Zitti e Buoni

Море бушует, качая потрепанный недавней схваткой корабль на волнах. Джек нежно, как внимательный любовник, проводит по борту “Черной Жемчужины” ладонью и всматривается в молочные гребни волнующейся воды. Вокруг него слышны будто бы приглушенные крики команды, шум моря и ветра, переплетающийся в единый звук, что щекочет поджилки и пускает мурашки по всему телу. Свобода, Джек уверен: именно так она ощущается. Он вылавливает компас из кармана и бережно, насколько может, перебирает воспоминания полугодовалой давности о горячих руках и сухих губах, о шепоте, похожем на хруст осенней листвы, и мягких перинах, пахнущих пряной свежестью, как предрассветное утро. Он сомневается, потому что каждый раз, когда идет на поводу у этого своего желания, Джек чувствует себя слабым. Словно он пленник, а для него нет участи страшнее. Наверное, любой формы несвободы он боится даже больше, чем смерти. В глубине души. Однако стрелка упорно (какой день подряд) указывает в направлении Порт-Ройаля. Джек захлопывает компас и, громко стуча сапогами по палубе, поднимается к штурвалу, где под мерное покачивание полудремлет Гиббс. — Мистер Гиббс! Мужчина дергается от неожиданного крика на ухо и резво моргает, прогоняя сон. — Да, капитан? — Мистер Гиббс, берем новый курс! — Джек поднимает палец вверх, сверяясь с компасом, и указывает на северо-запад. — Туда! Гиббс выглядит озадаченно. Поэтому неуверенно, словно робко даже, переспрашивает: — В Порт-Ройал? — он выгибает бровь и пока не спешит крутить штурвал. — Не считаете ли вы, мистер Гиббс, что мы давненько не наведывались к нашим старым друзьям? — Джек вновь прячет компас и сам берется за штурвал. — Вы правы, капитан, — покорно кивает Гиббс и тут же разражается криком: — Свистать всех наверх! Поднять паруса! Джек удовлетворенно вздыхает и, скинув на помощника плащ, крутит штурвал, встречая сильный поток соленого ветра подставленными его хлестким дуновениям щеками: он наслаждается морем в полной степени, пока еще не попал в капкан сухости и жара суши. Порт встречает его, Джека, нерадушно, зато ярко. Тут и там снуют люди, запах рыбы проникает, кажется, под кожу, а хамовитые торговцы только и ждут момента, чтоб потолкаться и накричать на кого-нибудь. Здесь уже нет и капли той захватывающей красоты, которая расстилалась перед глазами Джека еще пару часов назад — только обманчиво приветливый штиль (шторм дойдет через пару дней) и духота бедности и отчаянья. Джек это ненавидит, поэтому невольно кривится и спешит проскользнуть в город. Ямайка за длившиеся не меньше вечности шесть месяцев не изменилась: все те же пыльные дороги, недовольные солдаты, снующие туда-сюда, и пугающиеся каждого шороха жители с их глухими ставнями на окнах. Джек подбирается к дому командора, который, к слову, тоже не изменился — разве что побелка кое-где облупилась, и из своей засады смотрит на плотный круг охраны. Джеймс как-то клялся, что разгонит их всех, чтоб Джеку было удобнее, но тот отказался, ведь если за свободу не надо бороться, свобода ли это? Он тихо крадется к черному ходу и приветливо улыбается двум еще совсем мальчишкам с оружием, которое они сразу же направляют на него. — Эй-эй, потише, джентельмены! — Джек поднимает руки в примирительном жесте. — Кто вы и что вам нужно? — тот, что выглядит поопытнее, но все равно трясется от самой мысли применить винтовку по назначению, тычет штыком ему в грудь. Джек натягивает улыбку еще шире, вовсю блистая своими золотыми зубами, и легко обхватывает штык ладонью, толкая солдата обратной стороной его винтовки к кованому забору так, что тот от боли в спине оседает на землю. Второго, оцепеневшего от ужаса, он просто бьет прикладом ловко вытащенного из-за пазухи пистолета. — Адиос, джентельмены, — Джек отряхивает свою одежду и, показательно переступая через солдат, проходит во двор. Внутри, он знает, сейчас нет служанок, потому что Джеймс их недолюбливает и приглашает только поздним вечером либо ранним утром, чтоб не маячили. Так что Джек спокойно проходит в дом и наслаждается каждым оставленным грязным следом на натертом до скрипа полу. Сразу же поднимается в спальню, на второй этаж, по пути разглядывая новые сувениры, расставленные на антресоли в гостиной, где и начинается лестница. Уже в комнате он бросает на стул свою шляпу и верхнюю одежду, стягивает сапоги и, размяв пальцы ног, заваливается на накрахмаленное постельное белье. Его командор, по расчетам, должен вернуться через несколько часов. Джек выныривает из легких, словно самые изысканные шелка мира, объятий сна, когда слышит сквозь затуманенное сознание, как дверь спальни грохочет, ударяясь о стену от сильного толчка. Еще не открыв глаза, он вынимает из-под подушки оружие и направляет на стоящего в дверях. Однако спустя мгновение видит только взъерошенного Джеймса. Тот запыхался и раскраснелся, шляпы на нем нет, а парик медленно, но верно съезжает на бок. Джек усмехается. — Спешил? — он опускает дуло пистолета и откидывается на подушки, расслабившись. — Ты рехнулся? — чуть ли не рычит Норрингтон. — Ты поднял на уши всю охрану! А если бы я не подумал о твоей заднице и дал приказ зайти в дом? Что бы ты делал, Джек? Джеймс захлебывается своим гневом, окончательно стащив парик и отшвырнув его в сторону — теперь его волосы трогательно покачиваются от любого движения. Джек прикрывает рукой глаза в наигранной трагичности: — Я же знаал, что мой командор обо мне позаботится, Джейми…смекаешь? — ухмыляется он, отнимая ладонь от лица. Джеймс вздыхает и, закрыв дверь поплотнее, подходит к кровати. Джек вцепляется в его обтянутое жесткой тканью бедро двумя руками и заискивающе заглядывает в лицо. Норрингтон наклоняется и, сбиваясь с ритма дыхания, касается его губ, пропитанных солью (не только морской), своими, жаркими и трепещущими, совсем как Джек их помнит с последнего поцелуя. Он тянет мужчину на себя за шею, его тело пылает от жажды близости, потому что спать с кем-то иным, кто не может одарить его такими ощущениями — опасностью и жаждой жизни — он не видит смысла. Только вот командор отстраняется и, оперевшись на руки, смотрит на Джека насмешливо, сверху-вниз. — Капитану не помешало бы искупаться. — он показательно втягивает носом воздух и не менее показательно морщится (Джек знает, что запах пота и рыбы вперемешку с ромом — далеко не худшее, что доводилось нюхать Джеймсу). — Вставай, я помогу тебе. Джек отчаянно стонет. Обхватывает ногами талию Норрингтона и вновь прижимает к себе. — Я слишком долго томился в ожидании тебя, мое сокровище. Ты не можешь так вероломно выгнать меня, отвергнув мои чувства. — он дергает Джеймса за вьющиеся у висков волосы. — Смекаешь? Джеймс тихо смеется, утыкаясь в его загоревшую под палящим солнцем шею. Щекочет ее своими прерывистыми смешками, распаляет Джека еще больше. Но все же непреклонно вырывается из объятий и встает, хлопая несколько коротких и не слишком нежных раз по напряженному бедру. — Мне еще предстоит разобраться с тем беспорядком, что ты устроил, пытаясь добраться до источника своего удовольствия и восполнения сил. Джек нехотя поднимается за ним, разочаровываясь еще больше, когда нагретые простыни перестают ласкать его спину. Голова идет кругом от поднявшейся в комнате температуры, смеси страсти и какого-то теплого, как индийский чай спустя несколько минут после заварки, чувства. Оно напоминает самую безлюдную гавань в солнечный день, жгучий песок необитаемого острова и поощрительный поцелуй в лоб от отца. Джек задыхается, но ему приятно. Он задыхается в родных водах, там, где все знакомо. Где умереть совсем не страшно. — Поцелуй на удачу? — шепчет он в скулу Джеймса. Тот отстраняется и, коротко, экономя силы, поцеловав вытянутые губы, ведет его за руку, как провинившегося сорванца или, скорее, как любимого ребенка, в комнату, где стоит переносная ванна — купальню. Джек любит это слово — оно кажется ему величавым. Джеймс раздевает его сам. Не брезгует немытым телом и целует каждый открывающийся дюйм, собирая ртом капельки пота и въевшуюся в кожу соль. Джек запрокидывает голову от удовольствия. Он видит, что вода в ведрах кристально чистая — видно, служанка была здесь незадолго до его прибытия и приготовила ее своему господину. Джек залезает в деревянную бадью уже полностью голый. За его спиной командор пальцем проверяет, насколько нагрета вода, и, удостоверившись, что к ней можно прикоснуться — хотя, конечно, пирату не привыкать к ледяном купанию — набирает ее в ковш. Он заботливо омывает сначала спину Джека, натирая ее жестким мочалом, а потом уже добирается до живота, рук и шеи. Интимные места он, порядочный человек, офицер, не трогает. Ровно до того момента, когда Джек выдирает из его рук пучок волокон из коры липы и опускает его ладонь, придерживая за запястье, к своему паху. — А здесь, командор? Разве это не важное место? — он разводит ноги настолько широко, насколько позволяет небольшая по размерам ванна. — Или оно не заслуживает вашего внимания, хм? Норрингтон судорожно выдыхает от накатившего возбуждения — он многие годы, до встречи с этим наглым пиратом — капитаном — молил бога о том, чтобы его хоть немного возбуждали дамские изгибы тела, и он видел много голых женщин, у него даже были с ними разные непристойные забавы, но никогда Джеймсу не удавалось так быстро и нечеловечески сильно возжелать женщину. Да и мужчину в принципе — они тоже были недостаточно хороши: то слишком сухожильные, то наоборот заплывшие жиром, а бывали просто бахвальные и никчемные, от которых тошнило, как при морской болезни. Джек — коррозия железного уклада жизни командора Джеймса Норрингтона. И тому остается только смириться и принимать дары судьбы в виде их коротких встреч. Его влажная рука опускается на член Джека, и он откидывается на бортик ванны с удивительным стоном. Джеймс проводит пару раз вверх-вниз по стволу и наблюдает за меняющейся мимикой Джека. Между бровями у него залегает складка, глаза жмурятся (наверняка он видит разноцветные мушки среди темноты), а губы то шевелятся от тихих просьб и приказов, то поджимаются или терзаются зубами. Тело Джека подрагивает в сладкой судороге, он весь изгибается, и волосы на его руках встают, как намагниченные. Джеймс и сам чувствует томление внизу живота, словно внутри него закручивается раскаленная спираль, заставляя трепетать. Он — пока не поздно — поднимается и споласкивает руки в оставшейся воде, после чего ерошит косички Джека. — Мне стоит идти прямо сейчас, иначе охрана заподозрит неладное. Вылезай и возвращайся в кровать… Джек прерывает его на полуслове нетерпеливым вопросом: «Ты надолго?» Джеймс в ответ улыбается и отрицательно качает головой — не в его полномочиях сейчас отлучиться надолго, что бы он себе не думал. Когда тело начинает неприятно морозить от капель воды на нем, Джек вылезает из ванны и обтирается мягким белым полотенцем. Он к таким банным процедурам непривычен и привыкать не собирается, но иногда это приятно. Возвращаясь в спальню, Джек и не думает одеться — в полном неглиже направляется к кровати. Он накидывает на себя легкую простынь на манер греческих богов, мраморные статуи которых ему доводилось воровать и перевозить контрабандой, и рассматривает перстни на своих пальцах, один, рубиновый, выделяется особенно — его он получил в подарок от Джеймса лет пять назад и до сих пор хранит, как зеницу ока. Джеймсу об этом, понятное дело, знать не обязательно — Джек же не какая-нибудь сопливая барышня лет четырнадцати, чтоб беречь подарки своих кавалеров. Норрингтон возвращается спустя пятнадцать минут и тридцать три секунды. Его взгляд серьезен и даже жесток, как у настоящего офицера, и он сохраняет эту жесткость: не только во взгляде, но и в движениях, действиях, когда отточенной походкой приближается к Джеку и накидывается на него, как изголодавшийся зверь на свою добычу. Он целует грязно, грубо, опускается к линии челюсти, обросшей негустой щетиной, и кусает кожу вдоль нее, наслаждаясь выдохами Джека. Обхватывает ладонями его шею и слегка нажимает пястью на адамово яблоко, смотря, как мужчина под ним пытается ухватиться за ускользающий кислород, как он мечется на постели, перекручивая простынь меж бедер. Его глаза закатываются, тело напрягается, как струна лучшей скрипки, а руки беспомощно хватаются за предплечье командора в попытке то ли отстранить, то ли заставить придушить сильнее. Наконец, Джеймс позволяет Джеку вздохнуть, и тот закашливается от резко вернувшегося воздуха, как утопающий, которого спасли в самый последний момент, свешиваясь торсом с кровати. — Что это было? — Джек потирает шею руками и немного отодвигается от Джеймса. — Ты знаешь, что, оказывается, подходишь под описание разыскиваемого Джека Воробья? — притворно нежно. — Капитана… — уныло добавляет Джек. — Не начинай. — Видно, Норрингтону действительно пришлось попотеть, чтоб выиграть время. Джек только улыбается нежно и, ухватившись за плечи Джеймса, тихо-тихо говорит: «Тогда не будем терять ни секунды». Дальше все смешивается в единый калейдоскоп: руки, обнимающие крепко и жарко, поцелуи, кусающиеся, с горечью от скорой разлуки и сладостью от долгого ожидания, толчки глубоко внутри, сильные, небрежные, но до всхлипов пронизывающие. Джек в этом сплетение тел, крепче, чем любая клетка, в которой ему довелось побывать, ощущает себя свободней, чем в открытом море и на Тортуге, чем на дальних берегах, летящим с водопада, и берущим корабль на абордаж. Он вгрызается в Норрингтона страстно, отчаянно, потому что самое заветное сокровище — легкость и полное наслаждение — хранится у него в ранках на губах, в ямке на подбородке, в уголках глаз и на кончиках ресниц. И Джек, как настоящий пират, выгребает все до последнего, чтоб ни капельки кому-то другому не осталось. — Ты, пока меня нет, развлекаешься со своими девками? — в порыве рычит Джек и тянет волосы командора так, что у того глаза слезятся. Он в ответ вновь придушивает его, а потом в самый рот громыхает: «Я тебя, как верная женушка, дожидаюсь. Никого к себе и близко не подпускаю: ни желающих удачно выйти замуж молодиц, ни таких же грязных грешников, как я. Смекаешь, капитан?» Джек загнанно кивает, облизывается и с новой силой толкается бедрами навстречу Джеймсу. «У меня тоже, командор, никто, кроме тебя в койке не валяется, — сипит Джек на грани пика и, подумав, добавляет: — Мы с тобой друг друга стоим, смекаешь?» Норрингтон молчит, но достаточно красноречиво оставляет свою метку — почти черная, только она вместо страха приносит облегчение и надежду — засасывая удивительно нежную кожу в месте, где шея переходит в плечо. Вцепляется зубами в ключицу и кончает внутрь. — Был бы бабой, давно обрюхатился, — Джек покусывает мочку его уха, опаляя при этом теплым сбитым дыханием. — Был бы ты бабой, — на последнем слове Джеймс кривится, но обнимает Джека только крепче, — мы бы уже поженились. Хорошая бы получалась семья, а? — Я бы точно не был покорной и кроткой девицей, выращенной гувернантокой. Ты ж таких любишь, командор? — Я таких, Джеки, терпеть не могу, если честно. — настроение Норрингтона стремительно улучшалось. Джек вдруг серьезно на него смотрит. У Джеймса замирает сердце — душераздирающих слов он сейчас точно не выдержит. — Мне даже понравилось, когда ты меня так назвал. См… — Смекаю-смекаю, — фырчит ему в плечо командор. Солнце садится незаконно быстро. Не Джеку о законе говорить, но это ощущается несправедливым. В Порт-Ройале задерживаться нельзя никак — время, что ему подарил Джеймс, очень ограничено. Да и команду подставлять против его правил. А еще, если честно, Джек просто не знает, каково это — жить обычной жизнью с Норрингтоном. Он же к нему приползает, когда хочется искупаться в любви и ласке, почувствовать себя не заложником вечных приключений, а вольным бризом, грибным дождем над знойным портом и чем-то вроде пиратских легенд, которые кочуют по свету не одно столетие. Из общего у них — один грех на двоих и больная зависимость, жажда друг друга. Им дольше быть вместе нельзя, иначе пресытятся и тогда все, конец. Все-таки они враги почти кровные. Джек допивает бокал вина и закусывает жирным утенком. Джеймс напротив него улыбается грустно — тоже все прекрасно понимает — но только предлагает налить еще. Джек вместо этого нетвердо ступает к нему и плюхается на его колени, обнимая. — Ты, как хороший ром, командор. Раз попробуешь и больше не оторвешься. — Приятно в какой-то степени, что я стал так дорог пирату, но мог бы ты меня с этим пойлом не сравнивать? Джек смеется и лезет целоваться. Ночью в порту так же шумно и людно, как утром. И так же пахнет рыбой, только лица торговцев еще более усталые. Джек пинает окаменелый кусочек земли, и тот падает в воду, но звука не слышно — Джеку от этого почему-то грустно и даже немного тревожно. Он наклоняется назад, слыша хруст позвонков, и достает из пришитого к брюкам потайного карманчика пять пенсов и кидает в море. Чтоб вернуться. Поднимаясь на борт «Жемчужины», Джек кричит (они все равно пришвартовались там, где ни единой души): «Запомни тот день, Ямайка, когда Капитан Джек Воробей по своей воле оставил в твоих прибрежных водах пять пенсов, чтобы еще хоть день провести здесь!»