Бойтесь своих желаний

Он живет просто: Дом-работа. Работа-дом. Супермаркет. Дом. Работа. Ремонт скутера. Дом. До работы на автобусе — скутер в ремонте. Он живет просто, и это очень удобно. Незатейливость, минимализм в деталях — дышать легче. Никаких лишних мыслей, лишних телодвижений и мероприятий по выходным. Упорядочено, спокойно, хорошо. Нет. Нормально. У таких понятий нету четкого разделения на положительные или отрицательные стороны. Словно диффузия двух оттенков на палитре достигла финального, четкого аккорда. Мелодия сложилась, записана в нотах — такая, какая есть. И не попишешь. Не исправишь, лишь сфальшивишь. Можно лишь нормально. Можно лишь домой на автобусе — скутер в ремонте.

---

Прохладная вода хорошо успокаивает нервы. Охлаждает теплые руки, приводит мысли в порядок: получается трезво рассуждать. Все как-то спокойно возвращается на свои места. Липкость куда-то понемногу пропадает, сменяясь приятным чувством облегчения. Джордж неспеша намыливает пальцы, с подозрением поглядывая в собственное отражение: зеркало его искажает. Брызнувшие капли стремительно съезжают по вертикальной поверхности, портят картинку: кажется, что его лицо чем-то испачкали. Прикасается — сухое. Взгляд на отражение — мокрое. Щеки горят. Джордж аккуратно дотрагивается до лба тыльной стороной ладони и хмурится: заболел, что ли? Странное чувство. Кожа почти плавится, одно нажатие способно достать до черепной коробки. Смазать телесную оболочку, оторвать сосуды и смыть в слив белоснежной керамики. Остается лишь закрыть кран. Он часто сюда захаживает. Не запирается, но просто стоит напротив своего отражения. На минуту, на две — побыть в тишине. Закрыть глаза на работу до обеденного перерыва и булок в столовой. Замкнутые пространства дают некое чувство умиротворенности. У каждого — свое. Кому-то нравится проводить ленивые минуты на кухне, пока готовится завтрак. Для кого-то собственная комната — лучшее укрытие от навалившихся мыслей. Наедине с собой куда проще разобраться. Многие находят утешение на балконах. Выкраивают минутку, чтобы перекурить или застыть напротив приоткрытого окна. Смотрят туда, на улицу, на окружающую жизнь, и пытаются запомнить случайного прохожего со странным пакетом. Запоминают только пакет. А Джорджу нравятся ванные. Чистые, вылизанные, с запахом едких моющих средств и дешевым мылом для рук — такое ядреное, что кожа слезает после нескольких применений. Так немного легче. Создается ощущение, что он у себя дома. В месте без воспоминаний. В безопасности, ключ от которой моментами прожигает карман: хочется его достать. Повертеть в руках и отработанным движением запихнуть себе в сердце. Чтобы никто не добрался. Щеки горят. Немного красные, скорее даже розовые, чужие на его бледном лице. Что-то выражают. Джордж не может понять. Лоб горит. Так непривычно, как будто кто-то его хорошенько стукнул. Лицо сухое, а отражение мокрое. Какое-то печальное, что ли. Нет. Обыкновенное. Совсем обычное- Дверь резко распахивается, и крупная фигура быстрыми шагами нарушает спокойную тишину стерильного пространства: Джордж бросает смазанный взгляд на зеркало. Гаснет свет. Иногда гаснет свет. На мгновение. Ничтожную секунду, пока комната не погрузится во тьму и обратно, к электрической стабильности. До еще одной хаотичной вспышки. Фигура в отражении не двигается. Замерла, столкнувшись с минутным помутнением пространства. Джордж тянется к открытому крану и делает шаг вперед к раковине; приходится опереться на керамику. Почему-то от отражения не получается отвести взгляд. Что-то тянет. Что-то его держит, и шатен не может сопротивляться. Мужчина в отражении медленно сдвигается и поворачивает голову. Тоже впечатывается, почти вмазывается в зеркало, только теперь замирает уже Джордж. Дергает. Темные. Почти болотные, зеленые глаза смотрят на него из искаженного отражения. Загорелое, веснушчатое лицо, светлые волосы — на контрастах. Бледный, с горящими щеками, Джордж. Загорелый, с холодными глазами, Дрим. В замкнутом пространстве. В замкнутом, химозном, душащем воспоминаниями, пространстве. Джордж приходит сюда подышать. Он так старательно избегал этого момента, сосредотачиваясь на работе, на чистоте, на чем угодно, кроме чужих глаз… Что сейчас, когда он наконец-таки решается на быстрое оценивание обстановки напротив себя, это опрометчивое решение больно бьет его в живот. Внутренности заворачиваются в горящий, испепеляющий узел, истошно вопящий: «отвернись». Но Джордж не отворачивается. Джордж жадно, почти по-мазохистки, с м о т р и т. А отражение с м о т р и т в ответ. Прикусывает губы, хотя нет нужды. Странно прищуривает глаза, пряча что-то за густыми ресницами. И дышит. Громко, с придыхом, как после отвратительно долгого бега. Как после отвратительно долгого прикосновения к отвратительному человеку. Стоит за спиной и зловеще сверкает зелеными глазами. Смотрит, молчит и не прикасается. Пока в ванной на мгновение, на секунду, на минуту гаснет свет. Иногда. Когда их взгляды опрометчиво встречаются. И это странно-волнующе. Странно-дико. Странно, неприятно; Джордж кривится. Джордж смотрит, смотрит, не отводит взгляда, и внутри на минуту гаснет свет. Потому что зеркала помнят отражения. Потому что он помнит. Дрим моргает и молча выходит из комнаты. Шатен натягивает мягкие, привычные перчатки.

---

Иногда их взгляды пересекаются. Всего на мгновение. Ничтожную секунду, прежде чем Джордж поспешно опустит глаза и отвернется куда-нибудь в сторону. Обратит свое внимание на что-нибудь более важное. Пойдет за булками в столовую. Он всегда держит лицо. Не позволяет эмоциям переливаться через край даже на осознанном уровне. Даже у себя в животе: там ничего быть не может. Там так пусто, что постоянно хочется есть. Соленое, кислое, острое, сладкое, горькое — пять вкусов, пять возможностей заменить настоящие эмоции. Почувствовать маленький призрак удовольствия среди унылой рутины полицейского департамента. Набивает желудок мучным, пока не появляется стремное желание выблевать съеденное в унитаз. Еда никогда не казалась чем-то грязным. Прикасаться к ней без перчаток не получается. В принципе, спокойно жить без перчаток не получается. Вокруг столько внешних раздражителей, столько всего, что способно вывести из равновесия. Заставить что-нибудь почувствовать. Будь то радость, грусть, гордыня или похоть. Примитивная похоть, с мнением которой не принято считаться. Гораздо удобнее распоряжаться своими чувствами рационально. Захотел — грустный. Захотел — серьезный. Обстановка располагает — веселый. Легко, непринужденно. Словно четко прописанная программа на день: не отклонишься. Обязан следовать плану, весь такой организованный. Просто так капитанами не становятся. Работа в полиции требует определенных личностных качеств. Самодисциплина, рациональность и сильнейшая хладнокровность. Никакой предвзятости: его нельзя разжалобить на допросе. Его нельзя разжалобить, потому что он в перчатках. У него их много: тонкие, толстые, зимние, замшевые, кожаные — каждый экземпляр по-своему ценен, и он чередует их в зависимости от дня недели или погоды за окном. Хотелось сказать, что по настроению, но Джордж не привык следовать внутренней импульсивности. Каждое действие четко просчитано, четко прописано: на работу в 8, с работы в 9. По выходным в магазин за углом. Купить булок и домой, в стерильную безмятежность, которую он изучил до кончиков собственных пальцев. Его квартира не вызывает никаких эмоций: ни положительных, ни отрицательных. Обычные апартаменты, рассчитанные на двух человек, но он живет один. Кухня, совмещенная ванная и спальня, больше похожая на гостиную. Простенькие предметы декора, никаких растений: от них неприятные мушки и земля на поддоне. Искусственные собирают на себе бесконечное множество пыли, поэтому тоже отпадают. Пусто, спокойно, чисто и легко убирается. Приятно проводить мокрой тряпкой по подоконнику, на котором ничего не наставлено. Можно непринужденно взять с одинокого комода связку ключей: всего два. Один от квартиры, второй от почтового ящика. Брелок от скутера в кармане куртки. Неприятно позвякивает, если лезешь что-то достать. Приятно напоминает, что есть что-то в его личной собственности. Квартиру снимает. В полупустых пространствах гораздо легче дышать. Оно не заставлено ненужными вещами, не душит воспоминаниями и всем своим видом выражает полную, почти вакуумную безопасность. Джордж спокойно прикасается к деревянному столу и с завидной легкостью может сдвинуть его в любом желаемом направлении. Джордж спокойно садится на собственную кровать, с любовью обшаривая мягкие простыни. Джордж спокойно вдыхает чистый воздух и медленно стягивает с холодных рук замшевые перчатки: с каждого пальца в отдельности. Тянет, пока не снимет полностью. Шатен снимает перчатки, потому что дома ничего не может почувствовать. Всю старую, еще хозяйскую мебель, он заменял собственноручно. Все вещи принадлежат лишь ему одному. Все воспоминания, которые навеивает чистое пространство: он сам. А себя Джордж грязным не считает. Личностные, спокойные и сизые качества не внушают никаких эмоций. Он — это он. Без полутонов, с четко выстроенной картиной личности: соответствует придуманным стандартам. Работает по стандарту. Живет по чистому, одобренному стандарту. И снимает перчатки — тоже, по стандарту. Как девушка девятнадцатого века: после свадьбы. Джордж знает себя слишком хорошо. Каждую свою родинку, веснушки на носу — он выучил их досконально. Простота линий его сутулого позвоночника, небольшая горбинка на носу — это всегда было с ним. И это ничего не выражает. Простая, безэмоциональная, чистая пустота. Без чувств, без боли и без грязи. Но зато в перчатках. Своеобразный оберег от нежелательных пылинок. От чужих, незнакомых вкусов. От чего-то, что за гранью простой горечи, когда кладешь острый перец на кончик языка. Что-то слаще, чем восточные сладости, от которых ноет в зубах. Что-то незнакомое, чего он еще не касался. До чего он не рискнет дотронуться без распятия за пазухой. Без мягкой, защищающей замши на руках. Иногда их взгляды снова пересекаются. Как тогда, в столовой. Как тогда, в хранилище. Как на синем, пошарпанном диване неизвестного происхождения. Как возле булочной, где он так часто покупает себе пирожные, пытаясь затушить тлеющие эмоции в животе мучным огнетушителем. И каждый раз, когда он ловит зеленый, прожигающий взгляд на своем лице, Джордж невольно смотрит в ответ. На мгновение, на мимолетную секунду — в комнате затухает свет. Пальцы сжимаются в замок; скручиваются в оборонительную позицию. Замшевые перчатки кажутся чужими на его руках, начинают неприятно липнуть к коже. Потому что Джордж знает всего пять вкусов: сладкий, острый, соленый, горький и кислый. Будто бы стеклом по языку. Но когда их взгляды пересекаются, в животе что-то дергается. Что-то так сильно, беспокойно вздрагивает; вещи валятся из рук. Отчеты распадаются на отдельные листы, даже скреплённые несколькими скобами из степлера. Еда не лезет в горло, не глотается. А в голове вспыхивает лишь одна мысль, которую не способен затушить предостерегающий испуг: не смотри. Хотя в глубине, где-то за гранью пяти вкусов, что-то лучше, что-то круче, чем проглоченные эмоции, бьет его не хуже холодной рациональности: но тебе же хочется. — Привет, — шепчет знакомый голос, и время вокруг останавливается. Джордж инстинктивно прижимается к шкафу, возле которого замер. Взгляд безвольно упирается в стремное пятно на стенке — кривая клякса. Хочется содрать. Неизменная, сильная интонация где-то над ним. Где-то вне времени и пространства: лезет под кожу. Тянет за выступающие вены и пытается вырвать их с корнем. Обмотать вокруг шеи и задушить: дыхание на секунду прерывается. Всего на ничтожное мгновение, прежде чем Джордж судорожно вздохнет: нужно за что-нибудь ухватиться. Для какой-никакой поддержки. Он ненавидит такие бесконтрольные позывы. Такие импульсивные, человеческие потребности. Эмоции, за гранью пяти вкусов. Больше, чем горький гнев. Сильнее, чем сладкое счастье. Больнее, чем острая боль. И противнее кислой язвительности, когда хочется прикусить себе язык. Тепло прямо за спиной. Почти вплотную; еще не пересек невидимую грань личного пространства, но воздуха катастрофически не хватает. Что-то его подожгло, превратив в вязкую, тяжелую массу. Не получается вдохнуть и сделать шаг вперед. Осознать, где Джордж вообще сейчас находится. Время стоит, и шатен замирает вместе с ним. Потому что, черт возьми, он знает, чей это голос. Джордж слишком хорошо с ним знаком. Слишком хорошо знает теплые, почти мягкие интонации. Что-то между сладостью и пряностью — сводиииит зубы. Сводит за шиворотом, словно в рубашку завернули увесистый комок льда и резко провели по теплой спине; дергает. Передергивает. — Ты можешь пододвинуться? — шепчут ему в затылок, и волосы на загривке встают дыбом; горячие ладони опускаются на его сжатые и опущенные плечи, снова передергивает. Конечно. Конечно. Конечно. Может быть, ты откроешь рот? — Конечно, — хрипит Джордж и отступает на шаг влево, горячие руки скользят по спине еще мгновение, прежде чем отпустить на лопатках. — Спасибо, — благодарит теплый голос, и кислое волнение ползет по каждому месту, где его касались: хочется пойти вымыться с мылом. Стянуть с себя рубашку вместе с кожей, вместе с мышцами, лишь бы избавиться от чувства неприятного покалывания. Джорджу необходимо смыть с себя прикосновение, но время замерло в его мозгу. Больше не отдает такие нужные сейчас указания. Фигура становится совсем близко и тянет на себя левый верхний ящик; шатен против воли быстро бросает туда взгляд. Большие ладони с длинными пальцами нарочито медленно обхватывает ручку и слегка сжимают; Джорджа снова дергает. По спине ползут кислые мурашки, пританцовывая на местах соприкосновения, собираясь в беспорядочные группы, устраивая самые настоящие оргии. Хочется встряхнуться. Сбросить себя находящую панику, отвести взгляд от теплых рук- Рукава закатаны. До локтей. Не закреплены пуговицами. Свободно задраны одним резким и неряшливым движением- Черт. Взгляд ползет выше, очерчивает мускулистые руки, сильную шею, залезает на лицо. Нижняя челюсть отвисает, Джордж приоткрывает рот и пытается вздохнуть. Фигура наклоняет голову, тянет ящик на себя, мышцы напрягаются; рукав сползает до предплечья- Иногда их взгляды пересекаются. Всего на мгновение. Ничтожную секунду, прежде чем Джордж поспешно опустит глаза и отвернется куда-нибудь в сторону. Обратит свое внимание на что-нибудь более важное. Пойдет за булками в столовую. Но Он нЕ ОтВоРаЧиВАеТСя. Зеленые глаза внимательно изучают его сжавшееся положение. Быстро моргают, пробегаются сверху-вниз, снизу-вверх, на секунду задерживаясь взглядом на перчатках. Дрим смотрит. Грязно. Сходи умойся. — Все в порядке? — мужчина наклоняет голову, замирая. Вопрос сладкий. Сам по себе, в своей изначальной сути — беспокойство. Ноющее, почти задевающее за душу, беспокойство. Снова нытьем по зубам. — Все в порядке, — Джордж тупо повторяет за Дримом, читает по губам и неровно сглатывает. Язык кажется совершенно чужим во рту, словно его туда впихнули и заставили им пользоваться. — Хорошо, — легко соглашается Дрим и почему-то нахмуривается. Брови сдвигаются к переносице, мужчина резко поджимает губы. И вдруг- Дрим хлопает его по плечу. Вот так просто. Вот тАк ПРоСто. Раз хлопок. Два хлопок. Три… хлопок. Попробуй задержать дыхание, когда я дотронусь. Джордж. Непроизвольно. Задерживает. Дыхание. Теплая ладонь сжимается, давит, и по спине пускают разряд. Жестокий, болезненный и очень резкий; Джорджа снова дергает. Дрим усиливает хватку: — Да расслабься, — начинает он, — такой зажатый. Теплые пальцы аккуратно разглаживают складки на его рубашке и по-хозяйски тянутся выше. Так легко, так просто, словно это совсем, совсем ничего не значит. Словно Дриму ничего не стоит просто вот так взять, подойти; словно его просьба «не прикасайся ко мне» никогда не звучала; словно Джордж вообще ничего не значит. Его мнение как будто бы не учитывается, его желания, его перчатки — этого всего не существует. Ничтожные детали, ничтожная информация, ничтожность самой педантичности. Несуществующее личное пространство, пересекаемое ради складки на плече. Может быть, это его способ наладить общение. Через касание. Через непрошеное прикосновение, через беспорядок и сжигающее тепло. Через эмоции, с которыми Джордж не готов столкнуться. Дергает, дрожит — неприятное, соленое чувство: замешательство. — Что ты делаешь? — его голос хрипит. Чем-то острым по стеклу, камнем по нервам; нужно сглотнуть соль на языке. — Поправляю твою рубашку, — невозмутимо отвечает Дрим, и шатен чувствует, как теплый палец на мгновение затрагивает его шею. — Нельзя? Иногда их взгляды пересекались. Так же. На мгновение. На миллисекунду в комнате тушили свет. Иногда Джордж позволял себе смотреть в его глаза. В темное, пустое и страшное болото. Иногда они случайно сталкивались в столовой. Пару раз в архиве. На стоянке. В мужском туалете, пока Джордж судорожно моет руки. Судорожно натягивает перчатки. Судорожно смотрит в зеркало, и его дергает. Чем-то сладким по зубам. Протяжным, зеленым взглядом в отражении: Дрим для чего-то смотрит. А Джордж смотрит в ответ. И гаснет свет, и на секунду задерживает дыхание, и его опять, черт, дергает. — Нельзя, — голос не слушается. Хочется сказать твердо, хочется собрать все мужество в одно слово, но сладкий, соленый, кислый, горький и острый лезут в рот. Сидят на языке и душат своим многообразием. Глушат звонкие звуки, оставляя лишь глухое повиновение. Глухое, бесшумное согласие: мы можем остаться так? ненадолго? Они не могут. — Но она мятая- Какие же его ладони мягкие. Какие же они нежные, какие же они теплые- ГрязноГрЯЗноГрязно. Пеплом по черной плитке. Сердце так быстро стучит. Тоже, наверное, дергается. На игле. СеРдцЕ На ЭмОЦияХ. Кавардак из них — это всегда грязно. Тупое сочетание всех пяти вкусов: сладкий, горький, кислый, соленый, острый — специи прожигают ему пищевод, когда он с силой пытается сглотнуть подступающую тошноту: — Убери руки, — шипит Джордж, и время вокруг них резко, быстро, сдвигается к своей обычной, нормальной протяженности. Джордж выплевывает грубое: — Прекрати, — и злобно хватается за невиновный шкаф. Хочется что-нибудь стукнуть, — Тебя не учили чувству такта? — вопрос глупый сам по себе. Дрим и тактичность? Понятия совершенно разные, не соприкасаются вообще никак. Дрим ломает, Дрим разрушает, Дрим берет все, что хочет и не смотрит на желания окружающих. Решительно, резко, не успеваешь возразить. Остро, больно, но так, как есть. Неряшливо настолько, что Джорджа. Снова. ДеЕеРРгаАЕтт. Дрим ломает, Дрим разрушает, Дрим берет, а еще у него до скрежета теплые руки. Такие горячие, что задыхаешься. Такие мягкие, что вкусы на его языке стираются — это за гранью любых описаний. — А тебя не учили быть поспокойнее? — парирует мужчина, непринужденно наклоняясь за ящиком с бумагами, — Смотри не подорвись от напряжения. — Если я взорвусь, тебя размажет взрывной волной, — бурчит шатен, продолжая смотреть в одну точку на стенке шкафа. Хочется стереть это грязное пятно, хочется сходить умыться, хочется помыть руки с мылом- Хочется намылить кому-нибудь рожу. Хорошенько так надавить на щеки, чтобы высунул язык и протереть его хозяйственным мылом. Заставить переживать и проглотить остатки. Грязно. Как же ему грязно. Дрожь заползает на кончики пальцев; в перчатках иногда очень жарко. А еще, иногда, их взгляды встречаются. Тепло и ледяная безоэмоциональность с миллионом сочетаний на языке, с горечью в горле, сладостью где-то в желудке и кислотой на кончике языка, чтобы проще было язвить. Проще было выплевывать обидные вещи и держаться подальше; кислота прожигает лучше всех. Хорошо добирается до нежной сердцевины и никогда, почти никогда не промахивается. Потому что разъедает насквозь, остается лишь жмурится и хрипеть, пока не загасят щелочью. Зеленая, жаркая неряшливость и темная, почти черная педантичность: — Расчесался бы, — бросает Джордж. — Выглядишь, как побитая собака. Это их первый разговор. И он такой. Язвительный, острый, горький, соленый, кислый и с долей беспокойной сладости: такой букет так просто не смоешь. Эту жесть не вымоешь самыми крутыми шампунями, лучшей зубной пастой: зубы будут ныть еще несколько часов. Хуже любого кариеса или пародонтита, хуже сверла без анестезии. Его тошнит. Его пиздецки тошнит, Джорджа выворачивает, но нужно держать лицо. Нужно держать маску холодного безразличия, потому что он ненавидит хоть что-то чувствовать. Джордж ненавидит эмоции, потому что их нужно переваривать. С ними нужно работать, их нужно приносить к себе домой, в свой чистый, в свой стерильный дом, и закрываться от них в совмещенной, вылизанной ванной. Чтобы они издевательски лезли и лезли, лезли и лезли, пока его не вывернет прямо на пол. Прямо на сияющий пол, въедаясь в белоснежную плитку неприятным воспоминанием. — Иди работай, — шипит он, гипнотизируя кляксу на шкафу, — у тебя секунда. Дрим умеет работать с пространством и временем. Дрим умеет замедлять, Дрим умеет ускорять и останавливать в самые неудобные моменты, чтобы Джорджа точно передернуло и вывернуло наизнанку. — Больше нечего сказать? — усмехается мужчина и хмыкает, — Теряете хватку, Капитан. Ему правда… Не подобрать ничего другого. Никаких выражений, кроме тупого и постыдного злоупотребления своим положением. Грязно, низко и почти ничтожно. Уничижающе. На кончики пальцев приползают мурашки со спины; их тоже дергает. Для целой палитры эмоций это все как-то слишком горько. Проглотить не получается: — Ты не можешь просто уйти? — вздыхает Джордж и устало отворачивается от кляксы. Вяло сглатывает, и что-то бурое прокрадывается к нему на спину, вязко приклеиваясь к позвоночнику, заставляя согнуться еще сильнее, ссутулиться как при ужаснейшем сколиозе, межпозвоночной грыже или нежеланном, чужом прикосновении. — Без вот этого всего, знаешь? Молча. И без сожалений. Ему правда… Немного жаль. В перерывах на работе. В сквере, на соседней лавке. На стоянке, возле скутера. В пыльном архиве, где так страшно дышать. Между полок в супермаркете напротив витрины с булками. Ему до тошноты, до горечи на языке, бывает очень-очень жаль. Тихо, спокойно, внутри, жаль. До согнутых, ссутулившихся плеч, зубной боли и зеленой, почти болотной неряшливости — вся валится из рук. Мысли не складываются, слова не формируются, а Дрим смотрит. Дрим смотрит, подходит и все ломает. Одним лишь своим присутствием. Своим гадким, выворачивающим наизнанку, теплом. — Хочешь, я помогу тебе? — Хочешь, я сломаю тебе шею? Хочешь, я сниму с тебя перчатки? Хочешь, я заставлю тебя что-нибудь почувствовать? Хочешь, Джордж? — Н̷е̷ х̷о̷ч̷у̷. Переживать — это совсем не вкусно. Это горько, кисло и тяжело одновременно, словно к языку привязали увесистую такую гирю для тяжелоатлетов. Ну, так. На разминку. А признаться себе, что он на самом деле переживает, глотает тошноту и эмоции, глотает слова и что-то, черт возьми, на самом деле вот там внутри, вон там в груди, чувствует — намного, намного острее. Немного, но больно. Чуть-чуть. На мгновение, когда их взгляды встречаются. Хаотичный, болотный зеленый, неряшливый зеленый и черная, холодная, бесчувственная педантичность. Люди — они совсем как вкусы. Иногда видишь человека, и кажется, что он кислый. Весь такой нелюдимый, граничит с чем-то горьким. Неприятный, липкий, что ли. Иногда видишь, и в голове мысль: ну он-то точно противный такой. А начинаешь общаться — сладкий. Почти пряный. Приятный человек. А иногда… Иногда пробуешь что-то, а на вкус — грязно. Скрипит песком на зубах, когда прожевываешь. И хочется выплюнуть, а когда выплевываешь: все смотрят с осуждением. Людям почему-то эта грязь нравится. На вид ведь вкусно, правда? А на деле очень и очень грязно. Звучит грубо. А на вкус — грязно. Весь день, в общем-то, достаточно спокойный. Ничего не происходит, никакой суматохи: люди тихо и мирно выполняют свои обязанности. Кто-то шуршит оберточной бумагой в общем коридоре. Видимо, только что из буфета. На фоне приглушенные разговоры: женщины болтают о своем, тихонько хихикая над шутками местного юмориста. И вот вроде бы все хорошо, все очень и очень приятно… А внутри как-то очень кисло. Потому что сожаление — оно кислое. Особенно в этих замшевых перчатках, — думает Джордж. Потому что очень хорошо помнит, каково это: их снять. Потому что знает, что такое чистота. Черная, спокойная и безвкусная. А грязь на то и грязь, чтобы собрать всего да побольше. Засрать, испоганить, испачкать и сломать. Грязь с зелеными, болотными глазами. С теплыми, горячими, мягкими и очень-очень лживыми руками. Стоит привыкнуть — и обожжёшься. Вот это вот все, это: Грязно, горячо и немного, чуть-чуть больно. Иногда, когда их взгляды встречаются. Грязно, горячо и немного, чуть-чуть больно. Иногда внутри что-то дергается. — Ты что-нибудь чувствуешь? — спрашивает себя Джордж, привычным движением натягивая белую перчатку как можно выше. — Ничего, — отвечает себе Джордж и кисло, ядовито лжет. А домой на автобусе — скутер в ремонте.