Vital

Так странно осознавать, что общаешься с живым человеком, а не с куском своей больной фантазии. Из частного письма

По кампусу расплывался густой аромат черёмухи. Приближалась сессия, а значит, пришло время для практики по литературе у первокурсников. Увы, Генрих уже не мог участвовать в этом веселье – только наблюдать. Он заглянул на этаж англичан по наводке одногруппницы и задержался там, созерцая суету ряженых, мечущихся по коридорам с костюмами и реквизитом. Обычное дело в конце года – постановка коротких сценок по книгам, выбранным жребием. На факультете иностранных языков просто обожали театр. Генрих тоже любил творческие задания, в том числе и такие. Кроме владения языком, оценивалась изобретательность студентов, ограниченных и во времени, и в материалах: поставьте-ка «Парфюмера» или «Вильгельма Телля», имея в распоряжении только стол, стул, дюжину человек и неделю на подготовку. И сделайте при этом так, чтобы результат получился не совсем унылым. Генриху это напоминало уютные и весёлые «домашние» концерты в танцевальном клубе, разве что там все номера были без слов и исполнялись в парах, а не группами. Творчества первокурсников-англичан он ещё не видел – как-то не сложилось в этом году, – но вот и случай представился. Генрих без особых колебаний решил прогулять основы права: всё равно предмет не профильный, а семинар можно с другой группой отработать. Мимо пронеслись две девушки в блузках и длинных юбках – видимо, им досталось что-то из классики. С ними чуть не столкнулись на повороте Гарри Поттер и девушка в тельняшке, с чёрной повязкой на глазу. Генрих поспешил ретироваться из коридора в холл и пристроился в уголке, чтобы никому не мешать. На него не обратили внимания. Вокруг одного из столов в холле собрались Мартовский Заяц, Белый Кролик, Алиса в голубом сарафане с передничком, Чеширский Кот (вернее, Кошка) и пара карточных солдат. Они повторяли тексты, поправляли макияж, Кролик помогал Кошке закрепить пушистый хвост из мишуры. Больше всех суетилась симпатичная девушка в алом мини-платье, с розовым каре и ярким макияжем – Королева. Жаль только, внешность девушки портила заметная сутулость – а Генрих с детства знал, что красота человека начинается с правильной осанки. Кто-то в этой толпе сместился в сторону, и внимание Генриха привлёк сочно-красный цилиндр из картона. Парень в этом цилиндре вчитывался в распечатку. Его лицо было выбелено пудрой, глаза накрашены яркими тенями (правый – красно-оранжевыми, левый – зелёно-голубыми) и густо обведены чёрным. Тут Королева подступилась к Болванщику с помадой: – Вот, лиловый отлично подойдёт. Болванщик молча повернулся к свету. Белый профиль на фоне персиковой стены напомнил об античных камеях, хотя и не был греческим. Парень никак не реагировал на манипуляции Королевы, будто не замечал их: продолжал коситься в свой текст, рассеянно потирая уголок глаза. Генрих таким равнодушием почти восхитился. Его когда-то бесило, что для каждого турнира нужно зачёсывать волосы с гелем и мазаться бронзером. – Виталь! – девушка хлопнула его по руке, закончив с губами, – просила же не лезть в глаза! Контур размазал. Парень флегматично пожал плечами и ответил глуховатым, будто тоже припудренным голосом: – Пофиг, крупных планов там не будет. – Дай подправлю, – Королева вооружилась чёрным карандашом. – Чего глаза трёшь? От косметики зудят? – Слипаются. – Он отстранился от карандаша: – Всё, хватит. Давайте ещё прогоним, пока время есть. Паш, доучил? – Ты не мог попроще написать? – раздражённо отозвался парень с заячьими ушами, отвлёкшись от телефона. – Язык сломать можно. – Виталь – и попроще? – хмыкнула девушка в костюме карточного солдата (кажется, когда-то это был пододеяльник). Послышались смешки. – Сам-то понял, что сказал? – За неделю, наверно, можно было пять строчек выучить? Даже сложных? – подключилась Алиса. – Вообще-то я работаю, у меня нет времени на всякую фигню. – У всех остальных есть, конечно, – саркастически отозвался кто-то из-за спин. – Спасибо, что вообще пришёл, прости, что в ноги не кланяемся. – Паш, у нас полгруппы работает, но мы как-то умудряемся ещё и учиться, – заметила Королева. – А ты всех подводишь. Паша начал что-то доказывать Королеве, его перебила Кошка, следом встрял Кролик… и тут проснулся Виталь: – Остыньте. – Он даже не повысил голос, но гул затих. – Паш, ты за полчаса можешь две страницы выучить, с пятью репликами точно справишься. Соберись, ты нам нужен. Он встал, одёрнул бордовый жилет, сидящий как влитой. До сих пор Виталь слегка сутулился, но сейчас выпрямился, гордо поднял подбородок – и сразу стало ясно, у кого тут на самом деле главная роль. Взгляд Генриха плавно соскользнул с раскрашенного лица на развёрнутые, но не широкие плечи, затем на узкую талию и ниже – на крепкие, стройные бёдра, обтянутые джинсами, в которых прорех было больше, чем ткани. Сплошная эстетика, помесь панка и цирка. – Давайте на финальный прогон, – распорядился Виталь. Снова потянулся к глазам, но вовремя вспомнил про макияж и опустил руку. – В пятьсот третью, там было свободно. – Я курить, – буркнул Паша и направился в сторону лестницы, не сняв заячьи уши. Королева хотела его остановить, но Виталь не позволил: – Пусть успокоится, заодно доучит. Чего вы на него накинулись? – он обвёл группу строгим взглядом. – Как будто это поможет. Нашли время. – Надо было дать ему роль Сони, чтобы он только храпел, – раздражённо отозвалась Алиса. Чеширская Кошка развела руками: – Тогда бы он обиделся, что ему не доверяют. – Закрыли тему, – отрезал Виталь. – Прогон. Группа ушла в другой конец крыла, забрав с собой реквизит, а Генрих отправился занимать место в зрительном зале. Пусть его на мероприятие не приглашали, но и выгонять не стали бы. Изнутри дверь аудитории вместе с косяком превратили с помощью бумаги и гуаши в синюю полицейскую будку из «Доктора Кто»; Генрих даже задержался у входа, во все глаза глядя на этакое великолепие. Когда речь шла о театральных постановках, англичане не мелочились. Генрих подавил вздох сожаления: суровый заведующий немецкой кафедрой вряд ли разрешил бы внести в интерьер такие изменения. Англичанам же молодые преподаватели давали больше воли. Печально, что немецкая кафедра не молодеет, вот и Генриха уже начали туда зазывать – мол, подумайте, может, захотите остаться после выпуска, у вас потенциал… А завкафедрой даже не уговаривал – просто уже решил для себя, что Генрих будет у него работать и точка. Безусловно, науке нужна свежая кровь, но Генрих пока не готов был жертвовать собственной. Даже во имя родного факультета. От размышлений о дверях и кафедрах отвлёк дружеский хлопок по спине. Рядом с Генрихом возник Жека, однокурсник с английского потока, и крепко пожал его руку. – Какими судьбами в наших краях? – поинтересовался он, подталкивая Генриха к проходу между рядами. – Птичка напела, что у вас тут намечается веселье. Смотрю, с оформлением вы здорово заморочились, – Генрих кивнул на дверь, – я как-то привык к торжеству минимализма и условности. Жека наморщил нос. – Ведущим размаха захотелось. А я пришёл на одного выскочку посмотреть, из первашей-активистов. Они устроились за партой поближе к «сцене». – Вы наконец-то свились в клубок, мои шепелявые сэры? – Генрих изобразил глухой межзубный согласный, которым его мучили в школе на уроках английского. Не то чтобы он не умел произносить эти [θ] и [ð] правильно, но в потоке речи постоянно заменял их на что-нибудь другое, звучащее более естественно. Жека попытался в шутку дать ему по шее, но не достал – Генрих успел отпрянуть – и удовлетворился ответом в тон: – Не раньше, чем вы завоете на луну… лающие бестии. – Ну так что у вас случилось? Жека лениво махнул рукой: – А, небольшой спор. Один умник заявил, что хочет в следующем году быть худруком и режиссёром, ставить студвесну. Первый курс, ботан ботаном, рот почти не открывает, а туда же. Какой из него постановщик и руководитель? Ну, слово за слово… мы и забились на десятку, что он поставит на практике сценку по Фрейду. Испытание, так сказать. Вот, жду представления. – Подожди, десятку чего? – Рублей, конечно. Тысяч! – довольно отозвался Жека. Генрих присвистнул бы, если бы умел. – Да вы, батенька, авантюрист! По-крупному играть изволите? – А как ещё? – усмехнулся Жека. – Ты бы видел, какие страсти кипели на собрании актива! Генрих даже не сомневался, кто именно довёл собрание до того, что страсти закипели. Жека уже не раз превращал их совместные семинары в балаган – или хотя бы пытался. – Он мне никогда не нравился. Бесят такие… амбициозные, блин. – Жека скривился, как от зубной боли. – А то кроме него у нас постановщиков нет! Ничего, походит семестр без стипендии – скромнее станет. А я как раз на видеокарту коплю. – Думаешь, не справится? – Уверен. Писать и ставить – это не для всех. Тем более по книге. Генрих пожал плечами. Ему наоборот казалось, что создать сценку на основе чего-то уже существующего легче, чем с нуля – если не стесняться отходить от текста, щедро добавляя отсебятину. Поставили же в его группе «Повелителя блох», слепив из него и ещё нескольких произведений биографию автора. (Генрих в главной роли всё время находился на сцене, но не произнёс ни звука: он танцевал – то один, то с кем-нибудь из героев – и разыгрывал пантомиму.) – А почему именно Фрейд? Жека расплылся в хитрющей ухмылке: – Потому что у нашего зануды на такое не хватит ни смелости, ни фантазии. А ещё у него на лице написано: «Вечный девственник». А ещё группа этого зануды наверняка не согласится играть что-то слишком провокационное – всё-таки баллы за практику всем нужны. Похоже, Жеку не особо волновало, что он таким условием подставляет не одного, а сразу дюжину человек. Генрих неверяще покачал головой: – Десять тысяч! На его взгляд, тут и на десять копеек спорить не стоило. Это как надо было разойтись? И куда остальные смотрели? Жека безмятежно рассмеялся: – Я ж говорю, страсти кипели. Чтоб ты понимал, собрание началось в универе, а продолжалось в баре. Это многое объясняло. Генрих пообещал себе с Жекой никогда не пить. И вообще ни с кем из актива. – Дурдом. – Он взлохматил волосы и тут же пожалел: расчёска осталась в машине. – Я всегда знал, что активисты все с прибабахом. – Кто бы говорил. – Я-то нормальный. – Генрих, как мог, расчесал волосы пальцами и собрал в хвост. Ещё несколько месяцев не стричься, и можно будет косу заплетать. Интересно, ему пойдёт? – Ага, конечно. Это не ты зимой отплясывал с Артёмом, причём трезвый? Ну вот, один раз поведёшься на подначку – до выпуска напоминать будут. Но если Жека надеялся этим смутить, то просчитался: свой запас смущения Генрих израсходовал ещё в январе, когда все девчонки группы увлечённо их с Артёмом женили. Теперь же он только плечами пожал: – У Артёма крышу снесло, я подыграл. А как ещё можно было отреагировать на «отлично» у Главного? – Что-о?! – Жека чуть глаза не выронил. – У Никонова можно получить «отлично»? С первого раза?! – Вот-вот. Ситуация была дикая, ну и мы вели себя соответственно. Жека задумчиво покивал, затем прищурился с намёком: – Мне ведь не показалось, что вы не первый раз вместе танцевали? Очень уж слаженно. И танго ваше было ух-х каким горячим… – Конечно, мы ведь каждую субботу танцуем в баре «Голубая устрица», – улыбнулся Генрих, даже не думая отпираться. Больше оправдываешься – больше убеждаешь в том, что есть причина для оправданий. Пусть глупые шутки остаются шутками. – Ты не стесняйся, так и скажи, что хочешь с нами. Всё-таки хорошо, что за подобные приколы на инязе морду не бьют. Территория толерантности! Или хотя бы политкорректности. – Блин, а ведь ты казался нормальным человеком… – Нет у нас нормальных, что за оскорбления! – вклинился весёлый девичий голос. Кажется, Лена, второй курс. – Все уникальные! – Особенно первые полгода, – подхватила вторая подошедшая красавица, Ирина – подруга Генриха и одногруппница Жеки. – По произношению – индивидуальность на индивидуальности, только преподы за голову хватаются и перлы коллекционируют. Привет немецким коллегам, – она чмокнула Генриха в щёку, он ответил тем же. Пришлось потесниться, чтобы Ирина села рядом. Активисты-старшекурсники образовали целую делегацию – человек пятнадцать, – и всё ради одного нелепого спора. Скоро аудитория стала заполняться. Наконец, когда все расселись, одна из преподавательниц произнесла краткую речь, пожелав удачи всем участникам, и действо началось. В дверь-ТАРДИС ворвался парень в длинном плаще и красных кедах, тараторя так, что Генрих выхватывал из его речи только отдельные слова. Следом вошёл его более спокойный спутник со светлой бородкой. Они вместе выставили в ряд несколько парт, обсуждая… нечто, и спутник спросил, куда же они прибыли на этот раз. – Штаты! – вскричал Доктор. – Вторая половина девятнадцатого века! Дальше он ещё что-то протарахтел, что Ирина, тихо смеясь, перевела: – Рабство вот-вот отменят, но политкорректность ещё не скоро дойдёт до абсурда. Наконец, почти уже выйдя из аудитории, Доктор вспомнил, что забыл объявить первую сценку: «Маленьких женщин». Героини, собравшиеся в духе «Тайной вечери» за длинным столом, олицетворяли грехи – так было написано на табличках, стоящих перед каждой. Читали письмо отца, планировали вечеринку, ругались, сидящая в центре мать даже что-то пела очень неплохим голоском, и всё происходящее комментировал некто в чёрном – «You may call me… whatever you want». Генрих романа не читал, но почему-то был уверен, что ничего подобного в нём не было – хотя преподавателей это не смущало, они улыбались и аплодировали вместе со всеми. В конце концов, почему не поаплодировать артистичным девушкам, подошедшим к заданию творчески? Но дальше началась скука. То ли этому курсу не повезло на изобретательность и чувство юмора, то ли Генриху не хватало знания английского, но фрагменты «Гарри Поттера» и «Вина из одуванчиков» были довольно унылыми. Что может быть скучнее дословного следования тексту оригинала, когда нет ни декораций, ни реквизита, ни музыки, ни особого артистизма? – Кажется, в прошлом году было веселее, – шепнул Генрих Ирине. Та кивнула: – Этот курс какой-то не особо творческий, активистов тоже мало набралось. На Рождество ещё пытались сделать что-то интересное, но здесь… тоска. – А как тебе сквозной сюжет? – поинтересовался Жека. Сквозной сюжет целиком состоял из разговоров Доктора и его спутника, подводящих к теме следующей сценки. Генрих мог только догадываться, что где-то там звучали приколы, понятные аудитории – это было ясно по взрывам смеха в зале. Он пожал плечами: – Зрители смеются – значит, уже неплохо. А мне нравится, что самим парням весело. Тем временем Доктор объявил «Двенадцатую ночь», и его спутник пришёл в ужас. Перед тем как он сбежал, хлопнув дверью, Генрих отчётливо расслышал: «I’m fucking fed up with your Shakespeare! Enough, guys, I’m off». – Кому-то прилетит по шее за такую лексику, – с усмешкой заметил Генрих. – Зато народу нравится, – Жека кивнул на ржущую аудиторию. – А где там твой спорщик с Фрейдом? Я уже заждался. Жека пожал плечами: – Может, просто слился. Я его сегодня нигде не видел. Не удивлюсь, если окажется, что у них вся группа «заболела», – он изобразил пальцами кавычки. От сюжета «Двенадцатой ночи» остались рожки да ножки – несколько любовных линий в кастрированном пересказе с комментариями Рассказчицы и Зрительницы. Ребята в этой группе явно были не в восторге от доставшейся им пьесы, поэтому Зрительница то и дело задавала вопросы в духе «они там нормальные?», «как это в принципе возможно?», «да что не так с этими людьми?», а под конец саркастично вздохнула: – Н-да, теперь я вижу, как сильно он любил Оливию, если ему хватило одного взгляда, чтобы влюбиться в Виолу. Зато ей понравилась линия с влюблённым в Себастьяна Антонио, и она очень жалела, что последний остался ни с чем. Здесь даже Генрих почти что растрогался: речь Антонио оказалась неожиданно проникновенной. Возможно, потому, что эти слова принадлежали самому Шекспиру, а не юным театралам с ФИЯ. Снова явился Доктор, передвинул столы и стулья, фальшиво напевая «Show must go on», и объявил «Пигмалиона» Бернарда Шоу. Зазвучала знакомая музыка – Генрих узнал мюзикл по пьесе и уселся поудобнее, готовясь к чему-то интересному. Его ожидания не были обмануты. Здесь снова перемежали разговоры пением – исполняли короткие фрагменты из «Моей прекрасной леди». И как чудесно исполняли! И с чувством, и по нотам, особенно хороши были двое главных героев. Маленькая невзрачная девушка обладала таким чарующим серебристым сопрано, что Генрих почти в неё влюбился. Но только почти, потому что затмить в его глазах Пию Дауэс не смог бы никто. Вместо положенных пяти-семи минут представление заняло все пятнадцать, но вряд ли это кого-то волновало. Зал аплодировал стоя. – Ничего лучше сегодня уже не покажут, – констатировал Жека. Генрих не мог не согласиться. Для следующей сценки опять понадобился только что разобранный стол. Доктор, с кряхтением двигающий парты всё ещё без помощи спутника, заметил вскользь, что его часто называют психом. Генрих понял: сейчас начнётся «Алиса в Стране чудес». Язык сценки и правда показался Генриху довольно сложным, некоторые реплики он понимал только по контексту. Но в целом сюжет был ясен и ему, хотя знание английского никогда не относилось к его сильным сторонам. Генрих даже смог уловить, что почти весь юмор здесь был на грани фола, если ещё не за гранью. Началось всё со словесной пикировки Болванщика и Алисы во время чаепития, где раскрывалась суть взаимоотношений персонажей: Болванщик давно добивался любви Алисы, а та кокетничала, но держала его на расстоянии. Заяц, всё-таки выучивший текст, в свою очередь, ревновал Болванщика, чего последний виртуозно не замечал. Приходилось Зайцу топить свою тоску в солёном от слёз чае. Всю эту Санта-Барбару ехидно комментировала Чеширская Кошка, а Кролик нервно трясся и грыз ногти, ожидая появления Королевы. – Вот это его загримировали, – вдруг шёпотом заметил Жека, – я только по голосу узнал, и то не сразу. – Кого? – Да спорщика моего. Он Шляпника играет. – О-о, – протянул Генрих, – прощайся с десяткой. Уж из «Алисы» можно сделать что угодно. Жека не ответил. Болванщик расхаживал по столу, громыхая тяжёлыми ботинками, и то обменивался фривольностями с Алисой, то начинал бормотать на одной ноте, сбиваясь на какую-то словесную окрошку – даже Генриху было ясно, что смысла в этих речах меньше чайной ложки («Сколько синих апельсинов нужно раскрутить, чтобы посчитать капибару?»). Округлые английские звуки, безукоризненно произнесённые этим припудренным голосом, плыли какой-то странной, словно бы матовой, чарующей мелодией. Гипнотизировали. Простая гамма, наигранная на неподключенной электрогитаре, но почему-то цепляющая. Подходящий саундтрек к какому-нибудь медитативному артхаусу. Играл Виталь так же, как и говорил: неярко, но красиво. Сдержанно. Неожиданно сдержанно для своей роли, но тем выразительней были проблески чистых эмоций в обращении к Алисе, особенно на фоне равнодушия к остальным участникам чаепития: на них Болванщик просто не реагировал. – Когда же мы наконец сможем принадлежать друг другу? – вопросил изнывающий от любви Болванщик, порывисто опустившись перед Алисой на одно колено. Он при этом находился на столе – как будто обращался к зрителю со сцены. – Когда мне исполнится шестнадцать, – невинно улыбнулась эта нимфетка. Затрубил горн, предвещая полевой суд. Болванщик продолжал взывать к благосклонности Алисы, пока его не спихнули со стола карточные шестёрки. Под зловещий колокольный звон, высоко подняв стеклянный чайник с сидящей внутри живой крысой, вошла Королева и сообщила, что крыса (очевидно, играющая Соню) всех сдала и отпираться бесполезно. В аудитории послышались шепотки и умилённые писки: хвостатый пушистик многим понравился. Хотя в то же время кто-то отчётливо сказал: «Фу, гадость!» – Во выпендрёжники, – восхитилась Ирина. Генрих согласно кивнул, поражаясь флегматичности зверька: толпа людей и громкие разговоры не вызывали у крысы ни тени беспокойства. Чеширская Кошка высокопарно заявила, что предателям нет прощения, схватила чайник с крысой и выбежала из аудитории. Болванщик кинулся было следом, но шестёрки его тут же схватили. Суд начался. Королева обвиняла Болванщика в перекрашивании Алисиной розы. По мнению Генриха, это было уже чересчур, но зал грянул хохотом, да так, что действие пришлось притормозить. Преподаватели обменивались странными взглядами, хотя тоже едва сдерживали улыбки. Как Генрих понял из обвинительной речи, весь юридический сыр-бор загорелся из-за ревности Королевы, также имеющей виды на главную героиню. – Похоже, покупку видеокарты придётся отложить, – Генрих слегка толкнул Жеку локтем. Тот хмуро скрестил руки на груди. – Похабщина – это ещё не Фрейд, так что спор ещё не выигран. – Но это похабщина во сне девушки-подростка… Тем временем Болванщик с достоинством толкал речь в свою защиту – или в обвинение судей, Генрих так и не понял. Речь эта, хоть и на английском, казалась подозрительно знакомой. Послушав ещё немного, Генрих шепнул Ирине: – Он что, «Апологию Сократа» пародирует? Ирина неуверенно кивнула. Наконец Алиса проснулась, так и не узнав, что именно, по мнению Королевы, надлежит отсечь Болванщику. Все ряженые исчезли, вместо них появился молодой человек в синем деловом костюме и с нарисованной белой бородкой. – Это всё бессознательное, понимаете ли, – сказал он, глубоко затянувшись вейпом и выпустив облако пара, – все эти сны. Это довольно символично… Тут снова появилась Королева – уже чуть ли не в монашеском балахоне, но всё ещё в вызывающе алых туфлях. – С вашей дочерью всё в полном порядке, – обратился к ней пародийный Фрейд. – Это совершенно нормальная стадия взросления. «Как они согласились в этом участвовать?» – недоумевал Генрих, аплодируя вместе с беснующейся аудиторией, когда группа вышла на поклон. Крысе в руках у Виталя хлопали отдельно. Мероприятие завершилось, преподаватели удалились для обсуждения и подсчёта баллов. Ряженые начали разбредаться и приводить себя в приличный вид. Через пару минут на месте импровизированной сцены собралась гомонящая толпа, со всех сторон обступившая спорщиков. Генрих тоже подошёл ближе, но толкаться ни с кем не пришлось: его рост позволял наблюдать со стороны. – Да ты просто с книгой смухлевал! Жека был мрачнее тучи, Виталь же оставался безмятежен. – Жеребьёвку проводили без нас. – Это было слишком легко. – Да, и я выиграл, – спокойно ответил Виталь. – Денег нет – так и скажи, договоримся о рассрочке. – А кто сказал, что ты выиграл? – вскинулся Жека. – Сам решил? Группа ряженых возмущённо зашевелилась, крыса недовольно пискнула. Королева, державшаяся у плеча Виталя, уже открыла рот, чтобы высказаться, но Виталь её опередил: – Да, решил. Я неправ? – Он оглядел активистов: – Что скажете, господамы наблюдатели? Господамы переглянулись. Вердикт был однозначный. – Раскошеливайся, Жека, – Ирина похлопала того по плечу. – Сценка есть, Фрейд есть. Очень даже мило получилось. – Не жмись! – поддакнули сзади. – Мы все тут были, всё видели. Везение везением, но спор есть спор. – Мне этот фрик не нравится, – добавила беспристрастности старшекурсница, чьё имя Генрих забыл, – но он выиграл. Всё справедливо. Жека глубоко вздохнул. Ему явно не хотелось признавать поражение и тем более – расставаться с деньгами. Ничего, в другой раз подумает, прежде чем задирать везучих младшекурсников. – Ладно, давай номер, – наконец сдался Жека. – И больше ты меня на спор не разведёшь! – Ты сам себя развёл. В конце концов перевод выигрыша состоялся, и активисты потянулись к выходу. – Ну вот, будет на что отметить закрытие сессии, – Виталь обернулся к своей группе. – А вы в профит не верили. Где там Паша, у меня к нему дело… Хочу заглянуть в его печальные глаза. – Паша завывает и гремит цепями под дверью кафедры, оплакивая нашу практику, – отозвалась Королева. – Баллов ждёт. Ирина подошла к Генриху, потянула его за руку: – Всё интересное кончилось. Идём? Если я сейчас ничего не съем, то начну кусаться. Тот покачал головой. – Нет, я до звонка тут посижу. Ещё нарвусь на правоведа, я как раз его пару прогулял. – А, ну тогда лучше переждать, – усмехнулась Ирина. – Занять тебе место в столовой? – Займи, я скоро. Усевшись за ближайшую свободную парту, Генрих принялся ждать конца перемены. Вокруг кипела жизнь: ряженые переодевались, упаковывали реквизит, обсуждали свои и чужие сценки. В группе Виталя смеялись и шутили, радуясь выигранному спору и гордясь произведённым на зрителей эффектом. Генрих будто всё-таки вернулся на два года назад, окунувшись в чужое веселье. Даже не хотелось уходить. У окна с хохотом удерживали стремящегося к выходу Виталя. – Зачем умываться? Так оставь! – смеялась Королева, повиснув у него на локте. – Я что, зря старалась, тебя раскрашивала? Чтобы ты десять минут покрасовался и всё? И костюм тоже не снимай, тебе идёт. – Бабушку удар хватит, а я буду виноват. Хотя… – задумавшись, Виталь перестал вырываться, – она, скорей всего, на даче… – Вот-вот. А тут вода холодная и мыла нет, а без него ты сто лет будешь полоскаться. Дома отмоешься нормально, у мамы смывалку для макияжа возьмёшь… – Тебе его совсем не жалко? – влезла Чеширская Кошка. – К нему же приставать начнут на улице. – Это будет интересный опыт, – заметил Виталь. – Уговорили, поеду так. Надеюсь, меня пустят в автобус, а то пешком идти далековато. – Да такси вызови. – Не, так неинтересно. Генрих представил Виталя, сидящего на остановке в клоунском гриме, драных джинсах, картонном цилиндре и с крысой в чайнике. Получилось мило и немного сюрреалистично, хотя до Дали с муравьедом Виталь не дотягивал. – Приключений хочется? Это подошёл ничуть не подобревший Паша, так и не расставшийся с заячьими ушами. – Очень. – Сейчас они у тебя будут, – хмуро пообещал Паша. – Куратор зовёт, готовь смазку. – А что с баллами? – поинтересовалась Кошка. – Считают. Но вы особо не надейтесь… – Ах этот извечный Пашин оптимизм, delicious. – Он как тот сердитый котик, только хуже. Котик хоть пушистый. – В следующей жизни Паша сам станет котиком, и всем от этого будет лучше. – До следующей жизни такой нытик не доживёт. Виталь ушёл, и почти сразу прозвенел звонок. Генрих даже пожалел, что его ждут – с этой весёлой группой расставаться не хотелось. – Как вы согласились на эту авантюру? – спросил он у Королевы. – Виталь сказал, что нам заплатят, – со смехом ответила она. – А ещё – что все обвинения можно будет адресовать ему. Только за курение пусть ругают Славика, это его импровизация. – Ради искусства! – откликнулся издалека упомянутый Славик. – За искусство тоже штрафуют, – отрезала Королева и протянула Генриху руку: – Марго. – Очень приятно, Генрих. – О, по обмену? Или из поволжских немцев? – Нет, у меня просто папа австриец. – Точнее, австро-венгр, и вообще в нём намешано кровей чуть ли не со всей Европы, но это уже детали. Марго округлила глаза: – А что ты в нашей дыре забыл? – Как патриотично, – фыркнул Генрих, проигнорировав суть вопроса. Делиться с едва знакомым человеком подробностями своей личной жизни он не собирался. – Патриотов ищи на русской филологии, а на инязе мы, чтобы свалить, – раскрыла страшную тайну Марго. – Так почему ты здесь? Генриха и его мать уже не раз называли психами именно за то, что они уехали из цивилизованной Австрии в эту, как выразилась Марго, дыру. Устав от одинаковых вопросов, Генрих давно заготовил ответ, который многим казался остроумным: – В любой игре выбираю максимальный уровень сложности.

***

– Вот уж от кого сюрпризов не ждали, – сокрушённо вздохнул Андрей Леонидович, с трудом сдерживая улыбку, и указал Виталю на стул. – Чем оправдаетесь? Пришлось рассказать про спор – умолчав о деньгах, разумеется. Зато на некоторых недоверчивых активистов Виталь наябедничал с чистой совестью: грех не пнуть лежачего. – Надеюсь, на студвесне мы ничего подобного не увидим? – поинтересовался куратор. – Что вы, я не люблю повторяться, – честно ответил Виталь. Шаблон уже порван, чего на нём оттаптываться. Андрей Леонидович посмотрел с укоризной, но всё же усмехнулся. – Постарайтесь не повторять подобных экспериментов. – Тут он стал серьёзнее: – Поймите правильно: сценка вышла забавная, уровень языка мы тоже оценили, и вообще – здесь все уже «восемнадцать плюс». Но если в нашем узком кругу мы ещё можем закрыть глаза на… скажем так, некоторую вольность трактовки, то студвесна – это уже совсем другое дело. Жюри вас просто дисквалифицируют. Зачем факультету такое счастье? Виталь клятвенно заверил, что понимает всю глубину глубин, и был отпущен с миром. Баллы группе снижать не стали, а значит, выигран ещё один спор, уже с Пашей. Осталось только придумать желание, но с этим можно не спешить: пусть главный оптимист факультета помучается. Виталь и Марго задержались в аудитории дольше всех. – Ну что, пан Вишневский, – сказал Виталь шуршащей переноске, – ваш дебют был гениален. Вы порвали зал. Крыс высокомерно промолчал, но предложенный орешек слопал. Он обижался на Виталя за то, что его хвостатое величество бесцеремонно засунули в чайник и вынесли к целой толпе незнакомых двуногих, да ещё и передали в чужие руки. К тому же ему не нравился запах косметики, которой вымазали Виталя. К счастью, Вишневский отличался дружелюбным и спокойным нравом, как и его хозяин, поэтому дулся лишь для вида. Вообще-то он любил сидеть в чайнике. Но Виталь всё равно перед ним извинился. – У тебя появились фанаты, – заметила Марго, отвлекая от расшаркиваний с крысом. – А где цветы? – На могиле Пашиного оптимизма. – И резко перевела тему: – Честно говоря, не ожидала от тебя такого. Ты вроде никогда в лидеры не рвался? Вон, даже активисты все в шоке. – Хочешь сделать хорошо – сделай сам. Не дождавшись более детальных объяснений, Марго нетерпеливо спросила: – То есть, ты всё хочешь сделать сам? – По возможности, – кивнул Виталь. Марго недоверчиво усмехнулась: – И что в итоге будет – театр одного актёра? – К сожалению, нет, – вздохнул Виталь. – Формат не тот.