Бойтесь своих желаний

Дрим ненавидит нотации. Во-первых, это ущемляет его мужское достоинство. Во-вторых, это бьет по самооценке. В-третьих, это абсолютно бесполезно, потому что он в любом случае поступит по-своему. В рамках действующего законодательства, разумеется. В любом случае, сейчас замечание Николаса полностью оправданно, и Дрим частично… Согласен. Да, ебланит. Да, проебывается. Да, лажает. Такой уж он человек, ничего не поделаешь. Люди обычно не меняются, и ему как-то впадлу что-то переделывать в себе. Сделать вид, что исправился — это да. Подстроиться под другого ради собственной выгоды — тоже. Современный способ выжить, когда твое настоящее нутро никому не всралось, даже самому себе. Нормально. Покатит. — Передай мне… Планшет, — просит Дрим, пытаясь отсрочить чтение отчета на как можно больший срок. — Я хотя бы досмотрю запись. Вспомню, в чем там суть. Ник некоторое время пялится в одну точку на столе, как бы «прогружая» реальность вокруг себя, словно программа для рендеринга текстур. Кажется, что мир вокруг него начинает с самых низов, и медленно раскрывает качество вокруг себя, обретая все новые и новые детали. Моргает. — Да, — кивает он, — да, сейчас, — и начинает рыться в бумагах. Дрим использует эту паузу, чтобы забыться.

---

В детстве он ничего не боялся. Воспоминаний осталось слишком мало, чтобы получилось сложить цельную картину из времени, которое он когда-то успел пережить самостоятельно. Такое странное чувство. Дрим есть. Он чувствует свои пальцы, когда сжимает правую руку в кулак. Может провести ими по щеке и ощутить прикосновение. Может на секунду задуматься и вспомнить то, чем занимался неделю назад, месяц, год — в этот же самый день. Но напрячь извилины, погрузиться в глубины памяти и найти там часть того, что он пережил в детстве — уже невозможно. Этого просто нет. Так, словно его самого никогда не существовало. Он не родился двадцать лет назад, а просто появился из ниоткуда. Из вакуума. Уже с целью, с мечтой, с желанием. Было рвение, было стремление, не было страха облажаться. Наверное, потому что тогда Дрим не имел такого багажа из ошибок. Не успел еще столкнуться с тем, как легко он сам может разрушить свои мечты, как просто получается ломать мир вокруг, и как сложно его заново потом отстраивать. Какое-то время приходилось жить в руинах. Отношений, просранных дел, несбывшихся надежд — и потом заново отстраивать. Какое-то время ему все еще хотелось этим заниматься. Сейчас… Он больше не может. И это тоже давит. Давит, что, как и тогда, Дрим ничегошеньки не боится, но больше ни на что как будто бы не способен. Потому что больше ничего не хочется. В моменте, прямо сейчас, он должен взять себя в руки и взяться за дело. Минуту назад у него была цель, но, когда запал пропадает — она больше не имеет смысла. Когда он не смотрит опасности в глаза, Дриму больше не интересно играть с огнем. Ску-ка. Ску-ка. Вряд ли это что-то уникальное. Вряд ли он решит эту проблему, если будет тупо сидеть на месте- Да что; Дрим ловит взглядом свою трясущуюся коленку; что с ним вообще творится? Нервяк. Нервяк; зубы стучат, а пальцы правой сжимают пальцы левой; моргает. Это ему просто кажется. Все пройдет. Все получат по заслугам. Потому что Дриму так хочется. Хочется. Хочется. Когда он прогоняет это слово у себя в голове, смысл теряется.

---

Он сжался в маленький комок из нервов. Забился в угол комнаты, сомкнув руки вокруг рыжей головы. Смотрит в пол, куда-то между ног в мешковатых болотных штанах с камуфляжным рисунком. На записи такой цветокор, что они кажутся почти желтыми. Цвет детской неожиданности. Не смешно. Первая камера транслирует выражение его лица, вторая направлена на пустое кресло напротив и худую спину, третья — в профиль. В глаза бросается очертания вздернутого носа. Губы поджаты. Глаз не видно за тонкими и худыми пальцами с длинными ногтями. Почему-то, именно они привлекают внимание сейчас. Сидит неподвижно. Минута, две — Дрим проматывает, внимательно следя за изображением на экране. Не меняется. Кажется, что заснул. Кажется, что картинка ненадолго зависла, но потом мужчина настороженно поднимает голову, глядя куда-то перед собой. Опускает руки на колени. Морщится. Третья камера. Сжимает кулаки. Возня. Вторая камера. Дверь быстро открывается, и тут же закрывается снова. Он вошел. Со стороны Дрим выглядит устрашающе. Скорее всего, ракурс решает. Может, если бы его снимали откуда-то снизу, эффект был бы не таким жутким. Кажется, высокие люди почти всегда сутулятся. Этот мир построен для карликов, и другого решения просто не найти. Осанка у него всегда была паршивая. — Детектив Клэйтон Тэйкен, — декламирует его собственный унылый голос. — Следователь по вашему делу. Два-два-четыре-четыре-шесть-семь-девять-восемь-три-один-два-семь-два-пять. Верно? Подтвердите. — Подтверждаю. В руках он сжимает черную прямоугольную папку. Проводит правой ладонью по переплету, наклоняет голову набок и тянет руку чуть выше. Ищет заметки — догадывается Дрим из настоящего, для чего-то отзеркаливая свое движение. Протягивает правую руку, наклоняет голову набок, поджимает губы. И наблюдает. Наблюдает за тем, как его фигура использует эту минутную паузу, чтобы приоткрыть папку и заглянуть внутрь. — Подозреваемый Райан Риггс. Идентификационный номер три-три-восемь-один-шесть-пять. Четыре. Подтвердите. — Подтверждаю. — Согласно шестой поправке действующей конституции США вы имеете право хранить молчание. Подтвердите, что услышали меня. — Подтверждаю. — Согласно третьему пункту этой же поправки, вы имеете право на государственную защиту. Подтвердите, если услышали меня. — Подтверждаю. — В случае отказа от адвоката, вы так же имеете право защищаться самостоятельно. Подтвердите. — Подтверждаю. — Суд не примет ваше право на самостоятельную защиту, если вы не имеете высшего или среднего специального образования в сфере юриспруденции. Подтвердите. — Подтверждаю. Дрим заглядывает в папку: — Вы обвиняетесь по четырем пунктам антинаркотического уголовного законодательстве США. А конкретно: статья 44 пункт третий, статья 45 пункт первый, статья 46 пункт четвертый, статья 48 пункт первый, второй. Хранение опиоидов первого типа, незаконное употребление опиоидов первого типа, производство опиоидов первого типа. — Пауза. — Распространение опиоидов и опиатов первого и второго типов. — Пауза. — Подтвердите. — Подтверждаю. — Наш разговор будет записан посредством видеонаблюдения. Подтвердите. — Подтверждаю. — Отлично, — Дрим из прошлого захлопывает папку, — с формальностями покончено, — кивает куда-то в направлении толстого бронированного стекла. — Начать запись. Дрим из настоящего хмыкает. Его клон на записи торопливо отодвигает стул, и как-то нервно садится напротив, чуть-чуть ерзая туда-сюда. Неудобно, видимо. — Вас когда-нибудь арестовывали? — спрашивает он. — Нет. Никогда. Шелест слайдов в папке. Пауза. — Доводилось ли вам бывать в тюрьме? — Нет. Никогда. — У вас есть осужденные или ранее судимые родственники? — Нет. Он вздыхает. Медленно отпускает края папки и бросает быстрый взгляд исподлобья на подозреваемого. Когда Дрим так делает, это почти кричит: «я знаю, что ты мне врешь». — У вас есть ранее судимые родственники? — повторяет его неловкий голос, и странное чувство, заставившее Дрима бросить это занятие ранее, снова возвращается к нему на плечи. И наседает. — Кузены, дяди, кто угодно? Он бегает глазами по его лицу. — Нет. Пауза. Дрим продолжает буравить мужчину взглядом, а после откидывается на спинку стула и хмыкает. — Как же так вышло? — тянет он. — Не понял вопроса. — Как же так вышло, Райан? — Не понял. Снова шелест. С минуту что-то увлеченно разглядывает в папке, а после оглушительно ее захлопывает. Дрим от неожиданности дергается на своем стуле. Дрим из прошлого бросает виноватый взгляд в сторону толстого бронированного стекла, и, черт. Дрим из настоящего прекрасно знает, что это значит… — Отвечайте односложно, пока я не остановлю вас. Подтвердите, если поняли меня. — Подтверждаю. — Что вы чувствуете, когда держите на руках собственного ребенка? Кривая усмешка медленно начинает царапать его губы. Ник перестает шуршать и коротко насвистывает что-то похожее на «мда». Да. Никакой подготовки. Совершенно никакой подготовки. — Не понимаю. — Что вы чувствуете, когда держите на руках собственного ребенка? Райан с минуту молчит. Обдумывает. — Трепет. — Хорошо. — Что вы чувствуете, когда видите кормящую мать? Пауза. Он уточняет. — Мать вашего ребенка, — и смотрит. И наклоняет голову, продолжая следить. Взглядом. — Трепет. — Что вы чувствуете, когда держите за руку человека, которого любите? — Трепет. — У вас есть сердце? Внутри. Райан цепляется руками за выступающий край стола. — Есть. — У вас есть сердце внутри? — Есть. — У вас есть сердце внутри? Рыжий поднимает на Дрима потерянный взгляд. — Есть, — шепчет он. Дрим делает небольшую паузу. — Тогда почему вы убили этих людей? Райан не двигается. — Почему вы убили этих людей? Райан не двигается. — Райан Риггс, почему вы убили этих людей? Райан не двигается. — Я не убивал. — Зачем вы врете? — Я не убивал. — Зачем вы врете, что у вас есть сердце? Внутри. — Я не убивал. — У вас нет сердца. — Я… Не понимаю. Дрим опускает взгляд на черную папку. — Офицер Кристофер Уэбстер утверждает, что вы связаны. — Я не понимаю. — Офицер Кристофер утверждает, что вы ему заплатили, чтобы скостить себе срок. — Я не понимаю. — Офицер Кристофер утверждает, что вы умоляли его замять дело. — Это ложь. — Что вы чувствуете, держа в руках большую сумму денег? Райан молчит. — Трепет? — подсказывает Дрим. Райан молчит. — Что вы чувствуете, когда убиваете других? Трепет? Райан молчит. — Внутри. Там, где у вас нет сердца. Райан молчит. — Ваша дочь мертва. Вы убили ее, Райан? Райан молчит. — Пятнадцать человек мертвы. Вы убили их, Райан? Так же, как и вашу дочь? — Я не убивал. Это был несчастный случай. Это был несчастный случай. — Такой же, как и с вашей дочерью, — Дрим поднимает брови, снова ненадолго заглядывая в папку. — Да. Да. — Подтвердите. — Подтверждаю. — Вы подтверждаете, что убили пятнадцать человек из-за несчастного случая? — Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. — Что вы чувствуете, когда держите в руках большую сумму денег на лечение онкобольных? Трепет? Подтвердите. Райан сжимает руку в кулак. — Нет. Нет. Нет. Нет. Я пытался создать лекарство от рака, но получались наркотики. — Вот как? — Дрим хмыкает. — Да. — Все пошло не по плану. — А был план? Подтвердите. Райан поджимает губы и опускает голову. Третья камера. Пальцы под столом начинают дрожать. Молчит. Дрим снова хмыкает. — Что вы чувствуете, когда свежую могилу вашей дочери разрывают служебные псы? Райан бледнеет. Дрим цепляется руками за планшет. — Я вот чувствую связь, Райан.

---

Дрим поджимает губы. Этого не может быть. Этого просто не может быть, этого всего просто не могло происходить на самом деле, но он видит это своими глазами сейчас. Он может остановить, перемотать, выбрать запись с другой камеры и пересмотреть видеоматериал еще один раз, чтобы точно убедиться в реальности происходящего. За все время его работы такая дичь происходит с ним в первый раз. Дрим точно; нога нервно тарабанит матерную мелодию в виде хаотичных стуков; это точно он. Там — на камерах, там — напротив, там — это его походка, его слова, его голос и манера речи. Манера двигаться и давить-давить-давить. Сердце бьет его в грудь с бешеной силой. — Перерыв, — Дрим из прошлого щелкает пальцами, но съемка продолжается. Дрим из настоящего продолжает буравить его прямым взглядом. Верно. Перерыв. Небольшой перерыв, чтобы сопоставить полученную информацию с воспоминаниями и распечатанными данными. Небольшой перерыв. Вдох-выдох, задержать дыхание и не дышать секунды две-три, чтобы… — Что вы чувствуете, когда вам говорят о пожизненном заключении? — напевает он, и поджимает губы. — Страх? Подтвердите. Райан не отвечает. — Минимальный срок по делу о наркотиках — 10 лет. У вас — с отягчающими. Вы сядете в любом случае. Но у нашего законодательства есть возможность скостить вам срок, если будете сотрудничать. Пауза. — Мне… Мне нужно поговорить с моим адвокатом, — бормочет он. Дрим из прошлого минуту не двигается, в упор глядя на подозреваемого. Улыбается, и неторопливо берет в руки черную папку. — Конечно, — сияет Дрим, и медленно встает со своего места. — Тэйк ёр тайм, — кивает куда-то в направлении бронированного стекла, после чего молча выходит из комнаты. Райан тупо смотрит перед собой. И разжимает дрожащий кулак под столом, прежде чем опустить голову и глухо захрипеть. Дрим нажимает на паузу. Сердце все еще дрожит. Ебать. Как он мог вообще обо всем этом забыть? Словно этого допроса никогда не существовало в его жизни. Только детали. Даже сейчас, когда картинка начинает постепенно складываться, он просто… смотрит на себя, и не может узнать. Не может узнать своего голоса, своего лица. Это он, но и не он одновременно. — Что случилось потом? — глухо спрашивает он, ни к кому конкретному не обращаясь. — Когда? — Я вышел. Куда я пошел? Это не паника. Внутри него, сейчас — не паника. Это шантаж. Шантаж, он шантажирует себя фактами, которые вращаются внутри, словно чистые-чистые шестеренки и скрипят. Скрипят, они скрипят и угрожают ему, что прямо сейчас, когда он почти заставил себя сдвинуться с точки для прокрастинации, они остановятся. Засядут на одном месте, замерев в неудобном положении, и Дрим снова, опять… Почувствует себя чрезвычайно глупым и тупым человеком. Ничего не понимает. Пальцы невольно лезут поправлять прическу, путаются в волосах, тя-я-я-я-нут и сжима-а-а-а-а-ют, а голова медленно кружится-кружится-кружится. Это так напоминает притон. Это так хорошо напоминает притон. Это так четко, так явственно, так сильно бьет его по мозгам, будто бы одной этой записью его окунули в один большой чан с запахом травки, вместо кислоты. И она его жрет. Травка эта. Память эта, призрак которой маячит над ним туда-туда-туда-сюда-сюда. Дышать становится трудно. Нога кричит на него матом. Ник некоторое время молчит. — Не могу сказать. Не слежу за твоими передвижениями, — смеется друг. — Наверное, доработал день и домой погнал. Он не может вспомнить… Совершенно ничего. Картинка просто не выстраивается в его голове. Есть рыжий мудак, пятнадцать трупов и отстраненный коп, которому забашляли. Кто? Этот ублюдок? А откуда у него деньги, чтобы подкупить сотрудника полиции? Или Крис настолько тупой, что берет по сто баксов за дело? Бред. Бред. Это чувство — его тупой бред. Он просто не в форме сегодня. Это просто случайности. Сейчас он покурит, да, сейчас он покурит, перестанет нервничать и все вспомнит. Он все вспомнит, и его ноги перестанут так сильно на него кричать. — Я не знал, что у него была дочь, — Ник наклоняет голову набок. — Судя по всему, да, — кивает Дрим. — Еще какая-то папка на столе. Похоже на материалы дела, которых у нас почему-то нет. Завтра придется тащиться в архив. Там должна быть копия. Что угодно. Странно, но когда они просматривали материалы дела ранее, там не было совершенно ничего. Ничего, кроме сухого подозрения в отношении Криса, его тупых отчетов и списка статей. Больше никакой информации. Пусто. На него вывалили этот допрос, и самое ужасное — само существование этой записи давит. Давит, хотя давить не должно. Давит, хотя он с силой отнимает руки от головы и зажимает своей кричащей ноге рот, грубо стуча себя по коленке. Заткнись. Заткнись. Заткнись. — Могу сходить вместо тебя. — Будь добр. Постоянно… Спотыкаюсь на лестнице. — Потому что ты очень быстро ходишь. Дрим отчего-то напрягается. Ему хочется расправить плечи и отпустить мычащую ногу. — Разве? — Ну, да. Один твой шаг — это два или три моих. — У тебя просто короткие ноги. — Не спорю. Зато длинный- Дрим зажимает ему рот второй рукой: — Давай потише. — Знаешь, это впечатляет, — Ник убирает его ладонь, и ухмыляется. — Что именно? — То, как ты с ним общаешься. Словно его и вовсе не существует. Только набор фактов. — Набор фактов… Иногда люди — это действительно набор каких-то фактов, в которые мне не хочется вдаваться. — Ты сказал, что был неподготовлен. Но ты не облажался. — Я облажался, Ник. Это так называется. Мне сделали выговор. Днем позже. Нельзя было на него давить, теперь все общение через гребаных бюрократов. Нужно было помягче, видел, какой он хилый? — Дрим злобно тыкает в мертвый экран планшета. — К нему только баб и подсылать. Чтобы пялил на сиськи и дрочил в кулак. Ник тихонько что-то напевает. — Не нравится мне это, — продолжает Дрим. — Что именно? — спрашивает друг, резко обрывая песню на полуслове. Дрим морщится. — Связь. — Какая? Дрим был бы дебилом, если бы верил в совпадения. На него вешают мутное дело с каким-то нариком, который подкупил предыдущего копа и вогнал в него болт статьи. Блять, она визжит. Дрим его допрашивает, а потом, когда выходит из кабинета — совершенно ничего об этом не помнит, хотя прошло… Не более двух недель. Впрочем… Николасу знать необязательно. Это уже его подозрения. Ему вспомнилась Шанель. Тот день, когда они попробовали сходить на свидание. Иногда люди настолько несовместимы, что единственное, на что они способны — это трахаться. Уже неплохо, но попытаться стоило. Узнать друг друга получше, когда этого совершенно не хочется. Просто нужно. Хотя бы попробовать, хотя бы допустить, что из этого может что-то возникнуть. Она ему никогда не нравилась. Как человек. Как в девушке, в ней не было совершенно ничего такого. Ничего особенного, просто приятно сложенная копия сотни таких же. Посидели в кофейне. Погуляли по парку. Проводил до таксы. Задумался. Знакомые бывают настолько незначительны, что даже не получается запомнить цвет их глаз. Раньше для него это было важным показателем. Чувство, когда получается уловить оттенок, заглянуть в мысли, почувствовать намерения — и все через взгляд. С ней так не получалось. Может, потому что Дрим и не старался что-то прочесть в ее глазах. Кажется, он уже тогда знал, что ничего не сможет в них найти. Сидя за столиком в кофейне, затягиваясь сигаретой на угловатом диване, сжимая ее теплую руку в своей, как будто бы они пара — в этом ничего сложного. В этом ничего особенного. Настолько ничтожно ощущается, что и не запоминается вовсе. Дрим вычеркнул ее из своей жизни, но так и не заметил отсутствия, хотя комната пропахла знакомыми духами. Поэтому сейчас, когда он неожиданно для себя воспроизвел ее образ в голове… Дрим даже не может вспомнить ее лица. Как будто бы Шанель никогда не существовала. И только запах… Только призрак ее аромата, который откуда-то просочился в их комнатушку, медленно проецирует знакомый силуэт в сознании. Кажется, он слышал цоканье каблуков за дверью. А может, просто показалось. Неважно. Неважно. Он морщится. Если бы связь имела запах, она пахла бы точно так же. Мерзкое, неприятное чувство, когда что-то идет не по плану. Учитывая, что Дрим практически никаких планов не строит, это ощущается в десятки раз хуже. Ему нужно узнать, почему он ничего не помнит. В чем связь. Что случилось с дочерью Райана Риггса, и куда, черт побери, пропала черная папка с записи, если последним, кто к ней прикасался — был он сам? — Какая связь, Клэй? Дрим поеживается. Коротко пожимает плечами, и немного нервно опускает взгляд на бесполезную кучу материала, разбросанную по столу. Что-то здесь нечисто. — Сгоняй в архив сейчас, пожалуйста. Ник напрягается. — Рабочий день заканчивается через час. Мы не успеем разобраться. — Да я не к этому. Проверь, есть ли копия. Если нет, сделай второй запрос от моего имени. Николас странно морщится. — Для тебя это вдруг стало делом принципиальной важности? — невпопад спрашивает мужчина, медленно поднимаясь со своего места и потягиваясь. Дрим поджимает губы, и смотрит куда-то в сторону, продолжая бороться со стойким запахом Шанель в комнате. — Я просто хочу вспомнить, — честно отвечает он, почему-то чувствуя странное сожаление на душе. — Ничего личного.