Пока цветёт сакура

На пути им встретились всевозможные статуи и мини-храмы, что не оставались без внимания от пары любопытных глаз. И вот над очередным таким памятником природы Хосок конкретно подзавис. И после таких «профилактических работ» он указал на статую двух птиц и сказал, что, мол, это они. На немой вопрос и вопрошающий взгляд младшего Чон рассказала легенду о «Бийняо», в которой говорилось о «птицах, соединивших крылья», коими являлись дикие утки. «У каждой птицы по одному крылу, одной ноге и одному глазу. Они могли летать, лишь соединившись по двое». — И что, это вся легенда? — Нет, конечно, а что, ты хочешь слышать продолжение? Чимин, молча, пожал плечами. Он и сам не знал, чего хотел. Хосок же принял этот жест за знак согласия и продолжил повествование: — Раз в сто лет бийняо отправлялись в великий полёт, на луну. Долететь до неё не могла ни одна. Все они погибали. И раз в сто лет люди могли наблюдать изумрудный утренний туман. — Так вот в чём дело, — Чим усмехнулся. — И правда похожи. С горем пополам, но они всё-таки добрались до перевала. Место было похоже на городской парк: в хаотичном порядке стояли веранды и лавочки со скамейками, вымощенные каменной кладкой дорожки, маленькие изящные скульптуры и главная достопримечательность — чистейшее лазурное озеро. Они нашли деревянный столик, который ближе всего стоял к берегу, на небольшом выступе и начали раскладываться. После такого изнурительного подъема еда Хосока, которая и без того была выше любых похвал, казалась пищей богов. На самом деле, в гору, а именно на её вершину, можно было подняться двумя путями: пешком и на канатной дороге, но оба единогласно решили, что преодолеют этот путь собственными ногами. И не прогадали. Всё вокруг казалось золотым и желтым из-за того, что солнце неумолимо клонило к закату, но времени до него было ещё предостаточно. Вода из озера игриво бросала отблески лучей на окружавшие его предметы, в том числе и на самих парней. Хосоку доставляло некоторое эстетическое удовольствие наблюдать за тем, как узор на его вытянутой руке менялся, вырисовывая причудливые фигуры всевозможных форм и размеров. Это заставляло его самого светиться, как будто изнутри. Чимин с нескрываемой лаской и трепетом наблюдал за этим чудом с улыбкой на лице, потихоньку доедая остатки еды. Как вдруг что-то щёлкнуло у него в голове, эмоции накатило волной, застряв комом в горле, и последний недоеденный кусок сэндвича упал вниз, так и оставшись недоеденным. — Эй, что с тобой? — заметил это Чон. — Выглядишь нездорово. Опять боли в груди? А в ответ лишь горькое «Прости», а за ним последовало ещё одно, и ещё, и ещё. — Чимини, послушай, ты ни в чём не виноват, тебе не за что извиняться. — Нет, я виноват. Я так сильно перед тобой виноват, — он старательно потёр глаза, после чего обхватил голову двумя руками. — Я такой эгоист. Втянул тебя во всё это и даже не подумал, какую боль тебе придётся пережить, чем я лучше своих родителей? — Ты можешь просто не думать об этом? — Нет. Не могу. Всё потому что это ты. Из всех людей это именно ты. Ты моя самая ужасная ошибка. За всё должна быть своя плата, понимаешь? Моя плата — это не смерть. Нет. Моя плата — это ты. — Чимин~а, успокойся. Я ни о чём не жалею. Я сам выбрал пойти с тобой, помнишь? Вдруг младший сильно вцепился в его руки, перебирая его костяшки своими пальцами, и повернулся к нему с жестоким предложением, слишком жестоким: — А давай, я попрошу Его стереть тебе память? Будто меня и не было. От этих слов Хосок даже переменился во взгляде. Ему стало страшно? — Нет! Ты можешь забрать у меня сердце, тело душу… но не воспоминания. Даже не думай, отобрать их у меня. Чимин ожидал, что старший будет отнекиваться, но он никак не ожидал увидеть его глаза полные слёз и отчаяния. И тут он понял, что проиграл в этой битве еще до ее начала. Сейчас Чимин, как никогда, понимал, насколько мало времени у него осталось, буквально час или даже чуть меньше. Все эти двадцать четыре года, которые он прожил, сейчас для него казались такими мелочными, будто их и вовсе не было. Хоть он и понимал, что эти мысли бесполезны, особенно теперь, но, то и дело, всё равно возвращался к ним. После небольшого отдыха и перекуса дорога уже не казалась такой трудной. Да и теперь они шли, не спеша, стараясь оттянуть тот момент, как можно дольше. Но правда в том, что от них ничего не зависело, впрочем, как и всегда. На самом деле, Чим до сих пор не верил, что всё это происходило наяву. Ему казалось, что это долгий непробудный сон или иллюзия, в которую хочется верить всем сердцем, поэтому он, то и дело, сжимал в своей ладони тёплую руку Хосока. «Да, он тут. Да, это не сон» — твердил он самому себе, но снова и снова отчаянно сжимал её. Старший всё понимал, каждой клеточкой своего тела он чувствовал то же самое. Его сердце билось в дребезги, на мельчайшие осколки, и соединялось каждый раз, когда Пак сжимал его руку. Не хватает. Ему уже его не хватает. Солнце упрямо спешило на запад, чтобы уступить место ночной принцессе, и как бы высоко в горы они не поднялись, им не остановить этого. Дорога нескончаемо уходила вверх, к самой вершине, и при очередном повороте Чим потащил Хосока в дебри, туда, где еле-еле можно было разглядеть лесную тропинку, но он всё равно упорно продолжал идти вперёд, словно мотылек на свет. И это буквально был другой мир с невероятным закатом, окрашивающим всё вокруг в оттенки оранжевого и жёлтого, и открывающимся видом на безграничные просторы, устланные лёгким туманом. — Вах, прекрасное место! — восторженно протянул Чон. — Чтобы умереть? — Не надо, прошу тебя… — Прости, вырвалось. Прямо перед выступом, уходящим далеко вниз туда, где, казалось бы, и нет дна, отлично вписался среднего размера булыжник, будто созданный для того, чтобы на нём сидели и любовались красотой окружающего их мира, что они и сделали. И уж поверьте, там было чем восхищаться. — Знаешь, думаю то, что мы встретились, действительно была судьба, — опустив голову вниз и тепло улыбнувшись, невзначай сказал Хосок. — М, почему же? — в ответ уставился на него любопытными глазами Чим. — Я ведь приехал в Корею на пару деньков, навестить родителей, думая, что смогу с ними помириться. Но знаешь, как-то всё сразу не задалось. Оо, мы тогда так громко ссорились и ругались. Они ведь действительно решили не отпускать меня обратно, даже спрятали паспорт, — усмехнулся он своим мыслям. — Лишь сестра, которая видела меня насквозь, понимала, что я просто-напросто тут увяну, и втайне ото всех отдала паспорт с билетом на тот самый рейс. Думаю, мама с папой даже не знают, где я сейчас. — То есть за то, что я встретил эту «неугомонную китиху» (кто поймёт, тот поймёт), должен поблагодарить твою сестру? Хосок угрожающе зыркнул на младшего и продолжил монолог: — То есть я имею в виду, Он же сказал, что исполнит любое твоё желание, и я действительно думаю, среди них было, не оставаться в одиночестве или что-то в этом роде. — Как знать, может быть, этого я хотел больше всего, просто не признавался самому себе. Чимин наклонился к своему рюкзаку, который лежал подле его ног, достал из него небольшую коробочку размером с книжку, старательно обвернутую джутовой веревкой и вложил её в руки удивленному Чону. — Могу я попросить тебя открыть ее после того, как я… ну, уйду? Ему вдруг стало страшно произносить слово «умру». Хосок слегка кивнул и отложил её в сторону. В воздухе повисла оглушающая тишина. Старший пристально смотрел на повёрнутый от него профиль, стараясь запомнить его таким, зарисовать в своей памяти. Минуты летели, как секунды, безжалостно быстро. — Я сказал, что проживу эту жизнь без сожалений… но почему я плачу, хён? — голос его судорожно дрожал, в некоторых местах переходя на хрип. Хосок чётко увидел, как по щеке Чимина потекла одинокая слеза, а за ней ещё одна. Обжигающе больно, даже он это чувствовал. На Чима вдруг напала чудовищная усталость, заставившая его уронить голову на плечо старшему, как на мягкую подушку. Веки казались непривычно тяжёлыми, и держать глаза в открытом состоянии становилось всё сложнее и сложнее. — Хосок~а, я так хочу услышать твой голос… спой для меня ту колыбельную. Чон придвинулся поближе, чтобы тому было удобнее, и послушно начал напевать мелодию. — Держи мою руку, хён. — Всегда. Они сидели так под тихое, но завораживающее пение, наблюдая последние минуты заходящего солнца. Ещё немного. Еще чуть-чуть. Рука к руке. Плечо к плечу. Сердце к сердцу… пока Хосок не почувствовал, Чимин вздохнул последний раз. Но Чон всё продолжал напевать, держа его всё ещё теплую, но уже безжизненную руку. Ещё мгновение почувствовать его тепло, хотя бы даже так… Но тело его вдруг начало мерцать, с каждым разом затухая всё сильнее и сильнее. Хосок обнял его в последний раз, осознавая это так остро и ясно, пока тот совсем не исчез. Да, будто его и не было. Разжав руку, ту самую в которой он всего лишь секунду назад сжимал руку Чимина, Чон увидел кольцо, которое он так хотел бы видеть на руке любимого ему человека каждый день, чувствовать его нежную прохладу, а главное — его руку в своей руке. Всегда. Но и оно, прокрутившись вокруг своей оси, распалось на мелкие лепестки сакуры, те самые которые когда-то видел Чимин. — Ты так жесток и жаден. Всё, что он хотел, — это всего лишь жить, но ты и это отнял у него… Мог ли ты просто оставить его в покое? Почему он?! Почему?! Глаза застилала пелена слёз. Он было хотел встать, но в бессилии повалился на колени. С диким отчаянием он бил кулаком по земле, будто она во всём виновата, пытаясь заглушить душевную боль физической. Но когда костяшки стёрлись в кровь, а отчаяние сменилось полнейшим опустошением, он вспомнил про коробочку, внутри которой увидел аккуратно свёрнутый листок и множество полароидных снимков. Отложив её в сторону, он развернул бумажку, которая оказалась аккуратно написанным письмом. Письмом от него. «Ах, Хосоки-хён, сегодня мне опять не спится. Казалось бы, ты совсем рядом, буквально через тоненькую стенку, но в тоже время так далеко. Так грустно. Мне кажется, что всю жизнь я что-то делал не так. Как я до такого докатился? Где я свернул не туда? Но если бы только эти вопросы мучили меня сейчас, было бы не так больно. Хён, прости меня… Я же так и не сказал, как сильно я тебя люблю, как сильно ты нужен мне. Если бы только у меня было больше времени… Я бы любовался тобой всегда, от рассвета до самого заката, прерываясь лишь на сон, в котором бы мне снилось твоё лицо. Ты картина, в которой я старательно вырисовывал каждую линию. Лучшее моё творение… Я сказал тебе убираться, но ты остался… ты попросил меня остаться, но мне нужно идти… Прости меня. Разум говорит, что ты должен меня забыть, а сердце просит — помнить меня всегда. Хосок~а, не плачь. Я здесь, я рядом… Он дал мне шанс, думая, что спас меня, но, хён, давай на чистоту, моим спасением был ты… P. S. Я буду ждать тебя в воспоминаниях, где мы были вместе, на фотографиях, во снах. Приди и забери меня» Как иронично, в целом мире никто не вспомнит о его существовании, и лишь один человек никогда о нём не забудет, бережно храня каждую секунду, проведённую с ним, всецело отдавая себя каждому моменту.