони обнимают любимое лицо, без труда все понимая по избегающим встречного взгляда глазам. — Женя хороший адвокат, если хочешь, я поговорю… — Что тебе спокойно не живется? — в один миг резко на губах Лукиной выступает оскал, а вместе с тем и щеки сбрасывают любящие руки, ставшие в секунду кабалами.       И голос быстро меняется — даже быстрее, чем минуту назад. Взгляд не отстает от него. Теперь они стали сладкой парочкой, грустящей и готовой прямо сейчас растечься в ласках, лишь бы услышать что-то более родное в ответ. — Я люблю тебя, Лаур, — еле ощутимо горячие и сухие губы Татьяны оставляют свой след. Пусть, рукав кардигана совсем не то место, на котором им хотелось запечатлеться, да только и выбора особенно нет. — И очень переживаю — и за тебя, и за девочек.       Какая-то даже глупая улыбка появляется в этот момент на лице Лауры. Знала — слишком странная формулировка для всей ситуации, что была до абсурда глупой. Истерический смех начинает быстро клокотать, пока по щекам её ледяным стали караться слезы, прямо на ходу застывая. — Про то, что он спал с той докторшей, которая меня «лечила» и чуть не убила ту девочку, которую изнасиловали под её носом?       И с каждым словом находиться в одном закрытом пространстве с женщиной становится страшней. Один глупый вопрос довёл психику Лукиной до истерии, и уже по этому можно было судить, насколько круты были его эмоциональные качели. — Их было семь, Жень. Семь баб за пять лет. Семеро, Женя. Се-ме-ро, — захлебывается женский голос. — Гинеколог, которая вела мою беременность, Сонина первая няня, две его секретарши, лучшая подруга Нади, мой завуч и эта докторша. Семь баб, Женя, а по его словам я нагуляла Соню. Я любила его так, как никогда никого не любила, как нельзя любить, а он так легко смог вкатать всё в асфальт — девочек, меня, семью — всю нашу жизнь. Я его ненавижу. Не-на-ви-жу. В попытках забрать у меня деньги, он отобрал все — абсолютно все — кроме них. Идиот, он даже себя у меня отобрал. Этот человек уже даже не понимал, что у него есть дети, что от его криков и пьяни уже страдает и Соня, а я себе теперь это простить не смогу — я его убила, Жень, а не та гребаная опора. Мне чертовски противно от себя, от терпения, да от всего, и, как теперь об этом рассказать девочкам, я понятия не имею…       Эта истерика не уймется теперь долго, а пока за окнами автомобиля начинает накрапывать мелкий дождь, в тон с женским голосом становясь ливнем, но даже его слез бы не хватило, чтобы вымыть ту боль, что раздирала изнутри грудь Лауры. И все, что было теперь в силах Жени — просто ждать. Он, как никто, понимал, чего сейчас было ей нужно по-настоящему.

***

30 октября 2010 года

      Темно-зелёные лапы елей глухо пронзают серое небо. Сегодня никак не отличалось от вчера, как и вчера от позавчерашнего дня — осень медленно вытягивала летние бразды правления, окончательно теперь перенимая все в свои руки. По утру настукивал соловьиную трель легкий дождь, от чего и темные замшевые туфли, высохшие от тепла нагретого свечами и людьми воздуха, вдоль подошвы несли мелкий пыльный крап, а черные очки застыли с парой капель на линзах. Все утро и день они не спускались с лица Лукиной, и виной всему были сухие, как самая жаркая пустыня Египта, глаза. Прожив с этим человеком больше полжизни в одной постели и под одной фамилией, выдавить и жалкую каплю слез в его память было сегодня невозможно — все они остались во вчера и были выплаканы вовсе не о нём, как бы в том себя сама она не убеждала. О покойниках плохо не вспоминают, да только как быть, если из хорошего ничего на ум не идёт? Все счастье и радость память словно избирательно стирала из своих архивов, прописывая поверх очередной эпизод, приходящий на ум.       Мокрая детская ладошка сегодня не отпускала её руки ни на секунду, да и сама Лаура бы ни за что не лишила своей кожи Сониного тепла. Сложнее всего было именно ей. Позавчерашний вечер теперь точно останется в детской памяти надолго, подбивая и без того ослабевшую ударами сурового общества в последнее время психику. «Папы больше нет, Софа, » — то страшное, что пришлось произнести маминому голосу всего раз, а стать взрослой девочке приходилось теперь навсегда, но это было не самое страшное.       На детском лице тогда лишь скупо поджались губы. На несколько минут Сонины руки крепко обвили мамину шею, утыкаясь носом в теплую кожу, что пахла точно также, как в детской памяти, а после тихо ушла в свою комнату, открывая первую попавшуюся книгу — застывая в кресле на несколько часов.       Черное платьице с белыми колготками и такими же черными, почти как у мамы, туфлями обнимали сегодня девочку, а ни одной слезинки из голубых глаз так и не выкатилось. И это пугало Лауру больше, чем все вокруг происходящее.       Темная вуаль покрывала плечи и легко спадала с длинных Надиных волос, цепляясь за пару невидимок и лаская уложенную на потягивающую поясницу материнскую ладонь. Черная ткань сегодня скрывала и её силуэт, не раздавая общественности лишних поводов обсудить её становящийся с каждым днем всё более круглым живот. Пара фотографий была сделана ещё в самом начале: красивый заголовок выйдет о скоропостижной смерти всеми любимого и, безусловно, честного чиновника, подкрепленный многообещающим фото скорбящей жены и дочек — мечта для прессы.       И во многом самым холодным к этой процессии оставался только один человек — Женя, что изредка подходил к Лукиным, полностью взяв на себя все заботы о церемонии.       Толпа людей, охапки гвоздик, алых роз, венки — все это быстро стало частью сырой земли, которая теперь уж точно навсегда разлучила их. В лучших традициях таких мероприятий все и срочно вдруг стали вспоминать, кому и как много хорошего успел сделать Виктор, подкрепляя то красными глазами женщин и крепкими мужскими голосами в галстуках. Противно было от этой многоголосной какофонии до тошноты.       Все бы так пресно и закончилось, если бы уже на выходе с кладбища, похолодевшая мужская рука не вытянула Лауру из объятий Сони, оставляя девочек наедине. — Мама умерла, — глотая противный комок, произнес голос Жени уже на краю дорожки, когда толпа успела оказаться несколько впереди.

***

      Настенные часы в кухне огромной и пустой квартиры отбивали свой ритм невыносимо громко. Как назло, они будто бы отсчитывали время до очередного возмездия, и, кажется, следующей должна была оказаться точно она.       Память плохо запоминала что-то, ведь наступившая вокруг пару бесконечных часов назад тишина наглухо заполнила сознание, несмотря на скорбящие обращения все тех же людей, уезжавших с траурной церемонии по своим делам. У Лауры, увы, таковых не было.       Надя сама предложила — маленькая ладошка сестренки так крепко не сжимала её пальцев непозволительно долго — призналась молча, что скучала, забирая Соню с собой. Им было нужно побыть вместе, Лукиной — один на один со своим одиночеством. По словам врачей, смысла тянуть с очередными похоронами не было; женская психика точно накроется, узнав, что меньше, чем через сутки очередной родной человек будет наглухо засыпан землей. И самым трезвым во всей этой несуразной череде до сих пор оставался Евгений, будто заранее всё это зная, будучи готовым к тому, чего никогда нельзя ожидать. — Нужно жить дальше, — упрямо бурчат под нос холодные губы, от боли не дающие больше себя закусывать. Когда длинное пальто отправляется в шкаф, картинка перед глазами сквозь туман сменяется на кухню. Бедра едва ли не соскальзывают с высокого стула, на мертвом мраморе столешницы два бокала и ещё не откупоренная бутылка виски, который в здравом уме она бы выбрала последним, чтобы напиться. Чертовая привычка доставать пару.

— Лау-у-ура, — сладкие губы медленно и нехотя вырываются из объятий. Настолько жарко в комнате не было еще никогда, и стекла быстро-быстро покрываются мельчайшими капельками росы.

— Нужно. Жить. Дальше, — противным становится голос от комка слез в горле. Аккуратный пальцы в красивом алом маникюре ухватываются за толстое основание бокала, что исчернено линиями и переливается в свете глухой подвесной лампы над столешницей.       Теплая кожа ощущает на себе липкость и соль одновременно. Нежность пальцев, что быстро пропускает миллиметр за миллиметром, оставляя крошечные микротрещинки, начинает жечь свои следы, будто стыдливо капитулирующие уничтожают всё, лишь бы то не досталось победителю. Горло приятно пересыхает, заставляя шею выгнуться — нет, это лишь оправдание для настоящего кайфа, что заставил бы сейчас всё тело, не будь то непозволительно близко к ней, простыни и вообще на этой планете, дрожать в судорогах. — Нужно жить дальше!       Соседи наверняка ничего и не заметили. Затуманенный женский слух слышит крик, и ощущает его на пару секунд раньше горло, что рвется спустя секунды повторяющейся на пределе человеческих возможностей нагрузки. Пронзительный звон раскалывает толстое стекло тяжелого бокала. Миллионы крошечных осколков усеивают весь пол кухни, заливая в один миг радугой подножье дорогой итальянской мебели, собравшей гарнитур.       По её коже тем временем быстро прокатывал немой холод. На миг Лауре начинает казаться, что будто-то за спиной оказывается тепло, что становится с каждым судорожным вздохом горячее. Оно расплывается по плечам, целует шею, едва касаясь при том груди и влажных щек. Уставший от людской мясорубки судьбы мозг точно отказывается работать дальше — в носу ощущается её запах, от чего слезы из глаз начинают литься так, что раскрашивают в горох темную ткань платья на бедрах, что натянулось от сиденья. Остается всего-ничего, чтобы окончательно слететь с катушек; то, что секунду назад кажется гранью фантастики, а спустя две становится реальность.

— Плачь.

      Шептал на ухо родной голос. Щеку вместе с тем ошпаривала горечь, будто не бездушный воздух, а самая настоящая ладонь ласкала кожу. «Сумасшествие, » — отвечал про себя женский разум, ради убеждения заставляя Лауру оглянуться. В прихожей и коридоре горел свет, который она забыла выключить в беспамятстве. На полу где-то в паре метрах бездушно остывали грязные черные лодочки, закинув набойку шпильки одной на бархатистый носик другой. Холодные осколки сияли от яркого света, что все время раздражал Лукину.

— Брось, никакая ты не сумасшедшая. Я то точно знаю.

      На этот раз все тело женщины вздрогнуло от голоса. Он не то, чтобы видел или слышал — он читал мысли, имел доступ к самому прочному тайнику, а от того теперь измученной Лауре стало жутко. — Ты умерла, — хриплым голосом женщина убеждала мир в очевидном. — Умерла. Ты не можешь со мной разговаривать, — силы немного собрали с собой ослабевшие ноги, на секунду опуская те на холодный пол, усыпанный миллионами осколочков. Когда ни капли боли не добралось до мозга, сознание окончательно отказывалось верить в реальность. — Ты галлюцинация, — приподняв голые ступни, она отказывается доверять себе окончательно. Под ногами оказывается абсолютно чистое поле, словно кто-то старательно расчистил мраморную плитку, оставляя для пьяного разума метровый радиус и шанс не поранить нежные ступни.

— Нет, моя дорогая. Будь я шуткой твоего мозга, ты бы уже как минуту корчилась и стонала от боли.

      Словно самый противный в мире ребенок теперь вселился в неё, женщина со всей силы утапливает ноги в пол. Ничего, кроме удара, её мозг не регистрирует, и от этого необъяснимый страх поджимает горло и одновременно разжигает азарт внутри. Наспех остаток виски оказывается в уцелевшем бокале, а тот в холодной руке. Она делает шаг, затем второй, третий, но никаких признаков боли даже на горизонте не наблюдает.

— Прекрати себя травить алкоголем и насиловать мыслями. Ты права, тебе нужно жить дальше — всем вам нужно жить дальше, и единственное, чего я хочу, чтобы вы были счастливы.

      В ответ из всего, что могло бы быть, с кривых в алкоголе и стрессе губ срывается усмешка. Настолько больно внутри и физически нет никаких шансов её выпустить, что все чувства теперь становятся вопреки и назло. Горячий глоток обнимает горло, только не снаружи, как это изображал разум раньше, а внутри. Немного всмотревшись в пол, не с первого раза различая рисунок и осколки, она делает свой выбор и шаг. Увереннее него, казалось, в её жизни не было ничего.       Острая боль в миг начинает пронзать голени, бедра, позвоночник, а затем добирается и до головы. Искры из глаз на миг заставляют мир потемнеть, но очередная порция «горячего» возвращает цвета. Обращенный к ногам взгляд видит то, чего мало ожидал. Алые пятна медленно расползаются вокруг ступней, что-то поднимая с пола и решая сделать частью своего потока, а швы между плитками быстрее заполняя алыми указателями.

— Ляг поспать, я тебя прошу. Страданиями меня ты не вернешь, а себя забрать у Сони можешь в два счета. Ты знаешь — не будет ничего страшнее, если она потеряет тебя. Так не допусти этого, глупая.

      Тепло начинало медленно растворяться. Оно отступало от щек, шеи и плеч, совсем скоро лишая своего внимания все тело. Голос отныне умолк, а окровавленные ноги женщины не смогли сделать и шага. — Я тебя люблю, — сквозь сжатые от невыносимой боли челюсти голос проносится со свистом. — Люблю, любила с первой нашей встречи и буду это делать до конца.       Перед глазами густо и стремительно начинало темнеть. Что-то вроде звона трагически пронзило барабанные перепонки через толстый слой ваты, что теперь окутывал Лауру огромным коконом. Из рук выскользнул бокал, а следом и воздух прекратил держать её на весу.

***

31 октября 2010 года

      На утро открывать глаза было невыносимо. Едва пробивающиеся сквозь плотный панцирь туч солнечные лучи казались раскаленными и выжигающими, но даже с ними можно было узнать туманный потолок спальни. Раскалывающая череп на две половины головная боль изнемогала с первого осознанного вздоха, но силы нужно было брать из «не могу». Наручные часы, заночевавшие на тумбочке, показывали практически семь утра, от того и шансов отложить подъем становилось критически мало.       Жжение ступней трезво напоминало о вчерашнем — и о неудобных туфлях, и о виски, и о тепле, и даже о голосах. Последнее хотелось одновременно забыть и впечатать в память от ужаса. Совсем скоро он трезво отразился на лице Лукиной, стоило ей увидеть свои стопы не просто абсолютно целыми, что уже было за гранью фантастики. Темные следы, отдаленно напоминавшие широкие ободки овальной формы, усеивали их все. Простынь у ног была темно-бордовой и сияюще-хрустящей, подошвы — в её поцелуях.

***

      Монотонно пропуская мимо ушей распевы священника и моменты, когда пальцы должны были сложить троицу и перекрестить, мысли завороженно смотрящей на пламя свечи Лукиной были совсем не тут. Их были не в силах удержать здесь ни повязанный на голове чёрный шарф, ни раскалённый воск, что спускался по тонкой свече вниз и обжигал нагрубевшие от холода пальцы.       Господи, неужели ты, существуя на самом деле, позволил бы все это? Нет, теперь она не верит никому и ни во что — потерять в один день двоих было бы не так тяжко, успей она договорить, доделать, долюбить. Домолчать.       Слезы — они безжизненно катятся по щекам, спадая на полочку чёрного платья, за последние дни, кажется, к ней приросшего. Запах ладана никогда она не любила; ненавидела новогодние корпоративы компании, где работал её муж; терпеть не могла лживых людей. Как оказалось — и саму себя, ведь исправно уже как полгода врала каждый день не кому-то. Себе.       От запаха хочется кашлять. Он раздражает, кажется, все, едва ли не вызывая рвотный рефлекс, но нечем: скупые позывы сводят живот, перемешивая остатки желудочного секрета, давно покинувшего его алкоголя и кофе, и ничего боле делать не смеют.       Глухим звоном ударяют железные молотки по шляпкам гвоздей. Этого звука в её жизни стало за последние дни непозволительно много, и теперь нервы точно сдают. Все, чего теперь требует психика, это растолкать толпу из чрезвычайно важных и близких по их же мнению женщине людей — упасть грудью на холодное тело, чтобы весь этот ад закончился. Это просто страшный до ужаса сон, но проснуться от него уже не выйдет. Последний гвоздь впивается в деревянную крышку гроба, и стук затихает, лишая льющиеся из глаз слёзы аккомпанемента. Здравый смысл до сих пор держится и не позволяет всего задуманного. Страх снова услышать её голос в тишине отрезвлял.       Сжимавшая мамину руку девочка все утро молчала. Теперь жизнерадостная Софа больше была похожа на пустую марионетку — шла, куда тянула её рука Лауры, стеклянным взглядом полировала борта красивого гроба и, самое страшное по мнению практически всех там присутствующих, ни разу не перекрестилась. Вся в мать. Не верить — теперь их семейная традиция.       Весь мир теперь ей казался противен — от прогулок по парку до еды, что напрочь утратила вкус; от желания говорить до людей, её всегда окружающих и требующих общения. Сжатая мамина ладонь отныне символ не очень надежной, хлипкой, но хоть какой-то зашиты, постоянства, в отличие от ужасного мира, который в миг может отобрать у тебя все и от которого стоит держаться подальше.

***

30 октября 2015 года

      Когда я обронила свой бейджик, мне было чуть больше тридцати, а твоим рукам, нежно вернувшим булавку на место, без пяти минут сорок. В твоих глазах было столько теплоты и ласки, что мне ещё очень долго было не по себе от этого взгляда. Шарлотки в жизни я никогда такой вкусной не пробовала и уже, видит Бог, не попробую.       Тебе было немного за сорок, мне год назад отпраздновали седьмой юбилей. Я так и не сказала, как бы хотела оказаться там вместо тебя; будь тогда в здравом уме, сама бы себя избила, чтобы хоть каплей ощутить ту боль, которую испытывала ты. Идиотка.       Мне уже без пяти полтинник, тебе все ещё немного за сорок. Твои стопы быстро перебирают под собой горячий песок, а ещё косолапый малыш неуклюже пытается догнать тебя. Твои светлые кудри ласково обнимают струи морского ветра, что мелко был окраплен высыхающими на лету кристаллами соли. Ты звонко смеёшься, как и девочка в платьице в горошек, что пытается тебя догнать, пока плашмя не падает на песок. Он тепло обнимает её розовые коленки, от того и не больно крошке, ведь уже очень давно ты неразлучимо близка к ней, каждый раз воплощаясь в чем-угодно — бирке на её новорожденном запястье, смененной теплой пеленке или любимой пустышке под новую сказку — лишь бы оказаться рядом. Даже в горячем морском песке неизведанного раньше её пяточками пляжа.