ЧАСТЬ 1
16 июля 2021 г., 17:27
Примечания:
Приятного прочтения :)
С июля 2021 года я не притрагивалась к этой главе вообще.
Перчатки (по правилам) нужно носить только на местах преступлений или при работе с уликами. Ничего особенного.
Впрочем, Клэй иногда пренебрегает и этими скудными заповедями.
А Джордж никогда не снимает перчатки.
Клэй, вообще, давно это заметил.
Первый раз, когда они столкнулись возле кофемашины. Ник тогда еще что-то мудрил про девочку из соседнего отдела, которая ему уже месяц не дает. По-чесноку, Клэй бы ему тоже не дал. Если бы ставили перед выбором. Но, если говорить так, как любит выеживаться Джордж: «это ничтожные детали». В их профессии «ничтожным деталям» уделяется большое внимание. Наверное, бóльшая его часть. И поэтому, совершенно неосознанно, Клэй разглядывает чужие руки, вглядываясь в любую зацепку, которая могла бы объяснить предназначение марких перчаток. Ни-хе-ра.
Проще было бы спросить, как это делается в современном американском обществе по отношению к старшим по званию: — Здравствуйте, Капитан. Как проходит ваш день? Не сочтите за грубость, но я очень хотел бы удовлетворить свое любопытство, путем изложения своей мысли в качестве дерзновенного вопроса. Спасибо, что позволяете. Уже продолжительное время меня мучает истязающая нервы задача: почему вы постоянно носите перчатки? Что? Пойти в зад? После вас.
Вообще, это не так делается. У них меньше формальностей, чем все привыкли себе воображать. Достаточно добавить в конце обращения фамилию плюс звание, либо же просто звание. Можно оставить и просто фамилию.
А можно забить хер, если вы хорошо знакомы.
Реально, проще было бы спросить.
— Я так долго ее обхаживаю, вообще не понимаю, в чем проблема, — сокрушается Ник.
— Морозит просто, — безразлично изрекает Клэй, наклоняясь к кофемашине. Их участок получает неплохое финансирование, но как таковых изменений в его оснащении Клэй пока не заметил. Зато заметил новую машину у начальника департамента. Линкольн, буквально этого года, даже не с рук. Они обсуждали его цену с другими коллегами, сошлись на 150 тысячах долларов.
— Нихуево, — изрекает Ник, и его фразу можно отнести и к покупке новой машины, и к его проблеме.
— Да забей.
— Не могу. Вдруг она недотрога просто и все такое, — Клэй оборачивается на Ника как раз в тот момент, когда он делает неопределенный жест в воздухе; ухмыляется. Товарищ отмечает выражение лица, поспешно выпаливает, — Я знаю, что ты хочешь сказать.
— Мы оба знаем, что я хочу сказать, — Клэй, наконец, выбирает себе латте. Не успевает нажать на кнопку добавления сахара, напиток начинает выливаться в пластиковый стаканчик. Раздраженно цокает, поворачиваясь обратно к другу, — И я скажу.
Взгляд упирается в белую рубашку со светло-серыми пуговицами. Неплохо выглаженная, из хорошей ткани, может быть какая-то смесь чего-то там, в чем он не разбирается. Клэй почему-то медленно поднимает глаза, проходя путь от живота до шеи, чтобы в итоге впериться взглядом в чье-то серьезное лицо.
Стаканчик наполняется, о чем машина сигнализирует тихим пищанием, но никто на него не реагирует.
Джордж с показным любопытством интересуется: — И что же ты скажешь? Пошевеливайся, кстати, — кивает на кофемашину.
— День добрый, Дэвидсон, — из-за спины вставляет приветствие Ник, прочищая горло. — Да ничего интересного, чего бы я не знал, — он делает ударение на последнем слоге, намекая на то, чтобы Клэй заткнулся.
Клэй, в общем-то, намеки понимает. Даже женские, даже от мамы, и потому просто отворачивается к стакану, забирает его, молча отодвигается в сторону, освобождая проход для Джорджа.
— Привет, Николас, — здоровается мужчина, подходя к кофемашине, быстрым движением хватая стакан. Откуда-то из левого кармана брюк он выуживает тряпочку, протирает пластик.
— Почему в белых перчатках, кстати? — это звучит обыденно, но Ник очевидно волнуется, потому что выпаливает это слишком быстро. Клэй хмыкает, не торопясь отхлебывать латте.
Джордж медленно оборачивается к Нику и с интересом его разглядывает, прежде чем с любовью оглядеть замшевые перчатки, слегка вытягивая руки вперед.
— А почему нет? — он мягко улыбается, поднимая брови в небольшом удивлении, все еще попеременно поглядывая то на него, то на свои руки.
— Немного непрактично, — вставляет свои пять копеек Клэй, наконец отхлебывая из стаканчика. Морщится, не спеша глотать стремную на вкус смесь.
Ник, замечая выражение, победоносно ухмыляется.
Клэю хочется показать ему средний палец. Оскалиться, демонстрируя верхний ряд зубов. Словно животное, огрызнуться. Но это не та реакция, которую заслуживает движение губ.
Ограничивается закатыванием глаз.
— На любых других я не смогу заметить грязи. Белый хорошо показывает пятна. Вспомни, даже врачи используют теперь не черные фартуки, как раньше, а в основном светлые тона. Голубые, зеленые, тот же белый. Как раз по этой причине, — заканчивает он, забирая свой наполненный стакан и направляясь куда-то в сторону выхода. — Надеюсь, удовлетворил твое любопытство.
— Да, конечно, спасибо, — довольно отвечает Ник, тоже собираясь уходить.
Клэй задумчиво сминает наполненный стаканчик в руке, шаря глазами по комнате, думая совершенно не о том, куда бы его вылить.
Даже то, что светлые оттенки хорошо показывают грязь, совсем не объясняет того, нахрена ему замшевые перчатки в отапливаемом помещении.
Понятия «правильности действий» у всех разные.
Кофе, булки, скутер, бумага, дождь.
— Понятия не имею, — Дрим делает последнюю и отчаянную попытку найти зажигалку; сигареты он уже обнаружил в заднем кармане.
Мухи лезут в глаза. Отмахивается.
— У них крылышки намокают, вот почему они спускаются так низко.
— Круто, — безразлично отвечает детектив, раздраженно засовывая пачку сигарет туда, откуда он ее и доставал. Зажигалка испарилась.
— Ага! — Джордж оживленно кивает, продолжая возиться с перчатками. — Я тоже так думаю.
Клэю хочется сказать, что Капитан — старпер, но он тактично сдерживается, поднимая глаза на темный горизонт. Почти черные облака застилают небо, подбираясь все ближе и ближе к департаменту.
Душно.
Я вам нравлюсь?
Не в том смысле. В другом. Любом другом. Без гейства.
— Джордж, — он решается, когда они вместе заходят в парашный супермаркет возле дома капитана, — эм, а…
Момент не самый подходящий, Джордж настойчиво выбирает булки, не концентрируясь на посторонних звуках: — Джордж, — Клэй повторяет чуть громче, забирая упаковку с булками из чужих рук; капитан морщит нос.
— Ну что?
— Мы ведь друзья, верно?
— Если короткие разговоры в перерывах между работой можно назвать дружбой, то — да, мы друзья. Решай сам, — безразлично отвечает мужчина, забирая булки обратно.
Это слегка ударяет по самолюбию.
Что ты имеешь в виду?
Кому-то большему?
Кому?
Что?
Клэй не отвечает.
Но когда он задумывается об этом позже, несколько дней спустя, ему очень хочется сказать «мне тоже».
Принадлежность — это звучит красиво.
По «Джорджовски».
пряча глаза, а Клэй слишком поздно успевает заметить, что совсем не против.
Мухи, булки, кофе, бумага, дождь.
Сегодняшний ливень, заперший их вдвоем в этой комнате.
Клэю хочется, чтобы Джордж посмотрел.
— Посмотри на меня, — Клэй протягивает руку, останавливаясь в сантиметре от чужой шеи, вытягивая указательный палец, этим движением сокращая расстояние до абсолютного, катастрофического, безумного минимума. — Эй.
И Джордж смотрит.
Джордж смотрит, а внутри что-то необъяснимо сворачивается и разворачивается в комок из мыслей, эмоций, философских цитат, которые он мог бы процитировать, потому что шатену такое нравится. Потому что Клэю хочется ему нравиться.
— Хочешь попробовать подержаться за руки? — вылетает из горла, прежде чем Клэй успевает это обдумать. — Просто попробовать, — тараторит мужчина, хватаясь левой рукой за диван для какой-никакой поддержки.
Джордж смотрит.
Джордж смотритсмотритсмотритсмотрит широко раскрытыми глазами, комкая в руках перчатки.
Джордж с м о т р и т, комкает перчатки, сглатывает что-то в горле, а потом легонько кивает.
Вместо фейерверков внутри взрываются списки цитат из академического курса философии. И это было бы почти забавно, если бы не ассоциировалось с кареглазым мужчиной, сидящим напротив.
Когда их ладони встречаются,
Нет.
КоГдА иХ ЛаДоНи ВсТРеЧаютсЯ,
Клэю начинает казаться, что они делают что-то запрещенное. Он вспоминает, как впервые попробовал травку в Грин парке, когда они с одноклассниками туда притащились, пьяные и слишком веселые для того, чтобы это можно было расценить как что-то адекватное.
С непонятным ему волнением отрывает свой взгляд от сплетенных ладоней, чтобы посмотреть на лицо Джорджа. Медленно оглядывает поджатые, искусанные губы, слишком ярко выделяющиеся в полумраке комнаты; широко раскрытые глаза, испуганно уставившиеся на их дрожащие руки; отчего-то красные, слегка оттопыренные уши.
Черт.
Нежность ему чужда. Он не умеет проявлять эмоции, открывать рот, чтобы заявить о них, заставлять свое тело двигаться навстречу объятиям, которые так любит его младшая сестра. Но сейчас, когда этот взрослый парень, который старше его как минимум на 3 года, съеживается под его прикосновениями, Клэю хочется вложить в них всю мягкость, на которую он способен.
— Джордж, — упомянутый Джордж крупно вздрагивает, слыша обращение, которое вынуждает его посмотреть на Клэя, — ты в порядке?
— Я не знаю… Это очень запутанно. Будто бы и да, и нет, но одновременно.
Клэй замирает, пытаясь придумать что-то такое сильное, что-то такое способное отвлечь Джорджа от его переживаний.
Что-то весомое, важное, что-то, что…
— Знаешь, если говорить по правде…
— Иногда мне тоже все кажется мерзким и отвратительным, — почему-то Клэй признается в этом шепотом, боясь звука своего голоса. — Иногда думаю, что сам я — очень грязный, и… Это немного пугает меня, что ли. Непривычно осознавать свою суть, принимать ее хотя бы для себя. Это правда трудно, — заканчивает он, поднимая глаза на Джорджа.
— Ты… — Джордж тянет дрожащие руки к его лицу, с какой-то глупой, отчаянной решительностью во взгляде, прежде чем резко остановиться, когда остаются несущественные миллиметры до адского прикосновения. Дрим видит, о боже, он следит за тем, как Джордж задерживает дыхание, как его кадык дергается, когда он сглатывает, уставившись на свои ладони.
Клэй хочет с силой прижать чужие руки к своим щекам, чтобы вновь почувствовать пекло ощущений, которые принесло прошлое касание. Хочет вновь потрогать костяшки аккуратных пальцев, нежно сжимая в многозначительном, душащем рукопожатии. Хочет медленно, сахарно подняться до предплечья, на котором расположились три небольшие родинки. Дотронуться, соединить их одним, неотрывным движением, образуя несуществующую геометрическую фигуру, созвездие без названия. Хочет… Клэй сглатывает желания, почти мучительно сжимая ворс дивана.
— Что? — он хрипит, борясь с желанием прочистить горло и страхом спугнуть возможное прикосновение. От ладоней распространяется болезненный зуд: быстро, словно заточенными иголками, на кончиках его пальцев зарождаются точечные, но при этом беспорядочные уколы, постепенно поднимающиеся к запястьям — Клэй делает над собой титаническое усилие; поджимает губы. Давится мычанием, когда желание схватить чужие руки остро затрагивает локти.
— Ты совсем не кажешься мне грязным, Клэй, — Джордж говорит на выдохе, все еще не находя в себе сил, чтобы собрать свою решимость в действие. — Совсем не кажешься.
— Правда? — руки судорожно сжимают ковер, синтетический ворс неприятно впивается в кожу.
— Правда. Я… Очень хорошо к тебе отношусь, на самом деле. Ты слушаешь меня. Пытаешься понять. Сейчас, вот, сидишь тут со мной, хотя мог бы… — пауза. — Ну, очевидно, этого не делать.
Клэй чувствует, как от ладоней Джорджа исходит еле ощутимое тепло, которое так дразняще щекочет его щеки, так издевательски напоминает об ощущении, которое он никогда не должен был испытать на собственной шкуре.
— Тогда, — он не верит, что действительно просит об этом. — Прикоснись ко мне еще раз.
Джордж вздрагивает, почти смущенно опускает глаза. Клэй пытается проследить направление его взгляда, но только пялитсяпялитсяпялится.
— Я… — парень колеблется, и Дрим понимает, принимает, бесконечно знает, почему, но это чувствуется сильнейшей пощечиной, которую ему когда-нибудь давали. — Я не уверен, что могу, — Джордж заканчивает предложение, отворачиваясь совсем. Клэй видит, как он бросает тоскливые взгляды в сторону темного, почти черного окна, за которым… Нет ничего такого, о чем Дрим не смог бы ему рассказать.
Голову пронзает мысль: он сейчас отодвинется, уберет несуществующего призрака заветного прикосновения; лишит Дрима тепла своих рук. Нужно что-то предпринять, эгоистично, собственнически остановить, потому что, черт, Клэй безумно хочет ощутить это снова.
— Хочешь, я помогу тебе? — Дрим пытается изобразить самую дружественную улыбку, на которую способен, но-
Уголки его губ медленно опускаются, когда Джордж поворачивается к нему, и смотрит.
Джордж всегда смотрит.
Блядски смотрит.
С м о т р и т.
Не дотрагивается до плеча, когда пытается протиснуться сквозь толпу коллег, так сильно спешащих на обеденный перерыв в ближайший магазин пончиков. Не протягивает руку для рукопожатия, когда они друг друга приветствуют по утрам, лениво натягивая на себя приветственные маски. Джордж никогда не прикасается. Он смотрит, когда Клэй неуклюжей походкой бежит к кофемашине за очередной порцией кофеина. Он смотрит, когда Клэй разговаривает с какой-то коллегой, имени которой он даже не помнит. Смотрит, когда Дрим с шумом плюхается на свое кресло, потому что задолбался.
Джордж смотрит, а внутри Клэя, что-то дурацкое и очень глупое, хочет спрятаться куда-то поглубже, чтобы он не заметил.
— Пожалуйста, — смОтРиТ, — помоги мне.
Клэй разжимает ковер, высвобождая его из клетки своих цепких лап, чтобы вновь за него схватиться через несколько мгновений — просьба душит.
Как он мог отказать?
Вновь, словно несколькими минутами ранее, Клэй вслух проговаривает каждое свое движение:
— Сейчас я медленно возьму тебя за запястья, — он все еще хрипит, так и не найдя подходящего момента, чтобы прокашляться, — хорошо?
Джордж слегка кивает, уставившись на его пальцы, сплетенные с ковром в непонятный узел. Клэй тоже опускает взгляд и тупо смотрит на свои руки, совершенно не находя в себе сил, чтобы сдвинуть их с места.
— Тебе страшно? — он решает разрядить обстановку этим вопросом, еще крепче вцепившись в ворс.
— Да.
— Попробуй задержать дыхание, когда я дотронусь, — советует Дрим, наконец отрываясь от ковра. — Мне иногда помогает справиться с… Эмоциями.
— Я попробую, — Джордж шепчет, а Клэй видит, как он возвращает свой прямой, честный и одновременно загнанный взгляд.
— На счет три, — Клэй непроизвольно задерживает дыхание. — Я возьму твои руки.
Непроизвольно.
Задерживает.
Дыхание.
Клэй совсем не дышит, когда Джордж вдруг спрашивает: — А ты? Боишься?
— Нет, — он врет, — я не боюсь, — его потряхивает.
Он обещал считать.
Раз, два, три.
Раз, два, три.
Раз, два, три.
Язык отказывается двигаться, складывать отдельные звуки в разборчивые слова — Клэй не может заставить себя начать гребаный отсчет до апокалипсиса.
— Хочешь… — Джордж что-то предлагает. — Я могу начать?
— Нет, не нужно, я сейчас…
Дрим поднимает руки перед собой, несколько мгновений сверля их взглядом. Большие, с длинными, не очень толстыми пальцами. Мама говорила, что они у него музыкальные, но он был слишком ленив, чтобы учиться играть на каком-либо музыкальном инструменте.
— Один, — Клэй поднимает глаза на Джорджа, борясь с внутренними волнующими судорогами, поднимающимися откуда-то из низа живота.
Джордж смотрит, приоткрыв рот в какой-то незнакомой эмоции.
— Два, — он слышит, как его голос слегка подрагивает на последней гласной, выдавая что-то, что не должен был слышать никто. Не должен был слышать Джордж.
Руки трясутся, когда он практически дотрагивается до чужих запястий, вовремя себя останавливая.
— Три, — это больше похоже на сдавленный хрип, нежели на цифру, потому что он слышит, как Джордж задыхается вдохом, когда его руки обхватывают бледные запястья в отвратительно смелом движении.
Дриму кажется, что он забывает, как дышать.
Сладкое тепло чужих рук до дрожи скребется к его душе, заставляя ее метаться меж ребер, с мольбой о прекращении противоречивой пытки.
Джордж смотрит с широко раскрытыми глазами, изредка вбирая в грудь побольше воздуха, прежде чем судорожно его выдохнуть. Клэй видит, как он поджимает губы, морщит лоб, создавая на своем бледном лице непривычное выражение дискомфорта:
— Ты в порядке?
Клэй осторожно интересуется, отчаянно борясь с дьявольскими потребностями, заполонившими его грешную, грязную, отвратительную своими мыслями, голову.
Сожми его запястья сильнее, чтобы он на тебя посмотрел.
Прижми чужие ладони к своему лицу.
Крепко, чтобы не вырвался.
ИСпАчКай егО.
— Я не знаю, — шатен шепчет, с неверием смотря на их руки, прежде чем встретиться взглядом с Клэем. — Мне жарко.
И правда очень душно. Но не в комнате, нет. Внутри.
Жар скапливается под рубашкой, заставляя ее липнуть к коже, отвратительно липнуть.
Неужели Джордж… Чувствует себя так же? Клэй не может на это надеяться.
Кажется, будто бы взяли спичку и подожгли все его самообладание. Ему бы понравилось смотреть на то, как оно горит.
— Мы можем выйти на балкон, — они не выйдут на балкон. Дверь заклинило еще с того момента, как он только сюда въехал. Это невозможно.
В этой квартире всегда душно, открывается только одно окно — на кухне.
Они могут пойти на кухню.
Клэй может отпустить руки, подняться с колен, привычным уверенным движением расправив ссутулившиеся плечи, горделиво оглядеть комнату и направиться к двери.
Клэй моЖет, но желания ползут по его венам, словно кислород, который он сейчас вдыхает.
— Ты говорил, что он закрыт, — Джордж осторожно припоминает, слегка двигая запястьями, разминая. — Или я ошибаюсь?
— Да, я совсем забыл, — Клэй слишком много врет сегодня.
Он всегда так много врет. Бесконечно придумывает глупые оправдания, когда опаздывает с отчетом для… Да какая к черту разница для кого?
Врет, когда говорит в метро о том, что работает хирургом, вот почему не может уступить место маленькому ребенку, кажется, на костылях.
Врет, рассказывая девочкам в клубе о том, сколько получает, желая получить в ответ неплохой трах на одну ночь.
Врет, созваниваясь с мамой по телефону: — Да, мам, все хорошо.
Все отвратительно. Он отвратителен.
И сейчас. Даже сейчас, сидя напротив, кажется, самого честного человека, которого он знал… Самого чистого человека, на которого он смотрел. К которому он, о боже, прикасался.
Клэй врет.
— Правда? — Джордж невинно уточняет. Это не требует никакого обсуждения, но он переспрашивает.
И смотрит.
Клэй понимает, что всегда был вынужден лишь смотреть в ответ.
— Д-да, — ложь щиплет губы.
Клэй всегда врет.
Но это не значит, что он умеет.
— У меня холодные щеки, — решает разрядить обстановку, глупо скалится. — Может?..
Парень не успевает закончить, придумать еще что-то более тупое, чем свой намек на прикосновение к его сальной морде, потому что Джордж делает резкое, отчаянное движение вперед, почти жестко прислоняясь огненными ладонями к его щекам, почти отвешивая незапланированную пощечину, которая должна была оставить след на лице, но… Почему-то Клэю кажется, что его шлепнули по сердцу.
Двигатель его тела безумно колотится, выбивая рассудок наружу, заставляя грудную клетку дрожать, неконтролируемо сотрясаться, беззвучно выть, потому что-
О боже, как же это хорошо.
Он опять наврал. Его щеки горят, они распадаются на атомы, расщепляются в тех местах, где обжигающие пальцы Джорджа легко до них дотрагиваются, изучающе щупают.
Рот парня в изумлении приоткрывается, когда он медленно исследует чужую кожу, кажется, не пропуская ни миллиметра: — Клэй.
Не может ответить. Мозг заикается, показатель интеллекта стремительно приближается к постыдному нулю, слова застревают где-то в горле; на улице мяучит кошка. Жалобно, протяжно, до противного тоскливо.
Сладкие, тягучие прикосновения оглаживают его щеки, непозволительно медленно проводят лавовые линии по нервам, заставляя их беззвучно выть, сотрясаться новыми и новыми конвульсиями, когда Джордж не останавливает свои движения, будто бы дразняще сжимает руки, судорожно выдыхает горячий воздух. Клэй чувствует его дыхание на своей шее. Чувствует, как оно медленно испаряется, словно дождевая вода под влиянием высоких температур, под влиянием Солнца.
Только Клэй — не звезда. Он не должен гореть.
Не должен захлебываться водородом, выдыхая убийственный гелий.
Не должен дрожать, испуская вспышки эмоций, подавляемые чувством стыда.
Не должен быть на грани взрыва, потому что к нему прикоснулся какой-то там мальчик.
Но его самообладание окончательно тлеет на кончиках пальцев, все еще сжимающих аккуратные запястья.
— Стой, Джордж, стой, — его слова метают почти видимые искры, когда он находит в себе силы ответить на обращение, чуть сильнее сжимая руки.
Чужие ладони нащупывают уши, нежно оглаживая мочки, слегка надавливая.
— Почему? — парень выглядит почти невинно, когда не останавливает дразнящие движения вокруг пылающих ушей; наклоняется чуть ближе, чувствуя давление на запястьях.
Клэю тесно в своем теле. Что-то издевательски хочет вырваться из его груди, разрывая плоть и крепкие ребра.
Дыхание Джорджа продолжает щекотать шею и ключицы, царапинами разрезая и залезая к нему под кожу, жестоко пробираясь как можно глубже, туда, куда еще ничему проникнуть не удавалось.
Это так нечестно, что ему это даже могло бы понравиться.
— Жарко, — хрипит, с чудовищным усилием отрывая от своего лица чужие пальцы, наконец поднимая глаза на шатена; замирая.
Он так старательно избегал этого момента, сосредотачиваясь на прикосновенияхпоглаживанияхподразниваниях, на чем угодно, кроме чужих глаз, что сейчас, когда он, наконец-таки, решается на быстрое оценивание обстановки напротив себя, это опрометчивое решение больно бьет его в живот. Внутренности заворачиваются в горящий, испепеляющий узел, истошно вопящий: «отвернись».
Но Клэй не отворачивается.
Клэй жадно, почти по-мазохистки, с м о т р и т.
А Джордж с м о т р и т в ответ.
Прикусывает губы, хотя нет нужды. Странно прищуривает глаза, пряча что-то за густыми ресницами. И дышит. Громко, с придыхом, как после отвратительно долгого бега.
Как после отвратительно долгого прикосновения к отвратительному человеку.
Он никак не комментирует его ответ, не утруждает себя тем, чтобы открыть рот.
Джордж просто дышит, а Клэй задыхается.
Это омерзительнейшая пытка, которую парню когда-либо устраивали. Самая жестокая из всех, с чем ему удалось столкнуться.
— Что ты со мной делаешь, — он говорит это больше для себя, ни к кому не обращаясь, когда измученно упирается своим лбом в плечо Джорджа. — Что ты со мной сделал.
Сердце колотится в груди. Его ритм отдается в виски, словно барабанная дробь на каком-то дрянном параде, одним из тех, что так часто проводят в центре Нью-Йорка. Одним из тех, на которые его постоянно тащили недо-друзья.
Руки все еще сжимают запястья, когда Джордж делает попытку освободиться — конечно же, Клэй позволяет, почти радостно отпуская кисти, привычным движением хватаясь за ворс дивана, конвульсивно сжимая его между пальцев.
Конвульсивно выдыхая воздух, скопившийся в легких за те мгновения, что он не решался дышать.
Джордж не отвечает, а Клэй прокручивает в голове фейерверки мыслей, полностью растворяющихся в духоте его рассудка.
Трещины мурашек идут рябью по шее, как раз в тех местах, куда удается попасть дыханию шатена. Он не двигается, позволяя голове Дрима беспомощно лежать на нем, упираться в плечо.
Он не двигает ни одним суставом и Клэй почти замечает ошибку в своем обреченном, бессильном действии. В своем необдуманном порыве.
Дрим всегда был таким. Беспорядочным, непропорциональным, без какой-либо логики в действиях, рациональности — сплошной хаос на голове и в голове. И это привлекало других людей к нему, потому что — да, это было необычно. Маняще.
Клэй врывался в помещения с шумом, который был присущ лишь ему одному. Срывал уроки во время своей учебы в школе. Громко и по-хамски ржал над тупыми шутками его друзей, не заботясь о том, что подумают остальные. Раздвигал толпу одной рукой, встревал в перепалки без как-таковой необходимости, от скуки.
Бесконечное множество раз забывал важные вещи, даже записывая их себе на ладонь.
Взрослые люди не должны быть такими бестолковыми, не должны быть такими рассеянными. Неправильными, недальновидными.
Но Клэй постоянно ошибается, совершает тупые поступки, лажает, портит все, что только может испортить, потому что-
он просто такой.
И он привык чувствовать себя таким.
Привык не заботиться о том, что решат на этот счет его коллеги, если он заявится на работу с сильнейшим перегаром. Привык шлепать по заднице случайную девушку в компании ее парня, не переживая о том, какое наказание за этим последует.
Клэй привык все портить и разрушать, потому что он — истинное воплощение бардака.
Но сейчас, когда его тяжелая, беспорядочная, грязная и растрепанная голова лежит на плече Джорджа, ему кажется, что этот момент…
Этот их, сумбурно-интимный момент…
Он ни за что на свете не позволит себе испортить.
— Мы можем остаться так? — Клэй аккуратно спрашивает, борясь с желанием ударить себя в грудь, чтобы заткнуть что-то внутри. — Ненадолго.
Тишина давит, сжимая голову в тисках. Кажется, что можно услышать тиканье часов на кухне, если очень постараться и сконцентрироваться только на этом.
Клэй не хочет.
Джордж не отвечает. Он вообще не двигается, как и минутами ранее.
Скажи же что-нибудь.
Что-нибудь.
Не молчи.
МоЛчиТ.
Он уязвим. Клэй чувствует себя очень слабым, прижимаясь к чужому телу, в неконтролируемой потребности касаться, хотя бы так, хотя бы не напрямую.
А Джордж молчит, терпя его слабости.
И, по-хорошему, по-правильному, по-мужски — Дрим должен отодвинуться. Отвернуться, извиниться, похлопать его по плечу, в качестве мало-мальски примирительного жеста, неловко улыбнуться, как он всегда делает, когда лажает: отработанная годами улыбочка.
Дрим должен, но он этого не делает.
А
Джордж
молчит.
Но сдвигается с места, поднимает руки с колен и делает неуверенное, неуклюжее, неправильное движение навстречу Клэю; прижимаясь ближе, кладя горячие ладони на огненную, потную, отвратительную спину; обнимая.
И это говорит больше, чем любые слова.
Клэю хочется прошептать пустой треп благодарности, хочется сказать что-то большее, чем простое «спасибо», хочется протянуть руки в ответ, сжимая в объятиях так, как может только он.
Клэю хочется, но он лишь сильнее утыкается в плечо, совершенно не дыша, когда чужие руки медленно поглаживают его по спине, проводя интимные линии вдоль позвоночника, невесомо щупая за бока; Джордж изучает новое место для исследований, а тело парня трепещет под его нежными руками.
Он впервые в жизни так сильно боится сделать что-то неправильно. Испортить в своей излюбленной манере, на которую способен только он: шумно, безобразно, грязно. Нечестно, словно предательство.
Потому что Клэй прекрасно знает, что он может.
Но сейчас он дрожит, эфирно прижимаясь всей душой к такому же дрожащему Джорджу, растворяясь в сентиментальности, легкости этой связи.
Это сладко, как арбузная сигарета, которую одолжила ему безымянная коллега, кокетливо хлопая ресницами. Химозно, как нервный узел, завязывающийся в его желудке. Нежно, как что-то, что он проглотил в себе не так давно, глядя на бродячую кошку, греющуюся на солнце.
Когда Джордж принимает его хаотичность, беспорядочность…
Терпеливо прижимая его к себе, настойчиво игнорируя собственную дрожь, в попытке унять чужую…
Дриму кажется, что это лучше, чем секс.
несмотрянесмотрясмотря, прежде чем направиться в сторону мужского туалета, чтобы слишком судорожно захлопнуть дверь, когда он в него врывается.
Хочется съехать по стеночке, потому что только сейчас к нему медленно крадется осознание произошедшего. В голове что-то стучит молотком, отбивая свой, только страху понятный, ритм. Сердце колотится в ушах, заглушая всевозможные звуки снаружи, заглушая даже мысли.
Крови было немного. Она лишь немного размазалась по белоснежным перчаткам, всего лишь странного вида след. Он оставлял пятна и похуже.
Но дело в том, что это не просто пятно.
Это неприятное, багровое, мерзкое пятно. Из его крови. На белоснежных перчатках Джорджа.
Еще хочется курить. И плевать, что в туалете стоит детектор дыма.
Плевать вообще на все.
Потому что в голове эхом звучат слова, которые могли бы его убить.
Он наклоняется над слишком низкой раковиной, морщась, когда приходится разогнуть руку, чтобы лучше за нее ухватиться. В зеркало даже не смотрит.
Сердце бешено стучит, бешено разбивает грудь в клочья; Клэй дрожит.
«Джордж, ты испачкаешься»
«Я хочу»
им рождественскую елку.
— Я видел, что у тебя ее нет, — говорит шатен, когда заставляет Дрима самостоятельно втаскивать ее вверх по узкой лестнице. — Как же так: рождество — и без елки?
— Не знаю, — бурчит Клэй, уворачиваясь от колких веток. — Вообще не могу себе представить.
И двадцать минут спустя, когда Джордж с деловитым видом расправляет ее окоченевшие ветки, мило шмыгает носом, потому что замерз, а потом недовольно посылает его нахер, когда Клэй называет его старомодным; парень действительно не может понять, как он раньше жил без этой сраной елки в своей квартире.
Как и в его башке.
Позади слышится шум отодвигаемой двери, Клэй нарочито-медленно оборачивается, чтобы встретиться мутным взглядом с какой-то блондинкой. В голове скользит узнавание: они уже встречались в коридорах участка, переглядывались у кофе-машины, сталкивались на парковке, но знакомы ли они?
— Клэй?
Черт.
Явно знакомы.
— Аээ, привет… — он неловко салютует, поднимая ладонь с пачкой сигарет вверх, имитируя радушное приветствие. Нужно бы вспомнить имя, ну так, для приличия, но оно совершенно не формируется в памяти. В башке нет ничего, кроме острого и жгучего желания: курить, — Привет, — он останавливается на этом.
— Чем ты тут занима-а-ешься? — девушка подходит ближе, зачем-то складывая руки за спиной.
— Это курилка, — Клэй выглядит обескураженным таким тупым вопросом и раздраженно отворачивается. — Зажигалку просрал.
— М-м, поня-я-я-тно, — ей очень нравится тянуть гласные. Некоторым мужчинам это кажется привлекательным, но Клэя — бесит.
— У тебя, случайно, не завалялось одной? — нужно извлечь пользу из ее прихода.
Размытое лицо девушки кривится в странном выражении, прежде чем мозг парня принимает это за усмешку и пытается изобразить улыбку в ответ: выходит, видимо, хреново, потому что гримаса быстро испаряется: — Кажется, у меня была, — она лезет в карман джинсов, дразняще-медленно роясь в нем пальцами. Вроде бы, находит, потому что через несколько секунд она протягивает Клэю прямоугольный предмет, — Держи.
Он даже не благодарит, одной рукой быстро выхватывая зажигалку из протянутой ладони, другой доставая сигарету из пачки, поджигая ее; счастливо закуривая.
Дым приятно обволакивает легкие и красиво смотрится, когда он выдыхает его на прохладный воздух.
В пустой голове материализуется удовлетворение от исполненной потребности и Дрим ощутимо добреет, поворачиваясь к своей спасительнице, — Не возражаешь, если я оставлю ее себе? С меня должок, — мелькает мысль подмигнуть, но это никогда ничем хорошим не заканчивалось.
— Все в порядке, — блонди отмахивается, фыркая. — Я бросаю.
— О-о, — Дрим одобрительно охает, делая очередную затяжку, — надо бы тоже.
— Да нет, — девушка переступает с ноги на ноги, заметно нервничая, — необязательно.
Выдох.
— Почему же?
Затяг.
— Ну, просто-о, — тянет. — Если ты бросишь… — она подходит ближе, почти застенчиво заправляя за ухо прядь выбившихся волос.
Когда она так рядом, Клэй может разглядеть ее чуть лучше, даже учитывая общую размытость картины. Издалека ее волосы казались чуть более мягкими, но сейчас, на расстоянии вытянутой руки, они больше похожи на мочалку — видимо, переборщила с осветлением. Почему-то именно они привлекают все его внимание: лицо он разглядеть не может, слишком тонкие черты лица; одежда кажется мешком, выделяются только белые джинсы, контрастирующие с черной плиткой балкона.
Наверное, будь он еще чуть более пьян, она бы даже показалась ему симпатичной, милой, может быть, соблазнительной. Он бы смог разглядеть в размытых чертах крупицы привлекательности, которые играют большую роль, если ты в дрова.
Наверное, да.
Девушка продолжает, делая еще один шаг вперед, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, — Если ты бросишь, Клэй… Что же буду делать я, если не смогу предложить тебе зажигалку?
Это очевидный флирт, даже пустой мозг Дрима это понимает и решительно отклоняет: — Ты что-нибудь придумаешь, — отмахивается он, скользя взглядом к двери, стремясь разглядеть что-то за ее пределами.
Затяг.
— Не думаю, что смог-у-у, — она снова тянет, зачем-то кладя руку ему на грудь, слегка сжимая ткань рубашки. Ее пальцы рисуют кругообразные рисунки, нарощенные ногти ощутимо царапают сквозь одежду, принося неприятный зуд.
Выдох.
— Не думаешь? — Клэй тупо интересуется, сосредотачивая все свое внимание на ее пальцах.
Затяг.
— Да… — она поднимает голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, и парень собирает остатки своей трезвости в кулак, чтобы разглядеть черты ее лица, или хотя бы цвет глаз: тщетно.
Ему хочется ответить хамское: — Что ж, подумай получше. Выдохнуть дым в мутное лицо. Дерзко улыбнуться, с шумом раздвинуть дверь и свалить куда-нибудь за очередной порцией алкоголя и музыки, но он не успевает.
Блондинка поднимается на цыпочки, прижимая обе руки к его груди, почти до боли сжимая его в тисках своих когтей. Дрим словно со стороны, как в фильмах, в замедленной съемке смотрит за тем, как ее губы приближаются к его лицу, игнорируя его судорожный, полный сигаретного дыма, выдох.
Девушка прижимается к нему холодными губами, сразу же пытаясь просунуть свой скользкий язык ему в горло. Он неприятно, щекотно проводит по его потрескавшимся губам, настойчиво пытаясь проникнуть дальше, пока Дрим как в тумане пытается обработать происходящее.
Эти ощущения и чувства, приходящие вместе с ее цепкими, склизкими прикосновениями, очень ему знакомы.
Они отвратительные, грязные, мокрые, хаотичные, и это все, с чем он так сильно привык сталкиваться каждый день, когда просыпался в своей кровати.
И с ними совершенно не хочется бороться.
Это так привычно, что чувствуется почти правильно, когда он нерешительно обхватывает ее одной рукой, чтобы приблизить к себе; сжимает в руке жесткие и мертвые волосы, грубо оттягивая их назад, вызывая непристойный стон.
Дриму нравится, как это все противно, мерзко, как это…
Как это на него похоже.
Кисло.
Совесть задыхается под штанами.
Есть такие вещи, которые не хочешь делать, даешь себе зарок не делать, запрещаешь, а потом вдруг они происходят сами собой, их даже не успеваешь обдумать, они не затрагивают мыслительные центры, они происходят, и все, и остается только удивленно наблюдать за собой, и убеждать себя, что твоей вины в этом нет никакой, просто это случилось само, случайно, просто так захотелось.
Балконная дверь со скрипом отодвигается, сквозь неплотно-прикрытые ресницы Клэй может разглядеть знакомую и крепкую фигуру: на балкон заглядывает Ник, прежде чем с шарканьем ввалиться к ним.
— Клэй? — он бесцеремонно зовет его, нетерпеливо постукивая пальцами по свободным штанам.
— М-м? — он мычит, ненадолго отрываясь от липкой блондинки. — Че?
— Дэвидсон искал тебя, — докладывает Ник, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Что-то важное, вроде бы, — уточняет мужчина, прежде чем с громким хлопком захлопнуть дверь.
В голове проносятся знакомые лица коллег, в попытке вспомнить: какой, к черту, Дэвидсон; но все они прерываются кислыми, почти разъедающими кожу, поцелуями вниз по шее, с все таким же липким, высунутым языком.
Грязно.
Мерзко.
Что-то похожее на постыдное удовольствие зарождается в пояснице, когда блонди с громким хлопком отрывается от его шеи, ставя очевидный засос. Это ребячество, взрослые люди таким не занимаются, но Клэю нравится. Вернее, кому-то, с кем он привык сотрудничать, это до липкости нравится.
Нравитсянравитсянравится.
Это же так грязно.
Хриплый смех вырывается из его груди, когда он шутит: — Что, решила пометить меня?
Девушка не отвечает, продолжая свои манипуляции, и Клэй закрывает глаза, сосредотачиваясь на кислоте, поднимающейся из живота.
Сигарета, которую он все еще сжимал во второй руке, терпеливо тлеет, ожидая, когда ее затушат в ближайшей пепельнице.
Дверь, в третий раз за этот вечер, со скрипом отворяется, и Клэй почти раздраженно открывает глаза, от неожиданности роняя сигарету на пол. Она разваливается на части, серый пепел ярко выделяется на черной плитке. Это тоже грязно.
Его сердце заикается, когда он сталкивается взглядом с большими, карими глазами. В том, как они с м о т р я т на него сейчас, есть что-то в высшей степени невыносимое, мучительное; Клэй моргает.
Джордж, успевший сделать шаг на балкон, болезненно вздрагивает, съеживается, пятится назад, пока не ударяется спиной о дверь.
То, как он смотрит на него, почти больно.
Растерянно, загнанно, несчастно. В его взгляде почти можно прочесть что-то, что Клэй так часто запихивает в самую глубь своего тела. Что-то, что из него вырывается, когда они невесомо касаются друг друга возле кофемашины. Что-то, что трепещет внутри, когда он чувствует на себе знакомый взгляд. Что-то, что из него выплескивается, когда Джордж со знанием дела выбирает чипсы в магазине.
И это все… Все это…
До зуда под ногтями, чисто.
А Клэй стоит в липком, вязком дерьме. Кислом. Грязном. Отвратительном.
Органы в животе скручивают чьи-то бледные руки, ползут к сердцу, слишком сильно давят, слишком скручивают нервные окончания; Клэй резко выдыхает и вдыхает вновь; руки добираются до легких. Ему нечем дышать.
Выражение лица Джорджа почти читаемое, оно кажется невероятно четким среди расплывчатых стен балкона.
На улице холодно.
Светлая рука хватается за дверную ручку, со слишком отчаянным усилием дергая ее на себя.
Клэй мгновенно трезвеет, отталкивая от себя девку, бросаясь вперед, вбегая в помещение, расталкивая коллег — они даже не возмущаются.
Между ними ничего нет. Их ничего не связывает, кроме работы и любви к туповатой философии.
Просто коллеги. Просто случайные столкновения в комнатах участка. Может быть, непреднамеренные встречи по выходным, когда Клэй случайно забредает в супермаркет за три квартала от своего дома. Случайные нежные прикосновения, случайные судорожные вздохи. Клэй боялся их больше, чем Джордж.
Это просто… Просто НичЕгО НЕ зНаЧиТ, на самом деле. Так, небольшая помощь коллеге по работе.
В общем-то, это правда неважно.
Заткнись.
Шум попсы бьет по ушам, разговоры сгущаются, образуя над парнем своеобразный купол из отвратительного гогота. Почему-то, когда ухудшается способность слышать, зрение тоже начинает подводить.
Он такой взрослый. Но как обреченный подросток, Клэй бросается из комнаты в комнату, распугивая людей; спускается в хранилище, чуть не падая; по итогу обреченно вываливаясь на улицу, прижимаясь спиной к бетонной стене участка. Позволяет себе сгорбиться, прижав ладони к вискам, чересчур сильно надавливая.
В голове, будто бы призраком маячит образ: Джордж хватается рукой за дверную ручку.
Хватается рукой за дверную ручку.
Рукой за дверную ручку.
Рукой.
Без перчаток.
Не он.
Тошно.
И плевать, плевать, плевать, до смешного плевать.
Было бы, если бы среди непонимающих взглядов, Клэю удалось бы разглядеть единственный, смотрящий без осуждения.
Единственный, до дрожи чистый.
Неправильный среди грязи, если судить по его жизненному опыту. Однако самый желанный.
Но вокруг грязь. Когда он уйдет домой, каждый будет считать нужным обсудить его поведение. Сплетничать. И он сам так делал, но перестал, потому что Джорджу это не нравилось.
На руках грязь. Измазался, пока бил кофемашину.
На душе грязь. И ему уже не отмыться.
Не то чтобы он этого не заслуживает.
Клэй, почему-то, каждые выходные ходит в тот супермаркет, но они не пересекались до этого ни разу после злосчастного корпоратива.
Клэй этого совсем не ожидает, когда устало забегает в общую комнату и врезается в белую фигуру; человек тихо ойкает, прежде чем они отступают на пару шагов назад, пропуская друг друга, и-
Это Джордж. Совсем не поменялся. Совсем. Осознание приятно греет душу, успокаивая сердцебиение, пока рука сама не тянется к его плечу; Дрим практически открывает рот, чтобы спросить, все ли в порядке, не ушибся ли, могутлионипоговорить.
Он протягивает руку.
Он протягивает руку в прошлое.
Дрожь пробегает молнией по кончикам пальцев; Дрим так сильно хочет прикоснуться, так сильно хочет.
Водопады слов готовы выплеснуться из его рта, когда он практически с отчаянной, типичной, отработанной защитной улыбочкой разглядывает лицо Джорджа, его бледную фигуру, лишенную красок.
Дриму хочется так много сделать.
Смотрит, моргает, съеживается.
Внутренности сжимаются в привычной тошноте, когда Клэй встречается с чужим взглядом.
Джордж смотрит на него.
Джордж смотрит на него и съеживается.
Джордж смотрит на него, съеживается, и открывает рот.
Это похоже на какой-то такой неловкий, отчаянный момент из фильмов, под который звукорежиссеры так любят вставлять драматичную музыку, наполненную живым страданием, какой-то непередаваемой эмоцией. Шумные голоса департамента смешиваются в монотонный гул; где-то хихикает коллега; Ник с кем-то собачится; Клэй не видит ничего больше, кроме того, что-
Джордж смотрит.
Страшно.
И страшно даже не то, что Джордж смотрит, съеживается, и открывает рот.
Страшнее всего, что он собирается сказать.
А говорит он, в общем-то, ничего такого, чего Клэйтон раньше не слышал, с чем он не сталкивался.
Он, в общем-то, сталкивался с этим очень часто.
Теперь, в общем-то, часто.
Каждый раз.
Наверное, впервые, когда Джордж смотрит, съеживается, и открывает рот, Клэю хочется просить о пощаде.
Клэйтон смотрит на чужие губы, как на гильотину.
Нужно взять себя в руки.
Пальцы предательски дрожат, скрючиваются; Клэй так сильно хочет-
Возьми себя в руки.
Паника.
Из определения следует, что это ничто иное, как очень сильный страх, который способен заглушить другие эмоции; какую-никакую рациональность.
Проще говоря — дихлофос для чувств, убивающий все и вся.
Клэй не вызывал дезинсекторов.
И, в книгах, в фильмах, да даже в журналах, она описывается как-то так: ноги подкашиваются, ничего не понимаешь, руки дрожат; страх поражает каждый миллиметр твоего тела. Хуевит, в общем.
Никогда в жизни Клэя это не касалось. Никак. Он умеет контролировать свое тело, свои мысли, он без проблем соврет на детекторе лжи.
— Не надо, не… — Джордж дрожит.
И мысли о том, что: «нужно взять себя в руки» — отключаются.
Все происходит, как в описываемых фильмах.
В точности. В блядской точности.
Тело потряхивает один раз, затем второй, третий; неконтролируемая волна сотрясает каждый нерв, руки мгновенно цепляются за ткань штанов. Сердце дрожит вместе со всем организмом, бешено вбиваясь в грудную клетку, словно какой-нибудь молоток.
Такой же молоток стучит в голове, копируя сердечный ритм, заглушая внешние звуки; гильотина опускает испуганный взгляд.
Гильотина больше не смотрит.
Джордж болезненно вздрагивает и втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы:
— Не прикасайся ко мне, — в этом нет никакой агрессии. Это просто, открыто, честно и очень чисто. Это правильно. Так и должно быть, так это и должно звучать, так и…
Так и должно быть, да.
Но Клэй замирает. Широко раскрытыми глазами он смотрит на прямую фигуру Джорджа, который так старательно прячет глаза.
И ему хочется, ему хочется так много сказать.
Клэю так чертовски много хочется сказать.
— Пожалуйста, позволь мне.
— Пожалуйста, дай мне объяснить.
— Пожалуйста, посмотри на меня.
Он так много хочет рассказать, так сильно хочет прикоснуться, этого всего так много, оно все такое сильное, такое хаотичное, беспорядочное; пальцы подрагивают, когда он не может заставить себя отдернуть руку, отвернуться, уйти-
Клэй даже не может открыть рот, чтобы хоть что-нибудь сказать.
Джордж на него не смотрит.
Джордж отворачивается, разворачивается, и уХоДиТ.
А Клэй не может сделать ничего, чтобы его удержать. Не может выдрать слова из заледеневшей глотки, чтобы хотя бы прошептать что-нибудь… Пускай ребяческое, пускай глупое, пускай несуразное, но самое чистое, самое честное, на что он был способен. Не может сдвинуть ноги с места, схватив, остановив, замедлив. Не может взять себя в руки, не может вбить себе в мозг глупое оправдание себя, что: «да, ты такой. Забей, иди дальше, ничего не случилось», потому что, черт возьми, случилось.
Потому что Джордж уходит из-за него.
И Дрим так сильно боится своих желаний, что не может его остановить.
«ЕСли ты любИшь — ты хочешь прОтив этого идТи«
Давление помогает справиться с чем-то острым, что так отчаянно грызет где-то там, глубоко. Шестеренки в голове бешено закручиваются в несложный механизм, к которому он и сам, наверное, смог бы прийти, путем некоторых… этих… размышлений.
« Джордж, ты испачкаешься»
«Я хочу»
— Ты в порядке? — для галочки уточняет Ник, заглядывая ему в глаза.
— Все в порядке, — не поясняет. Клэй не поясняет.
Он совсем ничего не поясняет, только вот голос неестественно ломается, и совершенно и бесповоротно ясно, что нихрена не в порядке.
Внутри что-то трещит и захлебывается, блядски трясется, потому что
там живет воспоминание о том, как Джордж пятится к двери, как он врезается в нее, хватается абсолютно голыми руками за ее ручку, дергает, после чего исчезает в толпе, а Клэй не успевает остановить, не может найти, не видит в сраных коридорах и возле кофемашины.
Он шатается по этажам, заглядывает в комнаты к начальству, караулит возле скутера, но Джордж к нему не возвращается.
Клэй 10-20-30-40 минут сидит на скамейке в сквере, с надеждой смотря по сторонам, проверяя; глупо пиная подошедших голубей.
Уходит под вечер, слишком стыдливо ссутуливаясь, когда на него смотрят постоянные посетители этого места.
Тупо стоит с Ником на входе в департамент, тупо наблюдая за тем, как друг курит; тупо глядя на носки ботинок; тупо скалясь девушкам, в своей, в общем-то, излюбленной манере.
Джордж прячет глаза, когда Клэй его наконец нашел, когда он почти, почти остановил, уходитуходитуходитУХОДИТ, он не смотрит, и это душит, это уничтожает, это почти убивает что-то внутри.
И Клэй так много хочет ему сказать, оправдаться, хотя бы перед собой, потому что он сломал что-то, он сломал что-то, чего даже не существовало, и это еще хуже, это еще хуже-
но Клэй привычно пиздит. Клэй врет, бесконечно обманывает, портит, разрушает и… и не поясняет.
Ник с минуту смотрит на него, прежде чем уйти.
нежным, белоснежным рукам, которых ему больше не суждено коснуться.
— Я работаю в перчатках.
И что-то…
В Клэе что-то ломается.
---
Клэй привык, что за ним наблюдают. Издержки профессии. Даже если ты в гражданском — нужно быть начеку. Никогда не знаешь, за что тебе захотят отомстить: чью-то потерянную невинность, либо же свободу. И поэтому, когда за ним начинают пристально смотреть чьи-то карие глаза, он не удивляется. Замечает, отмечает, но не удивляется. Привычно. Он умеет привлекать внимание, но не всегда специально это делает. Большой, неуклюжий; непреднамеренно распихивает людей, когда спешит к автостоянке; наступает на ноги; матерится. Косячит, проливает спиртные напитки на корпоративах, случайно рвет отчеты: смотреть за ним, минимум, как сказал бы Ник, в очередной раз «выеживаясь», забавно. Джордж, очевидно, веселится, потому что в какой-то момент помимо бросаемых взглядов, начинает разговаривать. И Клэй ожидает чего угодно. Реально, чего угодно. Насмешек, подколов, бесконечных исправлений, потому что капитан департамента любит лезть в бутылку… Но нет. Просто нет.---
Ник предложил пересечься в послеобеденное время в столовой. Ник — предложил, Ник — опоздал, Ник — не написал. Ник — такой Ник. Когда Клэй прогулочным шагом заходит на предполагаемое место встречи, Джордж пиздит булки. Аккуратными движениями, пока повара на раздаче отвернулись, капитан главного департамента запихивает хлеб в небольшой прозрачный контейнер, по виду пластиковый, но может быть и стеклянный. — Что ты делаешь? — шипит Клэй, хотя вполне очевидно, чем он занимается. — Обедаю, — быстро отвечает шатен, продолжая свои манипуляции с хлебом. — Будешь? — протягивает одну булку. Детектив с минуту тупо смотрит на мягкую булочку, прежде чем неуверенно берет ее и прячет за спиной: — Чудак. — Никто не узнает, — слишком уверенно заявляет капитан, наконец закончив складывать хлеб в контейнер, прежде чем плотно закрыть его крышкой и положить в рядом лежащий пакет. — С чего ты взял, что никто не узнает? — давит Дрим, наклоняя голову. — Здесь камеры установлены. — Это муляж, — Джордж слишком уверен в себе, — а я работаю в перчатках, — он опускает пакет на пол и поднимает обе руки с широко растопыренными пальцами. — Видишь? Смотрит. Клэй слегка поеживается, когда их взгляды на секунду пересекаются. — И, к тому же, — продолжает мужчина, поднимая пакет, — ты никому не расскажешь. — С чего ты это взял? Джордж морщит лоб (это происходит каждый раз, когда он думает или злится на что-нибудь): — Ты соучастник, — улыбается, кивая на булку в руках Клэя. — Не в твоих интересах, Клэйтон. Клэйтон сдается. — Я никому не расскажу. — Спасибо, держи булку, — Джордж протягивает еще одну булочку, покрытую каким-то обжаренным кунжутом и подсолнечными семечками с маком. Их руки соприкасаются, мягкая ткань перчаток приятно щекочет ладонь; Клэй вздрагивает, мельком бросая взгляд на их руки; контакт затягивается, Джордж вопросительно поглядывает на него с вытянутой рукой, — Ну? Белые перчатки. Они должны выделяться, но смотрятся достаточно гармонично, потому что вся униформа Джорджа — белая. По регламенту. По правилам. Перчаток в ней нет. По правилам. По регламенту. Детектив продолжает пялиться на замшу, не спеша брать хлеб из протянутой руки, капитан повторяет вопрос: — Булку возьмешь? Клэй вновь возвращает свое внимание булке, прежде чем забрать: — Спасибо. — Нет проблем, — мурлычет мужчина, улыбаясь. Белые перчатки. Для кофе, для булок…---
— Почему ты ездишь на скутере? Они стоят на стоянке полицейского департамента, когда Дрим замечает один единственный скутер на всю парковку. И капитан направляется точно к нему. — Я не могу получить права на машину из-за дальтонизма. — Как же тебя взяли в полицию? — дальтонизм Клэя не смущает. — Понятия не имею. Будешь булку? — Откуда? — Глупый вопрос, — хмыкает Джордж, доставая хлеб из контейнера в портфеле. Дрим благодарно принимает булку, прежде чем оторвать от нее небольшой кусочек. Молчат. Дрим думает о чем-то отстраненном, о чем-то таком, что трудно описать словами, но представляется очень хорошо. — А что будет потом? Клэй ждет, что Джордж переспросит: «о чем ты, в смысле, какое еще потом», но вместо этого он отвечает- — Когда «потом»? — Ну, вообще. К чему стремится капитан нашего департамента? К высотам, к повышениям? Лучшему посту? Шатен прищуривается и складывает руки на груди: — Издеваешься? — Не совсем. Просто мысль пришла. — Я отвечу, если ты сам мне расскажешь, чего хочешь от жизни. Джордж смотрит. Дрим замирает. Таких вопросов ему не задавали со времен поступления в полицейскую академию, то есть со школы: — Что? Чего я хочу? Ступор, который начинает окутывать его голову, а вместе с тем и все тело, совершенно не свойственен его привычным эмоциям. Напоминает, как мама допытывала его перед экзаменами: «Ну же, ты определился с вузом? Чего ты хочешь? Спорт? Милый, не твое, подумаешь еще раз?» Поначалу он очень старался настоять на своем, но: «Клэй, твой дедушка был известным в нашем городе криминалистом, мы бы очень хотели, чтобы ты пошел по его стопам. Спорт — да, конечно, престижно, но очень сложно пробиться, найти свою сферу, успех, ха-ха, такие сложности с этим, ха-ха.» Пошел в академию. Отучился положенное время, после чего каким-то чудом попал в главный департамент; может быть, из-за прописки в центре города. А может быть и из-за успехов в академии. Не суть важно. Спустя так много лет услышать от другого взрослого человека вопрос: — А чего ты на самом деле хочешь, Клэй? — более чем неожиданно. Более чем неприятно, не входит в его зону комфорта, потому что он не очень привык задумываться о таких вещах. Дрим просто работает. Просто живет. Просто работает, живет, просто… Он просто. Не то чтобы он может чего-то там особенного хотеть. — Да, чего ты хочешь? — Я… Не думаю, что могу ответить. — Что ж, — Джордж улыбается, как будто бы что-то знает, когда кладет свой рюкзак на землю возле скутера, — хорошо. Клэй вспоминает, что у него тоже были вопросы, когда шатен выезжает с парковки. В белых перчатках.---
Дрим приходит на работу с 25-ти минутным опозданием, на входе столкнувшись с Ником, который, дружелюбно похлопав по плечу, сваливает в направлении балкона. День нужно начинать правильно. Правильно. С перекура.---
— Что ты делаешь? — самый частый вопрос за последнюю неделю. — Я работаю, — деловито заявляет Джордж, когда они сталкиваются на входе через несколько дней. Комкает в руке бланк заявления. Дрим узнает в нем жалобу на сотрудника полиции. — Неужели? По-моему, ты рвешь чью-то жалобу. — По-моему, твой перерыв кончился еще 5 минут назад, — шатен поднимает брови, параллельно выкидывая обрывки в урну. — Хорошо, ты работаешь, — капитулирует Клэй, неосознанно следя за чужими руками. Перчатки. Белые. Опять. Кофе, булки, вождение, а теперь… Бумага.---
— Тебе не кажется, что мы прямо как мухи? — как-то раз, без особой на то причины, спрашивает Джордж. Они уже полчаса стоят на входе в полицейский департамент. Клэй рассеянно разглядывает серый и мутный горизонт; шарит по карманам в поисках зажигалки; пялит на горизонт; шарит по карманам; маленькие мушки кружат на уровне его глаз, бесяче тыкаясь в лицо. Он отмахивается, так и не найдя заветного огня. — Мухи? — детектив непонимающе поворачивается к Джорджу. — Мы? — Ну, знаешь… Бывает, идешь по улице, а тебе на руку приземляется маленькая мошка. И тебе может даже не хочется ее убивать, но когда ты пытаешься ее убрать, ну… — Случайно размазываешь? — Да. — Так в чем же наша схожесть? Джордж задумчиво потирает локти, плавно их массируя. Душно. — Мы такие же мухи, Клэй. Просто чуть больше. Сталкиваемся с обстоятельствами, способными нас размазать. И кто-то успевает расправить крылья и взлететь, а кто-то тупо ползает по коже, забывая, что у него они есть. — Никогда не мог понять, к чему твои внезапные приступы жизненной философии, — замечает Клэй, все еще обдумывая цитату. — Ну, правда, к чему ты это все? — Не знаю. Дождь собирается, — Джордж беспокойно поправляет перчатки, расправляя их и натягивая на запястья; слегка великоваты. — Кстати, а ты знал, почему существует примета, что низко летающие насекомые — это к дождю?---
Капитан полицейского департамента молча протягивает детективу две булки, когда он появляется на входе в столовую. Детектив так же молча принимает презент.---
Джордж проливает на себя кофе. Нет, не так. Клэй проливает на Джорджа его кофе, когда пытается побыстрее свалить домой. Жидкость выплескивается из стакана, льется на пол, пачкает ботинки, белые брюки, белоснежную рубашку, замшевые перчатки — грязь оказывается повсюду. Детектив бегло извиняется, быстро хватает салфетки, пытается исправить ситуацию, но замирает с ними в руках, и со словами, застрявшими в горле, потому что- Джордж смотрит. И это разительно отличается от того, как он смотрит, когда язвит. С прищуром, хитрецой. Полностью противоположно его задумчивому взгляду, когда он высказывает свои малопонятные Клэю, идеи. Совершенно непохоже на спокойного Джорджа, когда он просто смотрит. Дрим понимает, что облажался, когда может прочитать настоящий ужас в чужих глазах: — Джордж, что происходит? — успевает промямлить мужчина, когда капитан срывает с места и несется в сторону уборной. Клэй хватает пачку салфеток и инстинктивно бежит следом. Когда он открывает дверь, первое, что он замечает — белое тело, сотрясаемое крупной дрожью. Клэй протягивает руки вперед, пытаясь дотронуться, но капитан нечеловечески хрипит: — Отойди. — Ты… Джордж, что… — детектив отступает на несколько шагов назад, пока не упирается в стену. — Что с тобой? Есть несколько вещей, которые всегда его поражали в окружающих коллегах: Железные нервы — ничего не может тебя пошатнуть. Высокая самооценка — боже, как долго он ее добивался самостоятельно. Очень важно, чтобы колкие замечания и подколы не задевали твоего самолюбия. Ты не выдержишь, если будешь постоянно заботиться о мнении окружающих. У каждого оно свое. За всем не угонишься. Самоконтроль. Божественное качество, не иначе. Отключение эмоций, использование только интеллектуальных ресурсов — незаменимая вещь в их работе. И Джордж, казалось бы, был идеальным воплощением всех троих. Спокойный, уважает себя, легко контролирует собственные эмоции, — идеальный полицейский. Идеальный капитан, метивший в начальники департамента. Педантичный, перфекционист, в белых перчатках, на рабочем месте и в голове полный порядок. Думает и работает слаженно, словно машина. Никаких нареканий. Никаких замечаний. Ничего. Джордж, казалось бы… Джордж, казалось… Джордж сгибается, с нечеловеческими хрипами стягивая перчатки, отбрасывая их куда-то подальше от себя. Вжимается в табурет, который сюда поставила уборщица; Клэй никогда не мог понять, для чего это было нужно. И трясется. Бесконечно трясется. Мышцы сокращаются, это похоже на признаки эпилепсии из телевизора, Дрим в ужасе смотрит, не зная, что предпринять, пока мысли лихорадочно скачут в голове: Кофе, Ожог? Кофе, Ожог, Перчатки? Кофе, Булки, Ожог… Кофе, Булки, Скутер, Бумага, Дождь, Кофе- Картина складывается воедино. — Ты боишься грязи? — пораженно спрашивает Клэй, прислоняясь к стене. — Неужели из-за этого перчатки, все эти тряпочки, салфетки- — Никто не должен знать этого, — бормочет Джордж, комкая салфетку в руках. — Никто и никогда. — Но… Почему? — Разве это так неочевидно? — шатен поднимает голову, прищуривается. — Клэй, мне казалось, что все на поверхности, — пауза, шуршит салфеткой.— Хотя бы для тебя. — Почему? — Клэй тупит, сильнее прижимаясь спиной к серой стене. — Я не совсем понимаю, что ты пытаешься сказать. Что в этом такого? Джордж молчит, продолжая то скручивать, то разворачивать салфетку, прежде чем впериться взглядом куда-то в стену, чуть правее головы Дрима. Его лицо принимает то задумчиво-пресное выражение, которое обычно принято считать признаком глубоких раздумий. И в этом нет ничего такого: ну, задумался человек. Ну, бывает. Но Клэю отчего-то становится немного стыдно за свое непонимание: — Эм, я… — начинает он, однако шатен прерывает его, поднимая руку в останавливающем движении. — Я объясню тебе на пальцах, — говорит Джордж, голос серьезный. Его нечасто таким увидишь. Клэй нечасто его таким видит. Брови опущены, глаза бегают туда-сюда, на стену и обратно, к белой салфетке в руках: — Смотри, — наконец изрекает мужчина, поднимая ее чуть выше, чтобы Клэй мог лучше рассмотреть, — видишь салфетку? — Вижу, — утвердительно кивает Дрим, проглатывая желание как-нибудь тупо пошутить про сусликов, — и что дальше? — Белая, правда? — Джордж расправляет ее получше, растягивая между пальцами. — Немного мятая, уже давно лежала в стопке, да еще и я ее потер, но это ничего, верно? Главное, что чистая. — Угу, — соглашается Клэй, все еще не догадываясь, к чему все идет. — Представь, если этой салфеткой вытрут остатки кофе на губах: она уже потеряет былую белоснежность, да? — кивок. — Несмотря на это, недобросовестный официант все еще может вернуть ее в стопку оставшихся салфеток, как думаешь? — Джордж тянет противоположные концы на себя. — В теории-и, — тянет Клэй. — В теории — да. — А что будет, если гость потянется за салфетками, а наткнется на испорченную? Что он сделает? Вряд ли станет подносить ее к губам, крутить из нее розы, да даже на тарелку к себе не положит. Банально выкинет, скомкает в руках, разорвет, бросит под стол, — Джордж делает последнее резкое движение, прежде чем бумага рвется на две части, одну из них он протягивает Клэю. — Разве тебе хотелось бы иметь грязные салфетки у себя в салфетнице? Неприятные, неправильные, потертые, — пауза, — слабые? — Не хочется, — бурчит парень, забирая протянутый кусочек. — Ну вот и я о том же. Зачем полиции, в которой каждый день людям приходится сталкиваться с грязью, в свою очередь капитан… Который ее боится? Зачем им подпорченная салфетка, не способная впитать пыль? Не способная дотянуться до полки в архиве? Прикоснуться к стакану без перчатки? — В жизни все не так, как в фильмах, в книгах. Даже не так, как учат в вузах. Вот они говорят: нам нужны личности, нам нужны индивидуальности. Покажите нам свои исключительные знания, победы в конкурсах, или что они там любят просить. Неважно, есть ли на вас пятна, может быть вы чуть-чуть порваны — это делает вас уникальным, непохожим на других. — Джордж сжимает остаток салфетки в руке, вздыхает, — Только почему-то, когда ты выходишь во взрослую жизнь, весь такой из себя уникальный, весь такой из себя непохожий… Ты заходишь в мир из белоснежных салфеток, в которой ты, — шатен замолкает, додумывая продолжение фразы, — ну, опять же, конечно, уникальная. Но грязная и порванная. А такие не нужны. Таких выкидывают. — Я не думаю, что боязнь грязи, это что-то настолько существенное, чтобы тебя выкидывать, — вставляет свои пять копеек Клэй, поднимая бровь. — Ну, серьезно, это же смешно. — Это было бы смешно, если бы не было так грустно, — тут же отвечает Джордж, вздыхая. — Я объясню иначе, — он тянется в карман, доставая пачку салфеток, протягивая ее Клэю: — Зачем они мне? — спрашивает блондин, нахмуриваясь. — Подожди, просто держи, — перебивает его шатен, зачем-то усаживаясь поудобнее на своем табурете. — А теперь достань тот кусочек, что я дал тебе ранее, — Клэй раскрывает кулак вместе со скомканной салфеткой. — Что ты можешь о нем сказать? — Тонкий, порванный, потный, грязный. — Достаточно. Посмотри на другие салфетки. Какие они? — Белые. Идеальные. — Верно. И их много. Вот таких заводских пачек, прямиком из вузов. Идеальные дипломы, идеальные характеристики, идеальное все, вплоть до личной жизни и какой-нибудь там кредитной истории. — Между этими идеалами существует огромная конкуренция за право быть лучшей салфеткой в своей кофейне, баре, да хоть в загаженном сортире: салфетка же не может знать, куда она попала. — Логично, — в очередной раз кивает Клэй, переводя взгляд с комочка на пачку салфеток. — Я понимаю, к чему ты ведешь. — Ну и вот представь себе: куча идеалов. Куча белоснежных салфеток, буквально миллионы штампуются каждый год. А ты — этот грязный комок среди чистоты. Нужно соответствовать. Нужно стремиться к ней. Нужно скрывать свои дырки, свои пятна, чтобы тебя не вычислили. И не заменили на идеал. Потому что учитывая количество салфеток на одну салфетницу — выкинуть тебя могут даже в том случае, если просто загнут уголок. Что уж говорить о фобиях, страхах: причина может быть любой. Особенно на высоких должностях. Они некоторое время молчат. Джордж все так же задумчиво поглядывает на стену, а Клэй разглядывает салфетки, прежде чем вставить: — Зачем ты мне это рассказал? — Только не обижайся, — шатен виновато улыбается. — Пообещай, что не будешь. — И не планировал, — фыркает Дрим, протягивая пачку обратно, — просто это немного рискованно, учитывая твои рассуждения про конкуренцию и все такое, — он делает неопределенное движение руками, рисуя круги в воздухе. — Да, конечно, — соглашается Джордж. — Это так. Просто никто не говорил, что ты белая салфетка. — Я совсем не белая салфетка, верно. — Но в чем-то ты белее их, — продолжает Джордж. — Вот почему я решился рассказать тебе. Нет никакой гарантии того, что мое доверие к тебе оправданное, тут пятьдесят на пятьдесят: ошибусь или нет. Клэй кивает. — Просто почему-то мне очень хочется верить тебе и твоим пятнам. Потому что они говорят о людях больше, чем слова и идеальные резюме. Пятна. Какой красивый способ обозначить недостатки в человеке. П-я-т-н-а. — Пятн-а-а, — Клэй тянет слово, пробуя его на вкус. — Пя-я-тна, — он снова смотрит на Джорджа. — А ты неплохо выкрутился из ситуации. — Это моя работа, — улыбается капитан, почему-то поеживаясь. — Пойдем? — кивает на дверь. — Тебе уже лучше? — Что-то в этом роде. Хочется сказать еще что-нибудь. Но Джордж уже выходит; его тело слегка потряхивает; а Клэй прокручивает в голове установившуюся прогрессию: кофе-булки-скутер-бумага-дождь-кофе=страх. Сердце пропускает удар.---
— Ты не можешь питаться одними булками, — заявляет Дрим, когда они сталкиваются во время перерыва. — А кто мне запретит? У меня никого нет, — и это звучит как немного грустная шутка, но никто не улыбается, пока Джордж молча жует булку, придерживая ее одной рукой возле рта.---
Клэю не нравятся корпоративы. Потная толпа нажирается, потная толпа слушает дрянную музыку, потная толпа пьет отвратный алкоголь, потная толпа занимается беспорядочным сексом в туалете, а на следующее утро потная толпа получает прикольное сообщение на телефон, с подробным описанием своих свершений. И, вообще-то, корпоративы ему, в общем-то, не нравятся. Ходить на них никогда не хочется, но- Каждый. Раз. Каждый раз. Каждый раз. — Пить будешь? — Клэй оборачивается на зов, стоя на входе в департамент. Капитан протягивает ему стакан с мутной жидкостью — напоминает мочу. — Что это? — он морщит нос, все же забирая предмет и придирчиво его разглядывая. — Выглядит стремно. — Не важно, как оно выглядит, важно, куда оно тебя способно привести, — умничает Джордж, настойчиво кивая на стакан. — Пей. — Что ты цитируешь на этот раз? — любопытствует Дрим, прежде чем отхлебнуть. — Не знаю, — честно отвечает шатен. — Может быть, это смесь из каких-то фильмов и книг, которые я прочитал. Может, мой мозг сам это сгенерировал под влиянием алкоголя, кофе, тех же булок из столовой. Я не знаю. В последнее время не могу доверять никаким мыслям, — признается мужчина, заламывая руки. — И от этих устал, — речь о перчатках. — Я бы тоже устал, — соглашается Дрим, отхлебывая жидкость. — Ты же наверняка пытался как-то бороться с этим, верно? — Конечно, — соглашается шатен. — Было бы глупо просто мириться с этим. Но я не могу никак переступить через себя. Никакими способами. Каждый раз, когда появляется риск испачкаться, прикоснуться к чему-то, что я лично не проверял, либо что находится за пределами моей квартиры — меня трясет, словно прокаженного. Теряю контроль, не соображаю… Только недавно научился держать лицо на публике, если капли грязи попадают на мои штаны во время дождя. — Был у психотерапевта? — глоток. — Разумеется. — Что сказал? — Ничего, до чего я сам не смог бы додуматься. — Понимаю, — уклончиво отвечает Клэй, хотя в горле першит потребность высказать очевидные идеи, пришедшие ему на ум. Ну, так. Ненавязчиво.---
Каждый раз, когда Клэй сталкивается взглядом с Джорджем-называйте-меня-Капитаном, все внутренности сворачиваются в комок недопонимания. Нечеловеческая идеальность; словно робот, который почему-то не подчиняется фундаментальным законам робототехники Азимова. И каждый раз, когда Клэй натягивает привычную мину «я-смотрел-в-другую-сторону» — робот ухмыляется, демонстрируя зубы, которые ему не должны были устанавливать. Зачем они машине? И каждый гребаный раз детектива пробивает на дрожь, потому что выражение что-то двигает под ребрами, с чем-то там копается; переставляет органы на свой лад. Вынуждает задаваться в голове странными вопросами, вспоминать каждый недо-философский диалог. Клэй вынужден думать, анализировать, разбираться. Конечно, теперь все немного иначе. Нет, совсем иначе: он нашел слабое место, уязвимость в программе; участок без защиты. И когда Клэй наедине со своими мыслями, он сравнивает это, почему-то, со своим телефоном. Раньше мог без конца кидать его в воду, оставлять в бассейне на несколько часов — все было бы в порядке, никаких помех с динамиками или матрицей экрана. Потому что была защитная прослойка, предотвращающая попадание воды на все важные микросхемы. А потом, как-то раз, в пьяном угаре, он разъебал экран вдребезги. Пришлось идти в ремонт, пришлось снимать прослойку, пришлось заменять все сломанные запчасти, платить кучу бабок, терпеть ржач Ника, когда он продемонстрировал ему розовый защитный чехол — других не было. Только вот теперь, Клэй больше не может класть телефон в карман плавок, когда идет в бассейн. Бесстрашно кидать возле раковины, когда моет руки. Отдавать сестре, когда у нее чаепитие с куклами. Прослойки-то больше нет. И, по сути, Джордж сейчас — тот же самый телефон, лишенный защиты. Шипящий, когда на него попадают капли воды, дергающийся, искрящийся — появляются помехи. Джордж не может работать спокойно, если вокруг грязь. Джордж не может работать, если он без перчаток. Клэй знает слабое место. Клэй может это использовать, может наврать, вывести из строя машину, у него всеобъемлющая власть, но- Он не хочет. Он не будет. Конечно, он не станет, потому что… Ну, потому что: «В чем-то ты белее их» «Нет никакой гарантии того, что мое доверие к тебе оправданное, тут пятьдесят на пятьдесят: ошибусь или нет.» «Просто никто не говорил, что ты белая салфетка.» Капитан доверяет. Капитан в него верит. Не слушает характеристику, которую ему выдали после окончания Академии, которую наизусть выучило начальство. Пропускает мимо ушей подколы Ника, продолжая ходить с ним до стоянки, вместе пиздить булки, рвать жалобы и пить кофе. И в этом ничего такого нет. Вообще ничего особенного, но Клэй почему-то запоминает каждую секунду. Джордж гаденько ухмыляется, поправляя перчатки. Джордж щурит глаза, наклоняет голову, еще шире улыбается. Джордж улыбаетсяулыбаетсяулыбается, а Клэй не может понять, почему его это тактактактакТАК волнует.---
Это не совсем принято в их сфере. Это вообще не принято в мужском «комьюнити», но Клэй испытывает потребность, Клэй хочет спросить. По-взрослому, официально: — А мы друзья, Капитан Дэвидсон? Вам нравится со мной общаться?---
Клэй роняет коробку с уликами, когда тащит их из архива.---
— Иногда мне хочется принадлежать кому-то большему, чем я, — как-то раз говорит Джордж, на минуту останавливая один из своих серьезных взглядов на лице Клэя. Смотрит.---
— В чем дело? — Клэй подходит к сгорбленной фигуре возле кофемашины. На лице Джорджа выражение чистого страдания. — Не знаю, как объяснить это состояние. Апатия, что ли. Ничего не хочется, даже булок. — Не могу предположить, как тебе помочь в такой ситуации. Не хочешь булок — вот это уже серьезно, — иронизирует Клэй, пожимая плечами. — Это знаешь… Как будто бы идешь под ливнем. — Если честно, не знаю… — Сначала тебе не нравится, — перебивает капитан. — Мокро, холодно, неприятно. Ты бежишь, ищешь укрытие, боишься промочить ноги. — А потом намокаешь настолько, что уже как-то все равно. — Тебе так нравится всегда говорить метафорами? — шутит детектив, протискиваясь к кофемашине. Берет пластиковый стаканчик, готовится выбирать напиток. Джордж привычно хмурится, прежде чем совершенно серьезно ответить: — Тебе же нравится их слушать. Клэй замирает со стаканом в руке: — Что? — Там ливень обещали, — с тоской отвечает шатен, уходя от темы максимально явным образом, — а я на скутере. — Я могу подбросить тебя, — без задней мысли отвечает Клэй, запоздало успевая подумать о своем предложении, только когда успел высказать его вслух, — я же на машине. — Спасибо, если тебе не трудно, — Джордж слишком легко соглашается,---
Все идет не по плану. Все всегда идет не по плану, в случае с Клэем, потому что до апартаментов Джорджа они не доезжают. Выглядит это примерно так: — Заправка в пяти километрах, мой дом в двух. Бензина хватит только до дома, ну и при желании до остановки, — констатирует Клэй, когда оборачивается на заднее сидение к Джорджу, дабы сообщить информацию. — Могу предложить тебе переждать ливень у меня, пока он не закончится. Других альтернатив не вижу, капитан. Капитан морщит лоб. — Совсем без вариантов, получается? — Не то чтобы… Но да. — Ладно. — Что? — переспрашивает Клэй. — Давай.--
— Своя? — первое, что спрашивает Джордж, когда переступает порог. — Конечно нет, — первое, что отвечает Клэй, когда закрывает за ними дверь. — Откуда? — Ну, — шатен пожимает плечами, — кто ж тебя знает. Квартира, разумеется, съемная. Зарплаты детектива вполне хватает, чтобы погасить арендную плату, расходы на еду и бензин. Большего ему и не надо, по крайней мере пока. В коридоре располагается небольшой комод, на который Клэй так любит вываливать весь свой хлам, что обычно таскает с собой: ключи, шарфы, шляпы, еще одни ключи от машины, всякие чеки, которые не выкидывает, а зачем-то засовывает во всевозможные карманы- Сейчас Джордж водружает на него свой рюкзак, из которого сразу же выуживает контейнер с булками, после чего: — Где я могу перекусить? Клэй невольно улыбается, когда молча указывает ему на приоткрытую дверь гостиной, мол, — там. Гостиная = спальня в данном случае, потому что квартира однокомнатная. Запоздало понимает, что мог предложить пойти на кухню. Капитан сразу же направляется туда, половицы старого дома небрежно скрипят под его ботинками. Рюкзак небрежно остается лежать на комоде, когда Клэй входит следом и закрывает за собой дверь.---
— Мило, — комментирует Джордж, показывая пальцем на синий диван. — Икея? — Не помню, он уже был тут, когда я въехал. — Понятно, — вздыхает Джордж, плюхаясь на мягкий материал узкого дивана. — А он раскладывается? Места маловато. — Нет, его нельзя разложить. Или можно, просто я не смог догадаться, как. — Понятно, — повторяет шатен открывая контейнер с булками. Клэй наблюдает за тем, как мужчина медленно достает одну булочку, аккуратно зажимая ее между указательным и большим пальцем, перед тем как так же аккуратно отправить булку себе в рот. — Чем ты питаешься дома? — резко спрашивает детектив, разглядывая худую фигуру капитана. — Почему у тебя такое тонкое телосложение, хотя я вижу тебя поглощающим мучное? — Я эФтоМОрФ, — бурчит Джордж, продолжая жевать. — Минуфу, — поднимает указательный палец, быстро проглатывая кусочек. Дрим согласно кивает, готовый ждать. — Я эктоморф, то есть у меня от природы такое телосложение, — наконец, отвечает шатен, кладя оставшуюся булку в контейнер. — Питанием сложно на это повлиять, только если что-то с гормонами произойдет; я не очень разбираюсь. — Эктоморфы — это худые такие, да? — на всякий случай уточняет Клэй, тоже присаживаясь на диван рядом, из-за чего он издает неприятный скрип, а Джордж слегка отсаживается. — Да, это «худые такие», — он делает акцент на последнем словосочетании и растягивает губы в улыбке. — Еще есть мезоморфы и эндоморфы. — А это кто? — Мезоморфы — люди нормального телосложения, не худые и не толстые. Эндоморфы, соответственно, крупнее двух предыдущих. Накапливают вес очень легко, все такое. — Хм, — Клэй откидывается на спинку дивана и наклоняет голову, слишком прямо смотря на шатена, — а я кто? — Откуда мне знать? — уже во все зубы улыбается Джордж, снова доставая остатки булки. — Может быть схуднувший эндоморф, может быть мезоморф. Я бы назвал тебя просто долговязым, но тебе вряд ли такое зайдет. — Меня устраивает, — почему-то отвечает Дрим, хотя такое прозвище не устраивает совершенно. — Называй это, как угодно. — Отлично, — шатен легко соглашается, запихивая очередной кусочек булки в рот, — тогда меня тоже. Клэй продолжает разглядывать стройную фигуру капитана. Слегка сутулые плечи, тонкие руки, тощий торс, немного массивные бедра; длинные… Тоже музыкальные пальцы в перчатках. Что-то щелкает в голове: — Эй, Джордж. — Да? — А ты не думал снимать перчатки, когда ешь? Шатен замирает со второй булкой в руках: — Нет, я не… — опускает взгляд на свои ладони. — Не думал. — Может быть попробуешь? Здесь не улица, все-таки. — Я… Непривычно видеть Джордж таким растерянным. Привычно разглядывать надменную, почти язвительную улыбку на пухлых губах. Веселые, почему-то темные искорки в глазах, когда он улыбается. Глубокую морщину на лбу, когда мужчина о чем-то задумывается. Это — да. Это рутина. Это каждодневно. Это нормально. Но сейчас капитан выглядит неуверенно, ослаблено, уязвимо и Клэй не может не смотреть. Карие глаза бегают от контейнера на коленях к белым перчаткам, ненадолго на них задерживаются, после чего взгляд Джорджа перемещается на лицо Дрима и внутренняя борьба становится практически читаемой. Она практически выступает потом на лице, потому что- — Здесь душно, — шатен звучит очень тихо, все еще неотрывно смотря на Клэя, прежде чем опустить глаза на колени. — Балконную дверь заклинило, мы не сможем ее открыть, — Дрим тоже понижает громкость голоса, продолжая смотреть на Джорджа, — Даже если очень попытаемся. — Понимаю, — тяжелый выдох, — Ладно. Джордж сутулый, худой, лохматый. Джордж неуверенный, язвительный, хмурый. Джордж идеальный и совершенно не подходит под интерьер этой старой, обшарпанной комнаты с диваном, который нельзя разложить. В голове всплывают предыдущие абстрактные идеи, которые капитан озвучивал во время бесконечно-коротких обеденных перерывов.---
---
Они сталкиваются в следующий раз в курилке, когда Дрим выходит туда за пять минут до начала обеденного перерыва. Он вполне смог бы высидеть эти ничтожные мгновения, пялясь на минутную стрелку часов, но… Не высидел, сорвался с места, толкнул невинную уборщицу, даже не попытавшись извиниться. На самом деле Джордж туда не ходит. Клэй это знает, потому что они встречались только возле кофемашины (Джордж сосредоточенно протирает стаканчик), в туалете возле раковины (Джордж с усердием трет руки), в столовой (Джордж с отвращением смотрит на то, как едят коллеги; морщит лоб), и в хранилище (Джордж двадцать минут пытается достать папку, чтобы не запачкаться). Что значит «встречались»? Он смотрит. И сейчас, когда Клэй мутным взглядом обшаривает балкон, ища место, где поменьше копоти, Джордж наблюдает за ним из самого грязнющего угла. — Ты… Что там делаешь? — на балконе больше никого нет, что странно, потому что чаще всего сюда стекается весь курящий участок, заполняя этот маленький островок никотиновой стабильности своими усталыми телами. Джордж давит измученную лыбу, прежде чем содрогнуться, когда опускает взгляд на засранную черную плитку: — Тебя жду. — Меня? — Клэй оправляется от удивления, подходя чуть ближе к шатену. Даже в самом грязном угле он выглядит совершенно нетронутым пылью, — Откуда ты знал, что я сюда зайду? Вопрос глупый, и Джордж подтверждает это, усмехаясь. — Я наблюдательный, — он не поясняет, да и нет нужды. Дрим расправляет затекшие от сидячего положения, плечи, хрустит спиной. Наверное, они должны поговорить сейчас. Например, о погоде. Сегодня она облачная, на горизонте виднеются чуть более темные облака; возможно, будет дождь. Они могли бы обсудить неприятный случай с увольнением их коллеги за распространение наркотиков, кажется. Клэй смог бы иронично пожаловаться, что так и не купил у него ничего, какая до-са-да. Либо же, когда мимо пройдет симпатичная коллега, Дрим с хищной ухмылкой сделал бы кислое замечание о том, сколько с ней стоила бы ночь. И когда они курят с Ником — все так и происходит. Сплетничают, перемывают кости, травят хамские анекдоты, задыхаются дымом, когда похабно ржут. Если он выходит на перекур со своей бывшей, он позволяет своим рукам ущипнуть ее за упругий зад, хлопнуть по пояснице, так же тупо гогоча. Сейчас, стоя на грязном балконе, имея так много глупых тем для обсуждения, так много смешных историй, которые могли бы заставить Джорджа улыбаться, Клэй не может заставить себя сказать хоть что-то из этого. Шатен не сахарный. Он не рассыплется на мелкие осколки, если в него кинуть камень. Не превратится в сладкую лужу, если на него вылить ведро воды. Если его поместить в одну ванную с сотней чайных пакетиков — чуда не случится. Джордж взрослый мужчина, на три года старше, чем Клэй. У него своя квартира, стремно-выглядящий и дешевый мопед. Дрим не раз слышал, как он кроет матом их общих знакомых, если они косячат. Джордж язвительный, любит вставлять дерзкие и уязвляющие достоинство, комментарии. Много смеется и щурится, если ему что-то не нравится. Словом, обычный человек, со своими приколами. Противоположность словосочетанию «невинность и чистота». Но по какой-то причине, зная, как чувствуются его холодные пальцы на собственной коже; зная, каким он бывает молчаливым; зная, что он всегда только лишь смотрит, Клэй боится своих слов, которые, кажется, могли бы его испачкать. — Ты мог дождаться меня в столовой, — предлагает Дрим, сознательно не доставая сигареты. — Ты не ходишь туда по средам, — верное замечание. Совершенно обычное, рутинное, потому что Джордж смотрит. И именно потому, что он с м о т р и т, что-то внутри Клэя трепещет, превращается в запутанный комок эмоций, который он никогда не умел переваривать. Слова не идут, прилипают к горлу. Джордж в излюбленной манере прищуривается, скользя изучающим взглядом по лицу Клэя, почти заставляя опустить глаза с чувством, так сильно напоминающем постыдное смущение. — Да, я, — он запинается, разглядывая свои чем-то засранные ботинки, — я правда… Не хожу туда по средам. — Просто… Я все равно бы туда пошел, — продолжает Клэй, теребя конец своей мятой рубашки. — Почему? — Джордж понижает свой голос, делая шаг вперед. Его тонкие руки опускаются по обе стороны от туловища, белые перчатки все еще сильно выделяются на фоне грязного балкона. — Просто туда ходишь ты, — шипит Клэй, проглатывая необъяснимое ощущение внутри, чтобы его голос звучал чуть более мужественно, чем он есть на самом деле. Джордж ничего не отвечает, и это вынуждает осторожно, почти испуганно поднять глаза, для того чтобы столкнуться с- Удивлением на чужом лице, которое кажется почти запачканным какой-то незнакомой эмоцией. Чужой. Не «Джорджовской».---
— А ты чего-нибудь боишься? Они сидят на лавочке возле продуктового. Джордж кутается носом в большой шарф, пряча щеки от прохладного уличного ветра. Клэй задумчиво смотрит на его копошения, прежде чем вернуться к созерцанию грязного тротуара. — Не знаю, высоты. И чуть позже добавляет: — И тебя, наверное, — губы разъезжаются в улыбку, он вновь поворачивает голову к Джорджу, но его лицо принимает то самое серьезно-каменное выражение, которое он видел только у своей мамы, когда косячил в детстве. — Почему? Клэй внимательно разглядывает его хмурые брови. Тоже лохматые, как и его волосы, они придают какой-то неряшливости опрятному облику. Губы не очень видно за пушистым шарфом, но он может с точностью сказать, что они поджаты в тонкую линию. — Почему? — настойчиво повторяет Джордж, хмурясь еще сильнее. — Я пошутил, — защищается Дрим, зачем-то поднимая в воздух обе руки. — Конечно, я… Он не помнит, когда стал бояться высоты. Этот страх всегда был, видимо. Может быть, что-то из раннего детства, которое он уже не сможет воспроизвести в своем сознании. Паническое чувство, когда ты проходишь по тонкому и скользкому от воды бревну через глубокий овраг, на дне которого торчит острый мусор. Легкая тревога, которая появляется, если смотришь на город через стеклянный лифт в высотном здании. Дрожащие колени после русских горок в парке аттракционов, куда его так любила таскать какая-то подружка. Это все мелочи. На самом деле весь ужас воспоминаний со временем стирается, мозг забывает травмирующее, чтобы человек не истязал себя страшными картинами. Не просыпался от чудовищных кошмаров в холодном поту, который мгновенно заменяется давящим жаром. И иногда, когда они с Джорджем встречаются взглядами в коридорах департамента… Когда Дрим приветливо щурится, а шатен почти слышно хмыкая, морщит нос в ответ… Когда они вот так сидят, и ему почти кажется, что он его обидел… Его сердце опускается на дно желудка быстрее, чем на самых опасных аттракционах. И панически стучит где-то там внизу, отбивая все прилежащие органы. Клэя бросает из стороны в сторону, когда они просто вот так, без всяких фу-ты ну-ты, сидят на лавке возле магазина дешевых продуктов и смотрят друг на друга. Джордж — хмуро, недовольно, серьезно. А он — с неловкой, отработанной улыбочкой, пряча за ней настоящие эмоции. — Конечно ты? — давит Джордж. — Конечно я не боюсь тебя, — заканчивает Клэй, фыркая. И знает, что лжет.---
Хранилище расположено, по логике, на -1 этаже, но лифтов в их участке не предусмотрено: ходите, товарищи, ножками. И они ходят. Клэй каждый раз с ворчанием тащит коробки с уликами, спотыкаясь на слишком низких ступеньках, предназначенных, видимо, для гномов. Никто, впрочем, никогда не жаловался. Электричество туда провели только в позапрошлом году, но тусклые лампы не спешат заменять — отличная экономия электроэнергии. Только вот ничерта не видно. Клэй щурится, включая фонарик на телефоне, чтобы использовать его в качестве дополнительного источника света в этом полумраке. Не особо помогает. Практически вслепую мужчина продвигается между рядами стеллажей, сжимая в руке стикер с наспех написанным номером ящика, который должен содержать улики по расследуемому делу: 236. Он напрягает зрение, щурится еще сильнее: 201. 212. 227. 249. Темная фигура в проеме. 250. Стоп. Клэй тупо пялится на человека, который встал напротив него на расстоянии нескольких метров. В этой части хранилища лампы практически не горят, только изредка мигают, напоминая о том, что когда-то они, все же, работали исправно. Преодолевая легкий испуг, Клэй прокашливается и негромко здоровается: — Привет? Человек не отвечает, вместо этого делая несколько шагов навстречу, давая возможность разглядеть себя получше. Призрак узнавания скользит в сознании Дрима, когда он замечает знакомые черты в темной фигуре: лохматые волосы, небольшой рост, тонкие конечности. — Джордж? — неуверенно спрашивает парень, выпрямляясь и делая шаг вперед. Фигура подходит еще ближе и Клэй может разглядеть белые перчатки на чужих руках, на этот раз задранные еще выше, чем обычно. — Привет, — шатен выдыхает, как-то странно хрипя, когда втягивает ртом воздух. Его все еще очень трудно разглядеть в свете мигающих ламп, но, в целом, в облике парня ничего не поменялось. — Почему ты так дышишь? — Здесь пыльно, — только сейчас Дрим замечает, в каком полусогнутом положении Джордж стоит. В темноте не видно, но он почти знает, какое испуганное выражение должно быть написано на чужом лице. Руки обхватывают бока, как при утробной боли, но Джордж лишь слегка сипит. — Тут всегда так, — он лихорадочно соображает, как бы отвлечь чужое внимание от грязи, которая их окружает. Джордж чуть меньше паникует, когда не зациклен на проблемах. Еще одно наблюдение, которое до этого не раз помогало. — Я знаю, — после небольшой паузы, шатен отвечает. — Ненавижу сюда заходить. — Да, я тоже. Тут очень неудобная лестница, — поддакивает Дрим, но вставляя свою душещипательную проблему, — подниматься невозможно. — Нормальная, — Джордж пожимает плечами. Клэй замечает, как он сильно прикусывает нижнюю губу, еще крепче впиваясь руками в рубашку. Наверное, приложи он больше усилий — ткань бы предупреждающе затрещала. Бумажка с номером превращается в нервный комок, потому что он сминает ее в подобие шарика. Развернет позже, надо только отвлечь. — Что ты здесь ищешь? Скажи мне, найдем вместе и ты сможешь уйти, — он и сам был бы не прочь поскорее отсюда свалить. Но нужные ящики всегда пропадали из видимости, когда были так сильно нужны. — 345 ячейка. — Я знаю, где это. Пойдем! — Клэй звучит слишком уверенно для человека, который совершенно не представляет, в каком направлении двигаться. — Ну же, — он обходит Джорджа и манит его за собой в темень. По логике, если сейчас они прошли 250, то впереди должны находиться 300 и 320. Если повезет, то ряд заканчивается на 350 ящике. Шатен не отвечает, только слишком поспешно семенит за Клэем. 263. 289. 305. 328. Джордж слишком громко дышит. 334. 344. Дрим задумчиво чешет затылок, когда ряд заканчивается на 344 номере. Ни с одной, ни с другой стороны 345 не видно. — Че за черт, — ругается он, изображая досаду, — я точно помнил, что ящик здесь. — Ну, в любом случае, ничего страшного, наверное, мы можем вернуться позже, когда тут починят свет, ха-ха? — Клэй продолжает, оборачиваясь к Джорджу. Парень как-то слишком быстро кивает, его резкие движения напоминают ему о том, как… — Джордж. В этой части хранилища совсем не горит свет. Может быть, на самом деле, 345 номер здесь. Просто они его не видят, он смешивается с множеством других наименований и цифр. Все вокруг слишком темное, слишком грязное и пыльное — хранилище убирают раз в год, не переживая за сохранность улик, списывая всю ответственность на герметичность ящиков. Ведь каким образом грязь может повредить улики, плотно закрытые в картоне? Обычная халатность. Свет совсем не горит, но Дрим слышит, как Джордж дышит, стараясь вдыхать как можно меньше пыльного воздуха, вынужденно практически задыхаясь. Он почти чувствует, как пыль залезает ему в глотку, как она оседает на гортани, по-хозяйски остается в горле, заставляя выплевывать остатки воздуха в небольших покашливаниях. Они должны выйти сейчас же, иначе шатен словит паничку. Клэй никогда не видел, когда люди паниковали, на самом деле. И он прекрасно знает, что у Джорджа слишком хорошее самообладание, чтобы продемонстрировать лишь малейший признак того, что у него съезжает крыша от страха. В полицию берут только стойких людей. Но иногда Дриму кажется, что теперь он боится грязи больше, чем Джордж. Потому что она может его испачкать. Они должны выйти прямо сейчас, но даже сквозь темень Клэй чувствует, что на него с м о т р я т. И он ищет своими глазами чужие, чтобы посмотреть в ответ. И находит. Даже в этом полумраке, он может различить их, как они прожигают в его лице дыру. Да и не только, наверное. Джордж делает рваный вдох, опуская руки в бессильном движении. Это выглядит отчаянно. И что-то в нем сдвигается. — Джордж, — буквы путаются на языке, съезжают в неразборчивый шепот; получается непонятная тарабарщина пьяного человека. Дыхание сдвигается с привычного ритма, превращаясь в ритм из коротких вдохов; грудь жжет. Порыв, с которым он не может бороться, заставляет его сделать резкий, сильный шаг вперед, чтобы столкнуться с таким же быстрым движением: они слишком сильно впечатываются друг в друга. Джордж — пытаясь сдержать что-то. Клэй — выпуская что-то наружу. Его руки бездумно обхватывают тонкие предплечья, притягивая шатена к себе, пожирая его своей неконтролируемой хваткой. Слишком жуткой. Она могла бы раздавить Джорджа пополам, расплющить, превратить в лужу из мяса и костей, но этого не происходит. Клэй лишь путается в прикосновениях, слишком крепко обнимая дрожащего человека, слишком многое демонстрируя. Теплые пальцы хватают его за бока, до боли сжимая их; Клэй не дергается. То, как Джордж сдерживает свои страхи сейчас — вообще не походит на то, как это происходило раньше. Никакой осторожности, никакой аккуратности: паника захлестывает его, заставляет ноги подкашиваться, тело сотрясается в небольших конвульсиях. Горло хрипит, вдыхая как можно больше пыли, которую всколыхнуло их столкновение. Клэй лишь поглаживает его плечи, спину, бормочет какой-то бред, который генерирует его испуганный мозг; он даже не может понять, почему так сильно испуган. Шатен утыкается ему в грудь и Дриму становится страшно, что его сердце слишком громко стучит. На самом деле, сейчас все — это слишком. — Джордж, — шепчет. Недостаточно громко, чтобы это уловить, но шатен слышит, поднимает голову. Их взгляды встречаются. Джордж хрипит, пытаясь и отдышаться, и не дышать одновременно. Пальцы карабкаются по бокам Клэя, обхватывая спину — он против воли выгибается, вдыхая пыль. Грязи так много, что ее очертания виднеются в темном и мутном воздухе. — Джордж, — он повторяет в четвертый раз, оглядывая лицо, прижавшееся к его груди, — не дыши. Шатен не должен его слушать, в общем-то. Он достаточно взрослый, чтобы самому обдумывать и принимать важные и не очень, решения. Но теперь, когда они окружены бесконечной пылью, сердце Клэя разрывается от чего-то безрассудного, потому что Джордж задерживает дыхание. И Дрим поступает так же. Пыль начинает медленно оседать на пол, потому что вокруг нее нет никаких движений, способных всколыхнуть ее мирный покой. Плавные пылинки опускаются в бесящем танце, дразняще щекоча ноздри: хочется чихнуть. Клэй проглатывает желание, прекрасно представляя себе, что будет, если он себе позволит. Сердцебиение практически душит его, когда начинает чувствоваться в глотке: Джордж продолжает с м о т р е т ь. Его теплые руки продолжают рисовать дрожащие узоры на спине, возвращая своим прикосновениям привычную нежность. Они совсем не дышат. Джордж смотрит. Сердце гулко стучит, полностью теряя правильный ритм. Сбиваясь в хаос, полный беспорядок. Клэю хочется сделать что-то импульсивное. Такое на него похожее. Что-то искусственное. Совсем ему не присущее. Отчаянное. Как все их прикосновения. Ему всегда так много хочется, и он почти необдуманно наклоняется, делая резких вдох, задыхаясь им, когда Джордж делает то же самое, с еще большим трепетом хватаясь за его спину, поднимая голову чуть выше- Практически соприкасаясь в чем-то, что может лишить их последнего кислорода. Может лишить Дрима последних тормозов, которых у него никогда не было. Рассудок резко ударяет по вискам, страх пронзает конечности; Клэй замирает, судорожно нажимает на педаль; стоп. Пыль продолжает оседать на пол, когда он отстраняется, отпускает, лишается нежных прикосновений; Клэй отходит на несколько шагов назад, прижимаясь спиной к стеллажу, сдвигая несколько ящиков, но как же ему все равно на это сейчас. Джордж тяжело дышит, вбирая в себя как можно больше, пускай и пыльного, но воздуха. Взгляд падает на самую нижнюю полку позади шатена: в самой ее глубине маячит ящик с издевательской, дразнящей пометкой: 345.---
Кофе из кофемашины сраный. Как будто кошачья ссанина, но подкрашенная, по словам Ника. Клэй, в общем-то, с ним солидарен. Но каждое утро он с кислой миной плетется к адовой машине, привычно прислоняясь к такой же бледной и кислой стене. Потому что Джорджу, какого-то хрена, этот кофе очень даже заходит. Его лицо сразу добреет, и он больше не так сильно визжит на новеньких, когда они неправильно заполняют отчеты и прочие формы. На самом деле это даже не входит в его обязанности, Джорджу просто нравится командовать. До такой степени нравится, что каким-то образом он умудрился вертеть начальством, делая по-тупому (как говорит Ник) умный вид, дискутируя о чем-то за гранью понимания Дрима, потому что Николас утверждал, что все эти ботанские штуки ему, конечно же, знакомы. И каждый, каждый раз, когда Джордж любезно подает ему стаканчик с коричневой мочой, Дрим кривит лыбу, с притворным удовольствием прихлебывая, видя, как чужое лицо начинает сиять. — Я так рад, что тебе нравится, — он говорит это каждый раз, — потому что Ник меня чмырит за то, что я люблю этот кофе. — Но он действительно неплох, — и Клэй каждый раз врет, совершенно не испытывая угрызений совести. — Верно, — со знанием дела поддакивает Джордж, особенно тщательно протирая одноразовый стаканчик. И КАЖДЫЙ раз, когда Клэй возвращается за свое место, Ник подходит и с загадочным выражением лица ему шепчет, что он куколд. Но Дрим, в общем-то бессилен, потому что Джордж смотрит.---
Это своего рода парадокс. Клэй должен помочь Джорджу преодолеть свой страх к грязному, к микробам, к тому, чтобы запачкаться, потому что это неизбежно. Нельзя все время оставаться чистым, рано или поздно ты совершаешь ошибки, предаешь, портишь, лажаешь — он знает это из личного опыта. Даже детям не чужда испорченность, загрязненность молодого сознания и маленьких ладоней, которыми копались в песке. И, конечно же, после этого, они тянут свои пальцы в рот, желая попробовать на вкус. И, конечно же, Клэю тоже много чего хочется. Всегда так много хочется. Но он не может себе больше этого позволить, потому что это все испортит. Его испортит. Дрим так сильно не хочет портить. Так сильно не хочет лажать. Что начинает бояться себя. И своих желаний.---
Он всегда курит глубоко. Вдыхает дым почти до основания, невозможного конца. Быстро прислоняет сигарету к губам и так же быстро отстраняет. Подолгу стоит на балконе, пока сигарета не догорает до фильтра и не начинает неприятно прожигать кожу на пальцах. Это хорошо помогает собраться с мыслями, обдумать детали дел, прийти в себя и не тупить, если наступает мозговой вакуум, освобождающий от дельных мыслей. Никотин возвращает способность анализировать, сопоставлять факты, находить решения и приходить к новым, тоже решаемым, тупикам. Но в последнее время и это не помогает от слова совсем. Джордж создал себе привычку таскаться с ним в курилку, так же загадочно смотря вдаль, морщась, если порывы ветра направляли дым в его сторону. Клэй вообще не тупой. Один из лучших детективов департамента, знаменит в своих кругах, потому что совершенно невообразимыми способами ловил и ловит преступников, используя какие-то свои, непонятные другим, методы. Не прописанные в учебниках по криминалистике. И при этом, логики в действиях Джорджа, он не может обнаружить никакой. Шатен ненавидит сигареты: — Ты знаешь, какие бактерии там водятся? Их не убивают высокие температуры. Буквально вдыхаешь микро-глистов, — он морщится, с отвращением уворачиваясь от дыма. — Мне как-то срать, — спокойно отвечает Дрим, продолжая разглядывать вид: ничего примечательного. Он ненавидит их настолько сильно, что каждый раз зажимает себе нос, если появляется риск вдохнуть хоть чуть-чуть. Но при этом каждый раз стоит с ним на грязнющем балконе, который, к слову, тоже ненавидит. И у Клэя совершенно отключается возможность соображать. Все внимание сосредотачивается на том, как Джордж морщит лоб, закрывает нос, кашляет, как Джордж пачкается. — Почему ты не закуриваешь? — как-то раз спрашивает шатен, растопыривая пальцы в перчатках, чтобы лучше их поправить. Он все равно не рискует коснуться засранного бортика балкона. Клэй со странным удовлетворением наблюдает за тем, как морщинки на лбу Джорджа разглаживаются, когда он вдыхает чистый уличный воздух. — Не знаю, — врет он, прикрывая глаза и слишком странно улыбаясь. — Как-то не хочется.---
У Джорджа 4 пары перчаток. На смену. Кто-то из коллег подарил ему пятую, черную, даже неплохого качества, но мужчина отказался от презента, аргументируя все той же причиной. — Не видно грязи. На Клэе ее тоже, в общем-то, не видно. Но это не значит, что ее нет.---
Ему нельзя было так делать. Он должен был войти, холодно сверкнуть глазами, жутко распрямить плечи, демонстрируя внушительное телосложение. Припугнуть, надавить. Но какой же этот ушлепок был раздражающим. Конечно, его не уволят за то, что он избил какого-то там отморозка. Однако, выговор будет обеспечен. Может быть даже с вычетом из зарплаты. Неплохим таким, потому что начальству нравятся только девочки с упругими задницами. А Клэй без задницы и вообще не девочка. Впрочем, ничего нового. Он захотел ударить — он ударил. Не то чтобы он жалеет о чем-нибудь, разве что за деньги будет обидно. Новость быстро распространяется по участку, и Клэй начинает понимать, почему Джордж так презирает сплетников. Каждый, даже те, кто стопроцентно поступили бы таким же образом, считают своим долгом посмотреть на него с лютейшим осуждением во взгляде. И не сказать, что думают, как сделал бы Клэй. Может быть, даже плюнул бы в лицо, если бы считал нужным. Не-е-е-т, им хватает смелости только смотреть. Ник подходит, примирительно поглаживая его по плечу: — Чувак, я сделал бы также. — Я не сомневаюсь, — бурчит Дрим, скидывая его руку. — Этот на месте? — речь о главе департамента. — Не, еще не приперся, — беззлобно отвечает друг, собираясь уходить. — Посмотрим, что будет. Следующим подходит Джордж, совершенно бесстрашно лавируя между людьми, спешащими на обед. Общая комната практически пустеет, остаются лишь несколько сотрудников, занятых своими делами. Дрим чувствует его сверлящий взгляд, когда поднимает на него голову, развалившись на своем стуле. Шатен молчит, со странным выражением наблюдая за ним сверху. Тишина давит, и он не выдерживает: — Ну? Ты пришел на меня осуждающе попялиться? — Клэй скалится, хмыкая. — Не, просто не ожидал от тебя ничего подобного, — совершенно спокойно отвечает Джордж, как-то виновато улыбаясь. Че. — Почему? — Дрим искренне обескуражен, он дергается на стуле, практически сваливаясь с него. — Что? — Ты всегда такой сдержанный, — продолжает шатен, поднимая взгляд куда-то Дриму за спину, никак не реагируя на неуклюжую позу последнего. — Не думал, что ты можешь так сорваться на какого-то нарика, — он подчеркивает последнее слово ироничной интонацией, чтобы еще больше показать глупость поступка. — Ну, правда. Последние работники выходят из комнаты, с подозрением косясь на развалившегося Дрима, про себя хихикая. Знают, как Джордж любит отчитывать людей. Но не знают, что с Дримом это не работает от слова совсем, потому что недостаточно слов, чтобы разобраться с хаосом. Клэй пожимает плечами, морщась от несильной боли, которая их затрагивает — потянул руку, намыливая отморозку рожу. От Джорджа не ускользает это выражение. По правде говоря, от него ничего не ускользает: — Покажи руку. Парень колеблется, прежде чем неуверенно протянуть вперед свою конечность, выдыхая воздух, чтобы не морщиться. В целом, рука выглядит здоровой. Небольшое растяжение и разбитые костяшки пальцев, которые он старательно скрывает, как ребенок, выставляя напоказ нетронутую ладонь. — Переверни, — Клэй повинуется, все-таки демонстрируя разодранные костяшки. И он ожидает чего угодно. Ну, правда, всего. Выговора. Одного из тех, которые Джордж так любит устраивать даже Нику, невзирая на то, что его шлют в пешее эротическое при малейшей попытке читать нравоучения. Глубокого вздоха, которым он всегда сопровождает свое разочарование. Ну, или хотя бы злобного взгляда. Да даже тупой шутки, над которой Дрим все равно посмеется. Но этого не происходит. Нет, конечно, Джордж вздыхает. И, конечно, он на него смотрит. А потом просто протягивает руки в белоснежных перчатках, чтобы бережно обернуть их вокруг его окровавленной и слегка ноющей. Дрима прошибает разрядом чего-то сильнее, чем электричество, когда он даже не может шипеть от боли, потому что- На этот раз замшевые перчатки пачкаются его кровью. Яркие полосы вырисовываются на них, Клэй дергается, создавая еще больше грязи, еще больше беспорядка. Портя. — Ч-что ты делаешь? — он запинается, не в силах оторвать взгляд от сплетенных рук, пока Джордж не отстраняется, чтобы, боже- Стянуть перчатки. Это второй раз, когда Дрим видит эти бледные, уязвимые, чистые руки. И прямо сейчас они тянутся к его. Кровавой, исцарапанной, испачканной об другого человека. Отвратительной. — Стой, Джордж, ты испачкаешься, — Клэй хрипит, максимально резко отклоняясь назад, практически падая со стула, хватаясь руками за край стола, шипя. — Но я хочу. Что. Он не может допустить подобного. Клэй вскакивает, быстрыми шагами обходя Джорджа,---
Он все еще наклоняется над раковиной в бессильной панике, когда в туалет кто-то осторожно заглядывает, прежде чем войти. Клэй даже не поднимает голову. Легкое прикосновение к его плечу заставляет вздрогнуть, он медленно оборачивается, чтобы столкнуться лицом к лицу с Джорджем. Карие глаза с беспокойством разглядывают его, воистину, несчастное выражение лица, прежде чем Клэй крупно вздрагивает, пятясь обратно к раковине. Бежать некуда, он сталкивается с белой керамикой, вжимаясь в нее максимально возможным образом. Обхватывая пальцами краешек; мысленно успокаивая себя этим движением. Шатен с м о т р и т на него слишком серьезно, слишком по-взрослому, когда протягивает обе руки, чтобы заключить его в клетку между ними, упираясь в холодную раковину. Сердце захлебывается, что-то несвязно бормочет, но это нельзя связать в мысли или хотя бы простые предложения. Ничего не соображает. Джордж прижимается к нему слишком близко, не оставляя никакого пространства для воздуха. Клэй задыхается, жмурится от искристой дрожи, которая пробегает по его рукам, когда ладони шатена их нащупывают, аккуратно сжимают, проводят по ним пальцами; Дрим практически воет, вдыхая, отчего-то ставший огненным, воздух. — Отпусти, — хрипит, так и не прокашлявшись, практически теряя силы стоять на ногах. Он не знает, что хуже: если бы Джордж отчитал его перед всем отделом, унизив за каждый проступок, либо же то, что сотрясает его тело сейчас. Под влиянием все того же Джорджа. Шатен медленно перебирает пальцами, бархатно проводя по коже, посылая волны мурашек там, где его руки останавливаются, будто бы дразня; с каждым движением он пробирается все выше, закатывает рукава рубашки парня, гладит локти, рисуя на них неизвестные узоры; Клэй выдыхает, еще сильнее вжимаясь в раковину, практически на нее залезая. Рваные вздохи вырываются из его горла, когда Джордж невесомо проводит по плечу, нежно создавая пальцами десятки безумно приятных линий одновременно, заставляя Дрима задрожать всем телом, обессиленно склонившись и ткнувшись головой в чужие ключицы. Прикосновения к Джорджу всегда нетипичны. Выбивают из колеи, выбрасывают куда-то за грань объективной реальности, отключают рассудок. Клэй привык, что это должно чувствоваться кислотой на кончиках пальцев, горечью на языке, похотью в животе. Но ничего такого совсем не происходит и это пугает, почти ужасает. Первая реакция на неизвестное — страх. Не знаешь, как реагировать, и настороженно изучаешь, борясь с учащенным сердцебиением и внутренним предупреждением о возможной угрозе. И это абсолютно нормально, так и должно быть, это инстинкты. Примитивные желания. И это должно чувствоваться солью в горле, разъедающей при контакте со слюной; должно быть сомнительным удовольствием, потому что не каждый выброс адреналина приятен. Но Клэй ощущает вокруг себя блаженство и не может себе позволить. Потому что ему, грязному, легко к этому привыкнуть. И очень легко испачкать другого. Раз плюнуть, в прямом и переносном. Только вот стать чистым снова, когда познаешь что-то грязное, что-то запретное, что-то приятнее, чем взгляд, может стать совершенно невозможным. — СтОй, — голос дрожит, звучит неестественно, чувствуются почти изможденные нотки; шатен останавливается, убирая руки, проводя ими путь обратно до кистей: плечи-локти-предплечья-запястья. — ПоЧеМУ ты Не БоИшЬсЯ мЕнЯ? Джордж замирает, в последний раз сжимая его холодные руки в своих, теплых. По ощущениям все еще чистых. — Не знаю, я… — он шепчет, и кажется таким же потерянным, как и сам Дрим. — Ты другой. Не могу. Клэй беспорядочно вбирает в грудь побольше воздуха и сразу же его выдыхает, пытаясь успокоить натянутые нервы, прежде чем Джордж отстраняется и, слегка мешкаясь, бесшумно покидает туалет. Он, честное слово, пытается отдышаться. Вдох. Выдох. Все такое. Но новая волна паники захлестывает его, когда он замечает пластырь на израненных костяшках. И следы кровавых отпечатков пальцев на раковине. Слишком маленьких, чтобы они принадлежали ему.---
— Скажи мне что-нибудь хорошее, — ошарашивает его Джордж неделю спустя, когда они выбирают чипсы в супермаркете. Клэй замирает с шуршащим пакетом в руках: — В смысле? — Ну, — шатен сверлит его взглядом, — скажи мне что-нибудь хорошее. Он задумывается. В голове проносятся события, шутки, дни, но когда Клэй открывает рот, чтобы рассказать об этом, почему-то получается тихое: — У тебя красивые глаза. Внутри как-то странно щекочет, когда он продолжает: — Ну, правда. Джордж почему-то удивляется. Клэй почему-то тоже.---
Джордж покупает ему---
Это дрянной корпоратив, кажется, по случаю закрытия очередного висяка и выдачи премий лучшим сотрудникам. Не то чтобы Дрим входит в их число, но напивается он так, как будто бы выиграл в лотерее не меньше миллиона долларов. В голове непривычно пусто, нет никаких забот, мыслей, даже переживаний — совсем ничего. Он нащупывает руками голову, в попытке залезть в нее и вытянуть хоть каплю рассудка, но алкоголь сжирает его почти полностью. Неплохо было бы покурить. Он хватается за желание, потому что оно — единственное, что способно протиснуться сквозь пелену опьянения и дури. Клэй шумно, в своей привычной манере, расталкивает коллег, чтобы протиснуться на балкон. По-хамски, не извиняясь, наступая на ноги, парень вырывается на свежий воздух. Слишком медлительно шарит по карманам в поисках сигарет и зажигалки: нащупывает пачку, украденную со стола какого-то приятеля, достает. Зажигалку обнаружить не удается. Стон разочарования вырывается из его рта, когда он в четвертый раз ощупывает каждый карман, злобно хлопая по ним, в попытке удостовериться. Пусто.---
Он тратит двадцать минут, чтобы замазать ноющий, прогрызающий кожу, засос. Цитата: — Наш внутренний устав запрещает демонстрировать подобные результаты любви, Детектив Дрим. Только его начальнику могло прийти в голову назвать засос «результатом любви». Когда люди молодые, они познают друг друга, свои тела, чувства — через звериную страсть. Животные инстинкты, направленные на размножение, банальное влечение напичканных гормонами тел — конечно, им кажется, что подходящий термин — любовь. И он сам был таким, да и таким же остался. Взбалмошным, шумным; никогда не думает перед тем, чтобы что-то сделать и сказать: для кого придумали последствия? Вот он, пару месяцев назад, прижимает горячие поцелуи к коже своей бывшей девушки, смеется, когда она легонько пинает его ладонями, отталкивает. И ему хорошо. И Клэю кажется, что это любовь, потому что ему хочется ее обнимать, ему хочется осыпать ее поцелуями; Клэй банально ее хочет. И он думает: хотеть = любить. Желание, чисто животное желание кажется любовью. Тогда он любит половину Твича. Когда люди взрослеют, они научаются не бросаться из крайности в крайность, контролировать временные аддикции; кто-то бросает курить. Они становятся менее шумными, меньше посещают увеселительные мероприятия — страсти, во всех смыслах, меньше. Но Клэй, такой высокий, большой, такой взрослый человек, постоянно лажает. Не обдумывает свои действия, посылает на три буквы всех, кто не согласен с его, даже откровенно ошибочной, но его позицией. Выдыхает сигаретный дым в лицо тем, кто просит его не курить в общественном транспорте. И он должен был повзрослеть, должен был научиться надевать перчатки, когда берет в руки очевидную улику, которая должна быть рассмотрена на предмет зацепок, но он по-тупому смазывает своими жирными пальцами все, что могло бы помочь в расследовании. Клэй все еще подросток. И все еще смотрит на жизнь, на любовь, сквозь яркую призму страсти. Грязную, мутную, дурманящую. Он живет, говорит, думает страстно. Все вокруг так странно преображается, когда он сталкивается с чем-то, что так непохоже на его годами взращенные убеждения, на его желания. И так странно, когда он не достает свои сигареты рядом с Джорджем, хотя тот сказал, что все в порядке. Так странно, когда он дрожит от волнения, боясь того, что его прикосновения к другому — болезненны для последнего. Так странно, когда Клэй в десятый раз за день подходит к кофемашине, (вкус напитков из которой его так раздражает) просто потому, что там стоит Джордж, которому этот кофе нравится. Так странно, когда он замазывает засос не из-за страха перед начальством, а с панической мыслью о том, что Джордж заметит. Так странно, когда он не высказывает свое ненужное мнение о тех, кто проходит мимо него на перекуре, потому что Джордж такое осуждает. И Клэю хочется, чтобы он продолжал на него так влиять. Клэю нравится, когда они рядом, когда их руки, о боже, соприкасаются, даже с преградой в виде белых перчаток. Клэю нравится, когда Джордж на него смотрит из другого конца комнаты. Клэю нравится, как он смеется над его тупыми анекдотами из серии «кто там?». Ему много чего хочется, на самом деле. Но он проглатывает свои желания. Свою похоть, свою страсть — они кажутся такими низменными, такими ничтожными, такими грязными, когда он встречается взглядом с шатеном. Это просто меркнет, исчезает, растворяется, когда они улыбаются друг другу в темном хранилище, кашляя от вдыхаемой пыли. Клэй задыхается от чего-то другого. Между ними всегда была какая-то невысказанность. Что-то намного выше, чем пресловутый разврат, преследующий Дрима на протяжении всей его жизни, витало в воздухе, заставляя задыхаться от этого ощущения. И Клэю хотелось задыхаться. Клэю хотелось этим дышать, пожирать это чувство, потому что оно такое приятное. Такое чистое, опьяняющее. Прозрачное, как речная вода, где ее не затронул бурный и страстный поток, вспенивающий любое вещество. Ему правда очень многого хочется. Однако теперь он предпочитает смотреть.---
Клэй с недоумением разглядывает свои руки; кажется, будто бы миллионы микробов заползают на них, пачкают, очерняют. Он может видеть каждую пылинку, каждую соринку. Списывает на сонный бред, когда идет мыть руки.---
Они коллеги. Их, опять же, ничерта, особенно, не связывает. Так, ерунда, общие интересы. Между ними ничего нет. Нет дружбы, как у него с Ником. Взрывной, вспыльчивой: Клэй готов сделать что угодно ради этого придурка. Даже прикрыть его зад в случае какого-то незаконного промаха. Нет страсти, с которой он сосуществует: липкой, мерзкой, яркой, разрывающей. В общем, нет ничего такого, к чему парень так привык во взаимоотношениях с людьми. Но чувство, что что-то другое, что-то лучше, могло бы быть, отвратительно душит. И, обычно, когда он корит себя за что-то в голове, мозг проецирует бесконечные варианты того, что могло быть на самом-то деле еще хуже, и он, Клэй, конечно же, ни в чем не виноват. Всегда лажает, всегда все портит. Разрушает то, что было с большими трудами воздвигнуто. Предает, унижает. Изменяет, потому что срать хотел. Клэю не чуждо чувство вины. И, честно говоря, ему часто стыдно. Он знает, что поступает неправильно, знает, что причиняет людям боль. И каждый раз, каждый раз его мозг придумывает причину, чтобы его оправдать. Буквально любую, даже чертовски глупую, потому что так проще. Проще не заморачиваться, проще не принимать известную правду о себе. Гораздо лучше выдумать себе прощение, чтобы изнутри не грызло. И мозг, конечно, на это способен. Но сейчас его рвет, хочется выблевать свои внутренности, распороть грудную клетку, выдернуть с треском ребра. Кажется, что чьи-то пальцы аккуратно, нежно, с каким-то трепетом стягивают с него кожу, совершенно не используя необходимых инструментов. Потому что сердце с мозгами несогласно.---
Клэй моет руки четыре раза в день.---
Когда он в понедельник заваливается на работу, чувство, что чего-то не хватает, нарастает с каждой минутой, проведенной на рабочем месте. Клэй все так же выполняет рутинные действия, пишет тупые отчеты, собачится с Ником, пишет тупые отчеты, пьет кофе; по нескольку раз спускается в спортзал, чтобы злобно посмотреть на занимающихся, и гордо ворча, свалить к своему столу, чтобы вновь писать тупые отчеты. Работать, в общем-то, не получается от слова совсем. Засос неприятно зудит, будто бы укус назойливого комара во время влажной и мрачной погоды. Рука постоянно тянется его почесать, но Клэй раздраженно ее отдергивает. Глаза то и дело отрываются от белых, отвратительно-белых листов, в поисках знакомого островка стабильности, в поисках спокойного, ободряющего взгляда. Дрим постоянно отвлекается, вскакивает с места, отчаянно избегая курилки, ловя на себе непонимающие взгляды коллег — плевать, что думают. Как будто бы это его когда-нибудь волновало? Нет. Что-то беспокойно ноет внутри, закручиваясь во множественные узлы. Клэй отчаянно ищет чужой взгляд. Бегает глазами по темным макушкам коллег; без особой необходимости забегает в хранилище; минутами стоит возле кофемашины, то и дело оглядываясь. Нытье в груди становится практически невыносимым, когда он выходит поздним вечером из участка, так ни разу его не увидев. Мужчина оглядывается каждую секунду, пока направляется к парковке. Скутера нет. Джордж больше не смотрит.---
Клэй смывает грязь в шестой раз.---
Клэй срывается на Ника, Ники, Дэрилла. Кажется, в их отделе нет человека, на которого он не успел бы наорать. Достается и противно-искусственной блонди, лицо которой он уже прекрасно может видеть, но совершенно не хочет. Кофемашина ломается, когда до него доходит очередь, за что заслуженно получает кулаком в экран. Удар получается глухим, несильным, но в помещении воцаряется гробовая тишина. На Клэя смотрят все.---
Восемь.---
Клэй хватается за каждое дело, которое ему предлагают. Впервые за год у него такое рвение к работе, даже это блядское начальство оценило. Ник на него с подозрением поглядывает с соседнего стола, но Дрим состраивает фирменную ухмылку и друг заметно успокаивается, подходя чуть ближе и похлопывая по плечу: излюбленный жест поддержки, никак на самом деле не помогающий. — Ты так усердно работаешь, какого черта? — друг смеется, и Клэй кривит губы еще шире. — Рано или поздно надо было браться за голову, — по тупойблядскойсраной привычке, он поворачивает голову в ту сторону, где всегда на него с м о т р е л и. Что-то падает в животе, когда он натыкается на бледную стену. — Верно-верно, — Ник одобряет, возвращаясь на свое место, — nолько не загоняй себя, а то ты умеешь. — Не буду, — Клэй врет. Конечно, он всегда врет. Он уже себя загнал, как животное.---
Пальцы у Джорджа чаще всего теплые. Не горячие, не холодные, а именно идеально-теплые. Он касается мягко, осторожно; Клэю всегда в этом хотелось видеть призрачный намек на нежность, которую он сам всегда вкладывал в свои прикосновения. И осознанно, и неосознанно. Неоднозначно, в общем. То, как Джордж на него смотрел, ощущалось как бережное объятие, похожее на то, в котором они путались в пыльном хранилище, поглощенные грязью и тусклыми лампами. Медленно, как всегда, он оглядывал его снизу вверх, хмурился, после чего лицо расслаблялось, и он почти ласково улыбался. Клэй не видел, чтобы он смотрел так на кого-то еще. Клэй не видел, чтобы он прикасался к кому-нибудь другому. Клэй не видел, чтобы он малиново улыбался другим людям. В голове вновь всплывает жар, который мгновенно окропляет его тело, когда Джордж утыкается ему в грудь, рвано выдыхая. Парень пытается представить, как шатен приникает и забавно пыхтит в ответ на прикосновения кого-то там еще. Жмется к другому человеку. Смеется и улыбается чужим словам. Это почти больно. Засос почти сошел. Воспоминания мучают, давят, загрызают; Клэй сутулится, почти бежит мимо сраного балкона, с которого на него поглядывает пара любопытных глаз. — Эй! Долговязый! Обращение вынуждает замереть и обернуться. Из курилки высовывается чья-то башка; он не может разглядеть, чья именно. Может, кто-то, с кем он общался раньше. — Че? — Клэй даже не огрызается, забив на правдивую кличку. — Давай к нам! Давно не зависали, — это звучит как-то по-детски, он морщится. — Сори, не хочу, — «долговязый» поворачивается спиной, уже готовый свалить. Его снова останавливают. — Почему? Клэй зависает. Вопрос ставит в странный тупик, при этом заслоняя выход. В голове вращаются различные шестеренки, в поисках решения, в поисках ответа на задачу. Почему он не хочет. Почему. Какого черта? — Я больше не курю, — он уходит быстрее, чем когда-либо. И, кажется, даже не врет.---
Между ними больше ничего нет. Но окунаясь в воспоминания, захлебываясь в чувстве вины за свою ошибку, Клэю кажется: что-то было. Может быть невысказанное, парящее в воздухе. Пускай пыльном, пускай грязном, только вот дышали они им вдвоем. И вместе задыхались, вместе боялись того, что будет, если кто-то из них остановиться, чтобы обдумать каждое действие, каждое молчаливое прикосновение. Их тянуло, Клэя тянуло. И зная, что такое желание, он старательно оберегал от этого Джорджа. Не ясно, получилось ли. Уже не имеет значения. Клэй, безусловно, грязный. Может быть, он стал чуть чище.---
Они сталкиваются случайно. Как всегда. Жизнь, в общем-то, череда случайностей. Жестоких и не очень. Джордж был невидимым все это время. Они работают в одном здании, в одном отделе, в одной комнате,---
Клэй смывает боль в раковину, когда моет руки в десятый раз.---
Они обычно о таком не говорят. Это входит в список их тем, разве что, в поддатом состоянии. Но сейчас Клэй абсолютно трезв, когда вертит дешевую сигарету между пальцев, так и не решаясь ее зажечь. — Ник, — он не может оторвать взгляда от грязи, застрявшей в его руках вместе с сигаретой. — Николас. — Чего? — друг поднимает голову. — Что такое любовь? — Клэй не может перестать смотреть на свои пальцы. Он ждет, что Ник будет его высмеивать, отбросит эту тему куда-нибудь нахер, отмахнется. Что ж, друг этого не делает. — Не знаю. Я много думал об этом, на самом-то деле. — И к какому выводу ты пришел? — Жертвенная хуйня. И очень неоднозначная. Постоянно нужно идти против себя, каких-то своих привычек, — Ник вздыхает. — Так в чем же смысл тогда? — Смысл в том, что если ты любишь — ты хочешь против этого идти. И тебе совершенно все равно, какие у этого дерьма будут последствия. — Разве не нужно прислушиваться к себе? — Нужно. Просто степень вседозволенности значительно выше по сравнению с обычной симпатией. Терпения больше, ты все прощаешь, раздвигаешь свои границы, открываешься. Все такое. Ник продолжает: — Вот почему так много нездоровых отношений, как сейчас принято их называть. Люди не просто влюбляются, они любят, слишком многое позволяют, а потом не могут закрыть двери, которые сами же открыли. Потому что сложно, страшно: а вдруг станет лучше; вдруг, если я закрою — больше не смогу открыть; вдруг — это правильно? — Получается, когда человек идет на жертвы ради другого, это — любовь? И так и должно быть? Неужели нельзя без этого? Друг пожимает плечами: — Подразумевалось, что это необязательный аспект. Но всегда придется вставать перед выбором, чтобы сохранить отношения. И тогда уже раскроется полнота твоих чувств. — В смысле? — Ну, будешь ли ты готов пойти против своих убеждений ради другого человека. Неважно, ошибочны они или нет. Сама суть в том: пойдешь или нет. Проглотишь ли желания, вовремя промолчишь, что-то сделаешь или не сделаешь. — Вспомни, как мы реагируем на просьбы посторонних людей. Раздражаемся, ворчим, ты вот огрызаешься, — Клэй хмыкает, услышав сравнение. — Мы их недостаточно любим. Исполняем, потому что так надо, а не потому что хотим. — А когда у тебя к человеку чувства: ты готов практически на все, в рамках разумного, конечно. Иначе уже одержимость какая-то получается. — Даже… — Клэй пытается сформулировать внятную мысль, пока слова пробегают мимо, не давая их схватить и поставить в ровный строй предложения. — Даже если ты чего-то панически боишься? Высоты там, пауков. Всего такого… Ник прищуривается, отворачиваясь: — Да. Это все не имеет значения. Несравнимо с этим чувством. Страхи кажутся ничтожно маленькими, когда рядом нужный человек, чтобы их преодолеть. Чел, ты вообще влюблялся? Звучишь как школьник у психолога. — Нет, я никогда не влюблялся, — сарказм сочится из его ответа, капая на воротник рубашки, прожигая ее. — За 21 год — ни разу. Я просто… Просто не задумывался о чем-то подобном. Ник ничего не отвечает, продолжая смотреть куда-то в сторону. Клэй все так же вертит сигарету меж пальцев, сжимая и разжимая ее; практически ломая пополам. Нервяк. — А что делать, если ты, ну, вроде бы все делал правильно, наверное… Но по итогу все полу- — Получилось совсем не так, как хотелось? Не знаю, все мы ошибаемся. Они долго молчат. Клэй ковыряет ногтями фильтр сигареты, никаких разрушающих целей не преследуя. Ник тупо смотрит в пол, о чем-то усердно думая. Настолько усердно, что кажется, будто бы Дрим может услышать его мысли. — Знаешь, немного не в тему, — говорит друг, снова к нему поворачиваясь. — Мы с тобой уже очень давно знакомы, и я хочу, чтобы ты понял одну важную вещь. — Ну? — Иногда нужно просто принять, что какие-то люди могут быть только в твоем сердце. Но никак не в жизни. — К чему ты это? — Да так, — Ник поднимается, потягиваясь, — на заметку. Сигарета выскальзывает из рук, он даже не пытается ее удержать. Клэй позволяет себе медленно схватиться за голову, направляя пальцы к вискам; с силой надавливает. Неприятно. Неприятно. Неприятно. Совсем как тогда, на выходе из департамента, в злополучный день корпоратива.---
Клэй моет руки по пятнадцать раз в день.---
Что ты сделал, Клэй? Что ты наделал? Что же ты наделал. Грязь душит, когда он намыливает руки.---
Обычно он всегда опаздывает. Ему уже даже не выписывают выговоры за это: выполняет работу и ладно. Главное, что приходит. Но сегодня он подозрительно хорошо выспался и приперся вовремя. Предвкушение того, как вытянется лицо Ника, когда он увидит его на своем месте раньше, чем обычно, неуклонно растет в животе — Клэя распирает от гордости за себя. Парень почти вприпрыжку вбегает в здание, на проходной приветливо скалясь охране, с удивлением оглядывающей его счастливую фигуру. Сейчас еще очень тихо, немногие из коллег пришли так рано, разве что те, кто в конце прошлого дня не смогли что-то доделать, и сидят, ворчат над бумагами. Люди говорят приглушенно, боясь разрушить атмосферу сонного участка, приблизив начало рабочего дня. Клэй никогда не подслушивает чужие разговоры. Не в его это характере. Не научен он так. Но что-то в нем останавливается, когда он, приближаясь к раздвижным дверям, всем своим существом замирает, услышав знакомые голоса. Кажется, будто бы сбрасывают с небоскреба. Кофемашина стоит практически напротив дверей, и, если они закрыты неплотно, можно увидеть, что происходит в рабочем помещении. Ник стоит рядом с невысокой фигурой, деловито попивая кофе из пластикового стаканчика. Маленький человек рядом с ним аккуратно протирает что-то в своих руках, прежде чем нагнуться к кофемашине; очевидно, за порцией кофе. — Ты не боишься испачкаться? — интересуется Ник, с любопытством наблюдая за манипуляциями мужчины. — Нет, — он отвечает тихо, почти неслышно, все еще склонившись над кофемашиной, но этого достаточно, чтобы сердце Клэя приостановилось. — Почему? — Ник, как обычно, задает тупые вопросы, продолжая прихлебывать кофе. Невысокий мужчина замирает, прежде чем отклоняется от машины и слегка выпрямляется. Мимо Клэя проходят несколько коллег, с улыбками приветствуя его, но он даже не замечает. Раздвижные двери приоткрываются, впуская сотрудников, они так же здороваются с Ником, заставляя его повернуться к ним, глупо улыбнувшись. Низкий мужчина тоже оборачивается, улыбаясь одними уголками губ, в качестве приветствия. — Ну так? — Ник повторяет свой вопрос, делая особенно большой и громкий глоток. — А… — Джордж скользит взглядом по коллегам, оглядывает комнату, прежде чем обратить внимание на распахнутые двери. Он замирает, странно съеживается, судорожно сглатывает, но при этом… Джордж с м о т р и т. И тише, чем обычно, без язвительности в голосе, без глупых насмешек и иронии, без фу-ты ну-ты, совсем как тогда, в его квартире, слишком интимно, космически отвечает: — Просто… Взгляд детектива падает ниже, чуть ниже, к аккуратным,Конец первой части.
Примечания:
Моя Группа Вконтакте. Здесь я публикую все спойлеры, рисунки, свои мысли и в целом уведомляю о выходе глав всех тех, кому посчастливилось подписаться до локдауна: https://vk.com/hiv_positive
Хороший паблик моей подписчицы, здесь она изредка рисует, но чаще всего просто молчит. До слез, если честно: https://vk.com/zlinzlinzlinzlin
Все актуальные арты по БСЖ:
Арт к первой части: https://vk.com/hiv_positive?w=wall-206723408_3722
Арт к пятой главе второй части: https://vk.com/wall-206723408_3706
Джордж от зипи: https://vk.com/hiv_positive?w=wall-206723408_3789
Обложка: https://vk.com/wall-206723408_3421
Чиби-версии: https://vk.com/hiv_positive?w=wall-206723408_3413
Джордж от Zlin:https://vk.com/hiv_positive?w=wall-206723408_2695
Кхм от зипи: https://vk.com/hiv_positive?w=wall-206723408_3822
Милашный Дрим: https://vk.com/hiv_positive?w=wall-206723408_3888
Милашный Джордж: https://vk.com/hiv_positive?w=wall-206723408_3843
