Vital

Первого сентября Генрих застыл перед входом в корпус, оглядывая пятиэтажное здание со странным благоговением. Мысль о том, что учиться здесь осталось всего год, показалась дикой: три курса пролетели, как три дня, и вот последний. А дальше? Генрих любил свой институт и факультет. Прощаться с альма-матер будет трудно, наверняка и слёзы навернутся. Разве что его всё-таки уговорят пойти в магистратуру, отсрочить расставание на пару лет… – Надеюсь, меня пустят внутрь с непокрытой головой? – вслух задумалась незаметно подошедшая Ирина. Генрих оглянулся на неё с недоумением, и она пояснила: – Смотришь так, будто видишь как минимум Исакий. Или что у вас там, собор святого Стефана? Черноглазая красавица казалась замёрзшей в лёгком сарафанчике. Генрих накинул ей на плечи свой пиджак. – Не переживай, в храмы науки пускают и без головы. – Хотя на факультете иностранных языков идиотов не держат – по крайней мере, долго. – Просто задумался: нам же всего год здесь остался. Наверно, они сейчас смотрелись комично: сладкая парочка, любующаяся совершенно не примечательным корпусом, который не мешало бы слегка подновить. Плитка вот на крыльце потрескалась… – Так тебя Главный и отпустит, держи карман шире, – улыбнулась Ирина. – Ещё лет десять будешь тут поднимать российскую науку с колен. – Я сбегу за кордон. Ирина слегка помрачнела, подумав о своём: – Надеюсь, актив не разбежится, и так уже почти без хора остались. Хоть бы в этом году нашлись поющие… – А он может разбежаться? Почему? – Потому что Виталь снова будет руководителем, и не только хора. – Он разве руководил в прошлом году? – усомнился Генрих. Помнится, Жека говорил про другое. – Де-юре – нет, но по факту хором занимался он, ну и я помогала. У нас же Алсу почти всю зиму болела. Оказалось, что Виталь в вокале лучше всех нас разбирается. Он почти не поёт – голоса нет, похоже, что-то со связками, – зато знает, как надо петь. И слух абсолютный. Вот так. Генрих и сам болел почти весь февраль и март, оттепель за оттепелью, и подготовка подруги к студвесне, как и сама студвесна, его затронула слабо. Видимо, поэтому он узнал о Витале только в мае, притом совершенно случайно. Помолчав, Ирина вздохнула: – Обидно будет, если его не примут, он ведь толковый. Даже слишком толковый, – она невесело усмехнулась. – Сначала одну примадонну выставил, потом ещё две девчонки сами ушли: Виталю их техника не нравилась, а они не хотели учиться петь, как он требует. А он требовательный. Академист... Но он ведь теперь не только вокальным направлением занимается, на нём целая программа висит. Вдруг ещё кто-то с ним считаться не захочет? – Ирина плотнее запахнула пиджак Генриха, раздражённо искривила красивые губы: – У нас же тут все творческие, все со своим видением, кое у кого амбиции просто из ушей лезут. (Поэтому Генрих так и не оказался в активе: он был по горло сыт чужими амбициями и настойчивыми «Ты можешь лучше, просто не хочешь стараться» и «Нет, давай делать, как нравится мне».) Генрих слегка поморщился: – Так вот почему о нём жужжит весь факультет. То и дело слышу: Виталь то, Виталь это… После майской практики тот словно бы стал местной знаменитостью. – Утрируешь, – улыбнулась Ирина. Генрих покачал головой. И, как назло, Виталя он встретил в тот же день. Точнее, услышал: – Жили в Бухенвальде, – ровно произнёс знакомый глуховатый голос, – понравилось, там классно. Красиво, уютно – лучше, чем здесь. Генрих споткнулся на ровном месте, проходя мимо холла. Остановился за простенком, прислушался. – Мне кажется, где угодно лучше, чем у нас в общаге, – вздохнула Марго. – Тараканов там не было. – А ты хоть что-то понимал? – спросила Марго. – Я думала, там всё на немецком. – Нет, с волонтёрами на английском говорили. Лекции читали об истории лагеря, всё такое. Между собой тоже на английском общались, хотя мне и французский пригодился. Один парень меня венгерскому учил, кстати, очень интересный язык. Пазл наконец-то сложился. Генрих посмеялся про себя и пошёл своей дорогой.

***

Этот Виталь его практически преследовал. Им восторгалась Марго – это было привычно. О нём говорили активисты – это было объяснимо. Его упоминали преподаватели, и это уже было странно. Виталя окликали в коридорах, хотя сколько Генрих ни крутил головой, не мог его разглядеть. Слух Генриха улавливал это имя в чужих разговорах так часто, что казалось – Виталь местная звезда. – Виталь на первой лекции так заболтал философа, что ему разрешили до зачёта больше не приходить. Но он обещал всё равно прийти, потому что они ещё про коллективное бессознательное не договорили. (Генрих искренне пожалел философа, который предпочитал тратить бесценное время занятий на что-нибудь более содержательное, чем философия.) – Новый худрук факультета предлагает открыть театральный кружок. Идея отличная, нужны желающие. Вы, как выпускники, могли бы подать пример первокурсникам… И что – диплом? Как будто вы его не за неделю напишете. Давайте, давайте, я помню вашего «Повелителя блох»! Генрих, к вам это в первую очередь относится. Ну зачем сразу с ума сходить… Генрих?.. Как там под столом, уютно? Техничка не зря деньги получает? Вылезайте, вы нам сейчас что-нибудь умное расскажете. Я больше не буду вас пугать. – Виталю нужен саксофонист, прикинь? Раскатал губу! Можно подумать, в нашей дыре учат играть на саксофоне. (В ответ скептически настроенный Жека услышал, что Виталь уже нашёл себе саксофониста среди первокурсников.) – Марго, ты Виталя не видела? – Виталь, что было на собрании? – Виталь, ты можешь придумать какую-нибудь упоротую мнемоничку, чтобы я запомнила, что картина – это «tableau»? Меня эта стерва сожрёт, если я опять забуду. (Виталь придумал: картина – портрет – лицо – табло; если получить в табло, результат будет живописным. «Весьма изящно», – оценил мнемоничку Генрих.) – Виталь, про даты что-нибудь известно? А когда будет известно? – Виталь, ты понял, чего от нас Лаврова хочет? Она будет проверять лекции или нет? – Виталь!.. Да где он, блин? Казалось, это имя разносится само собой, отскакивая от стен коридоров и холлов, чтобы осесть меловой пылью в аудиториях и в перспективе стать частью культурного слоя. Виталь – Виталь – Виталь – Виталь? – Виталь! – Виталь!!! Такая навязчивость в человеке, которого Генрих встречал всего раз в жизни, скоро начала бесить. Больше всего раздражало то, что Генрих его даже не видел: Виталь был призраком, существующим только в чужих разговорах. С такой популярностью он имел все шансы и впрямь стать факультетским привидением, вернувшись после смерти в стены альма-матер. О нём будут слагать легенды, ему будут молиться о помощи на зачёте, его будут призывать, высовываясь в окна накануне экзамена… Вездесущий невидимка мог раздражать своей неуловимостью вплоть до выпуска, но вдруг на позывной «Виталь» откликнулся тонкий и бледный юноша, стоящий всего в нескольких шагах от Генриха и непостижимым образом сливающийся с бежевой стеной. Он казался почти бесцветным рядом с яркой Марго. Без грима Виталя было не узнать, с его-то тусклой внешностью. Генрих его целый месяц не замечал – и теперь старался наверстать упущенное, приглядываясь чересчур внимательно. Не то чтобы в этом был какой-то смысл. По правде говоря, никакого внимания эта бледная моль не заслуживала, и интерес Генриха был абсолютно необъясним. Виталь ничем не цеплял, ни одна черта в нём не выделялась: не портила, но и не привлекала. Лицо – плоская маска, будто схематично набросанный портрет ровно заштукатурили в цвет факультетских коридоров – или портрет изначально был размытой фреской, отлепившейся зачем-то от стены и зажившей собственной, причём очень активной, жизнью. При этом Виталь всегда был странно тих и безмятежен, ни одной эмоции Генрих не мог уловить в его лице. Ни нахмуренных бровей, ни весёлого прищура, ни тени улыбки или тревоги – ничего. Глаза всё время опущены в телефон – или тетрадь, или учебник, или какие-то распечатки. Казалось, Виталь никогда не смотрел по сторонам, даже собеседникам отвечал, не поднимая глаз. Да и чужой взгляд с его лица будто соскальзывал. Генрих то и дело обнаруживал, что смотрит на его толстовку с эмблемой факультета или на жилистые руки, держащие учебник, или на Марго, неизменно торчащую поблизости, или вообще в стену за спиной Виталя – но только не на него самого. Это бесило так, что слов не хватало. Привлекаешь внимание – имей смелость его удержать! Ирина посмеялась, когда Генрих в порыве эмоций поделился с ней своими наблюдениями. – Никто о нём так много не говорит, – возразила она. Генрих не мог с этим согласиться. Почему-то во взгляде Ирины ему померещилось сочувствие. Виталь продолжал лезть в его поле зрения. В конце концов Генрих устал беситься.

***

Major T. @rainbowie Поскольку феминитивы – это стильно, модно, молодёжно, надо собрать их побольше и поставить пародию на Мизераблей. Прямо вижу «Подруг азбуки», борющихся за право гордо называться человечицами. Пока Генрих думал, как реагировать на присланный твит, Марго объяснила: Марго Романова: Мы сегодня на русском обсуждали феминитивы, Виталь аж загорелся. Полдня потом словотворчеством маялся. Я даже записала отборные варианты: лингвистица языковедица языковедьма (мой фаворит! теперь только так буду зваться) язычница (тоже неплохо) людиня человекиня человечица человечина (!!!) Марго Романова: Да-да, последнее – это тоже феминитив к слову «человек». Генрих преодолел искушение стукнуться лбом о столешницу («-Ицу!») и просто закатил глаза. Томный вечер, плавно перетёкший в ночь, шум воды в ванной, ещё не выветрившийся запах женских духов и ароматических свечей, к которым Ирина питала необъяснимое пристрастие… и навязывание очередного разговора о Витале. Ещё немного, и эта местная достопримечательность начнёт ему сниться. Генрих всё же поддержал диалог – чтобы спасти от излияний Марго кого-нибудь другого. Он надеялся, что в посмертии ему это зачтётся. Генрих Гитциг: Виталя уже успели обвинить в сексизме? Марго Романова: Конечно, прям на паре. И в сексизме, и в ретроградстве, и в чём только не. У нас там произошёл раскол: одни были за то, что нефиг издеваться над языком, а другие – за то, что язык должен развиваться. Генрих Гитциг: Надеюсь, препод вам объяснил, что язык в любом случае будет развиваться и для этого не обязательно его насиловать? Марго Романова: Вопрос в том, что считать насилием. Некоторым вот реально нравятся «авторка», «поварка», «терапевтка»… А лет сто назад кого-то корёжило от слова «привет». Генрих задумался: если бы его мама называла себя какой-нибудь архитекторкой или архитектрисой, приглашали бы её в серьёзные проекты? Марго Романова: Лучше всех, конечно, «врачея». Генрих Гитциг: ??? Марго Романова: Врач женского пола. Генрих Гитциг: Термин первой необходимости, ведь врачи женского пола – такая редкость, никто и не слышал об их существовании. Генрих Гитциг: Надеюсь, в словари в итоге войдёт что-то более адекватное. Марго Романова: Виталь с тобой не согласен. Он теперь всеми руками и ногами за юморизацию русского языка (это он так сказал). Марго Романова: Ты знаешь, что он фанат вашего Главного? Генрих Гитциг: Никонова?! Марго Романова: Ага. Виталь в восторге от него, особенно от его манеры общения. Генрих ошарашенно покрутил пальцем у виска – жаль, экспрессию жеста оценить было некому. Страшный заведующий немецкой кафедрой, он же Никонов, он же Главный Немец, изъяснялся настолько оригинально, что поначалу повергал непривычных студентов в шок. Он мог написать старосте: «Нужон один студень на перевод прям счас. Заплотют денюжку. Исчи! Срочно! Ежели не найдёшь – весьма рассвирепею. Ибо сказано в Писании (Откровение 14:10): То выпьет неразбавленное вино ярости Божьей из чаши гнева Божьего, и будут того пытать кипящей серой в присутствии ангелов святых и Агнца. Усёк?» Студнями он звал студентов, а непередаваемо грозные интонации Главного вызывали трепет даже у случайных людей, которым не повезло оказаться поблизости. Знакомство с Никоновым Генрих помнил так, будто оно случилось вчера, а не три года назад, на первом курсе. Стоило дойти в списке до немецкой фамилии, как началось веселье. – Гитциг, Генрих, – прочитал Главный очень тихо, но в аудитории запахло надвигающейся грозой. – Ты у нас Гитциг? – он вперился в поднявшего руку Генриха немигающим взглядом и прорычал по-немецки: – Уж не хочешь ли ты, Гитциг, сказать, что знаешь немецкий лучше меня? «Конечно лучше. Немецкий я с детства знаю, а вас вижу впервые», – подумал Генрих по-русски, но промолчал. Он умел учиться на своих ошибках – а давать понять школьной немке, что она владеет языком не очень хорошо, было ошибкой. – Н-ну, что молчим? – не отставал Никонов. Генрих пожал плечами и ответил тоже на немецком: – Я уверен, что и русский знаю не лучше вас. Никонов отреагировал оригинально: – А вот это ты зря-а! – грозно протянул он, перейдя на русский. – Вот знал бы лучше – получил бы диплом уже щас! – грохнул он по столу кулаком. – Был бы готовый бульбазавр, а не первач, понимаешь, зелёный – но нет, быть тебе студнем ещё многая лета. Тогда Генрих понял, что обоими родными языками владеет посредственно: он в жизни не смог бы так виртуозно склонять их во все стороны. Генрих Гитциг: «В восторге» Виталь только потому, что Главный у него ничего не ведёт. Мы тоже его любим, но на расстоянии: у него требования заоблачные, и на экзаменах он валит всерьёз. И ещё никогда не знаешь, прикалывается он или действительно будет спрашивать на следующей паре про гуситские войны или принцип работы карбюратора. На оценку. Как именно они договорились до гуситских войн, история умалчивала: перехода к посторонней теме не заметил никто. Генрих тогда оказался единственным параноиком, решившим не искушать судьбу и всё-таки подготовиться – и не прогадал. С тех пор Никонов стал иногда, в знак особого расположения, звать его «мин херц». Марго Романова: Вообще-то он ведёт у нас факультатив по испанскому. Мы сначала все были в шоке, но уже втянулись. Почему Главный Немец вёл испанский, не имея никакого отношения к романской кафедре, было любимой загадкой факультета – её неизменно загадывали первокурсникам на посвящении. Обязательным условием было дать как можно более оригинальный ответ, и пока что лучшим считалось предположение, что Главный изобрёл Испанскую инквизицию. На деле же разгадка была проста: специалистов не хватало. Языком Главный владел прекрасно, и этого было достаточно. (Он утверждал, что мог бы преподавать и болгарский, и эсперанто, и даже базовый уровень фарси, и ни у кого не возникало сомнений, что это не простая похвальба.) Марго Романова: А что, он прям валит? Жёстко? Генрих Гитциг: К нему часто группами на пересдачи ходят. В полном составе. Генрих тоже однажды ходил, когда получил по практическому курсу немецкого девяносто восемь баллов из ста: тогда Никонов заявил, что «его любимый студень» не имеет права знать предмет меньше чем на сто сорок шесть баллов, и заставил на пересдаче отвечать ещё пару дополнительных билетов и выполнять несколько письменных заданий. Никто не удивился. По сути, статус любимчика Главного Немца означал одно: больше требований и придирок даже в мелочах. За те ошибки, которые Главный мог, скрепя сердце, простить другим, Генрих получал жёсткий разнос и штрафное задание. Хотя нельзя сказать, что его это сильно печалило: студенты Главного достигали просветления уже к середине первого семестра. Следующие минут десять впечатлительная Марго переживала, что непременно завалит испанский и пойдёт с горя помирать под мостом; даже искала на карте подходящий. Когда совместными усилиями самый удобный для умирания мост был выбран, Генрих отправил Марго спать и из любопытства открыл твиттер Виталя – стало интересно, от чего ещё тот в восторге. Оказалось, что от лингвистики во всех проявлениях. Последние твиты в основном касались венгерского языка. Сам Генрих учил венгерский поверхностно и очень давно – когда ещё была жива его бабушка родом из Шопрона, – поэтому владел им едва-едва: мог понять несложный текст на слух, поддержать бытовой диалог и посчитать до ста (ну и, в крайнем случае, нецензурно выругаться, чтобы никто ничего не понял). Виталь же увлёкся венгерским, подружившись в Бухенвальде с каким-то мадьяром, изучающим русский. Так начался культурно-лингвистический обмен. Твиты об особенностях венгерской фонетики, лексики и грамматики перемежались твитами про учёбу, актив и музыку Дэвида Боуи. В закрепе даже висел своего рода перечень интересов Виталя: Major T. @rainbowie Лингвистика – для ума, музыка – для души, театр – по приколу. Попадались и непонятно к чему относящиеся цитаты: Major T. @rainbowie Put on your red shoes, Major Tom. (Что бы это ни значило, оно заслуживало лайка.) В других твитах Виталь признавался, что половину песен Боуи вообще не понимает. Генрих порадовался, что не он один такой недалёкий. Было и брюзжание: Major T. @rainbowie Категория рода должна быть упразднена как устаревшая и токсичная формальность. Каково неодушевлённым объектам существовать с гендерной дисфорией, когда в разных языках они одновременно он, она и оно? (С этим Генрих даже согласился: ну не издевательство ли, если «девочка» среднего рода? Грамматика убила здравый смысл.) Но больше всего Генриха впечатлили два твита, идущие почти подряд: Major T. @rainbowie Валлийский очень мощный и красивый. Я бы им занялся, но тогда придётся спать ещё меньше, а с тремя часами сна в сутки я долго не протяну. Major T. @rainbowie Язык жестов, что ли, выучить? Наверняка однажды пригодится. Come in handy, таксть. «Псих», – понял Генрих. Потом покосился на тетрадь с упражнениями по грамматике датского, перевёл взгляд на учебники по идишу и нидерландскому и добавил про себя: «Стоим друг друга». (И, подумав пару секунд: «Ещё бы иврит…») Напрашивался вывод, что Виталь – просто гик. Лингвогик. Это даже умиляло. И как было не подписаться на такой близкий по духу аккаунт, где на аватарке стоит лицо Смерти из «Седьмой печати», а в описании сказано: «Четверговая личинка леньгвиста. Дед инсайд, форевер аутсайд»?

***

В третьем часу ночи, уже улёгшись в постель, но ещё не оторвавшись от телефона, Генрих обнаружил совсем свежий твит Виталя: Major T. @rainbowie Интересно, «Schimmel» во «Flandern in Not» – это тот самый конь бледный, который под всадником Апокалипсиса? Или он просто белый? Этому чокнутому даже перед сном больше подумать не о чем. Какой-то профессор Абронзиус на минималках: «Wie und was und wer und wo und wann». Генрих почти не сомневался, что Виталь так и не уснёт, если не докопается до истины сию минуту, преодолев-таки лень. Почему бы и не помочь? ein Freund @totentanz В ответ @rainbowie В немецком тексте «Апокалипсиса» бледный конь – «ein fahles Pferd». Виталь коротко поблагодарил за пояснение, но диалог развивать не стал – да и нечего там было развивать. Генрих уже собирался последовать примеру спящей на соседней подушке Ирины, но тут пришло уведомление: Виталь ответил на его недавний крик души: ein Freund @totentanz Зачем испанцам (и англичанам тоже) эти мерссские шепелявые [θ], да ещё в такой концентрации? Major T. @rainbowie В ответ @totentanz А зачем немцам умлауты в самых неожиданных местах? Чего-чего, а такого наезда Генрих не ожидал. Обычно желающие поругать немецкий начинали с чего-то более существенного – со склоняемых артиклей, например, или длины слов, или «странного» порядка этих слов. ein Freund @totentanz В ответ @rainbowie За тем же, зачем все диакритические знаки в любом языке. И их не так сложно озвучить, как эти ваши th. Major T. @rainbowie В ответ @totentanz Зато сложно запомнить, по какому принципу они появляются. Серьёзно, в немецком просто дикие корневые чередования. Похоже, аблаут второкурсники ещё не проходили. Генрих потёр слипающиеся глаза, зевнул и кратко возразил: ein Freund @totentanz В ответ @rainbowie В русском тоже есть чередования. Major T. @rainbowie В ответ @totentanz 1) Русский мне родной, так что не аргумент. 2) У меня богатый словарный запас, но я не помню ни одного русского слова, где в разных формах чередовались бы пять корневых гласных. Sterben, stirbst, starb, stürbe, gestorben – нормально? А вот и существенное: малыша напугали сильные глаголы. Интересно, на падежи он тоже будет огрызаться, или они уже не так страшны после латыни и венгерского? ein Freund @totentanz В ответ @rainbowie Как будто в твоём английском неправильных глаголов нет. Major T. @rainbowie В ответ @totentanz Там запоминать нечего, всего три формы. И вспомогательные глаголы не меняются. – Ути-пути, какие мы нежные, – почти беззвучно промурлыкал Генрих, обращаясь к экрану, – парадигму спряжения нам трудно выучить, вспомогательные глаголы нас путают… Марка Твена, что ли, обчитался – «Об ужасающей трудности немецкого языка»? Как ты венгерский-то учишь? А испанский? А французский? Там в перфекте, например, всё то же самое. Мельком пронеслась мысль: «Какой фигнёй я занимаюсь?» – но Генрих уже набирал ответ, понимая, что краткие отмашки этого ненормального не заставят успокоиться. А сам Генрих промолчать не мог, потому что… Потому что нечего наезжать на его язык! Тоже ещё, «леньгвист» нашёлся. ein Freund @totentanz В ответ @rainbowie А во французском? «Aller», по-твоему, нормально спрягается? А «être»? Настоящее время 1 л. ед. ч. «suis», мн. ч. – «sommes», прошедшее простое завершённое 1 л. ед. ч. «fus», мн. ч. – «fûmes». Намного лучше простого чередования, да? Major T. @rainbowie В ответ @totentanz Ой, всё. Генрих победно усмехнулся, гордясь тем, как удачно перевёл стрелки. И вообще, приятно доказывать свою правоту тому, кто не разбирается в вопросе. Иначе Виталь мог бы возразить, что немецкие сильные глаголы имеют немного больше особенностей спряжения, чем простое изменение корневых гласных, и этот спор растянулся бы на маленькую вечность. Видел бы эту переписку Главный – убил бы обоих за саму попытку выяснить, какой язык лучше. (Ясно же, что санскрит.) Погасший было экран снова ожил: Виталь не спешил сдаваться. Major T. @rainbowie В ответ @totentanz Когда-нибудь я выучу немецкий и смогу обосновать свою правоту и мусорность немецкой грамматики (особенно по сравнению с английской, где всё лишнее давно отвалилось). Но пока что я хочу спать, так что даже насчёт французского возражать не буду. Хотя ты всё равно неправ. – Если ты заговоришь про примитивную английскую грамматику, я заговорю про шизанутую английскую орфографию, – пообещал Генрих экрану, – и тебе будет нечего возразить! ein Freund @totentanz В ответ @rainbowie Вырастешь, захочешь поквитаться со мной – буду ждать. Виталь лениво ответил лайком и подпиской. Генрих наконец-то отложил телефон, прижался к спине что-то мурлыкнувшей Ирины и моментально уснул. Виталь ему, к счастью, не снился. Проснулся Генрих в одиночестве: первая пара у него была в полвторого, а у Ирины – в восемь. И уже с четырёх часов его ждало два новых сообщения от Виталя: @rainbowie: Признаю себя ослом: я нагуглил аблаут. @rainbowie: Ты же согласен, что спорить о том, какой язык лучше и проще – идиотизм и этим можно только в полусне заниматься? Генрих зевнул в подушку, обозвал Виталя чокнутым гиком и ответил: @totentanz: Абсолютно. В свежую голову такие мысли не приходят. Виталь как будто только этого и ждал, потому что написал почти сразу: @rainbowie: А какие приходят? Генрих хотел спросить, спал ли Виталь этой ночью, но передумал. @totentanz: Почему во всех нормальных языках гласные читаются по-человечески, а в английском – как попало? @rainbowie: Великий сдвиг гласных. @totentanz: ? @rainbowie: Термин. Гуглится. Ещё чего, будто спросонок больше заняться нечем. Виталь сам хотел разговора – пусть наслаждается. @totentanz: Хотел бы я гуглить – не стал бы спрашивать тебя. Виталь отвечал долго – Генрих за это время успел сделать гимнастику, сходить в душ и высушить прилично отросшие волосы. @rainbowie: Очень долгий процесс в истории английского языка (начался где-то в позднем Средневековье), благодаря которому постепенно происходило качественное изменение гласных. Но орфография с тех пор, как изобрели книгопечатание, изменилась слабо, поэтому в современном английском пишут Манчестер – произносят Ливерпуль. А ещё американский английский остановился в развитии раньше британского, и часть их различий вытекает отсюда. Для большего погружения лучше читай историю языка. Там, кстати, есть и общегерманские моменты. Он ещё и ссылку на учебник приложил, и Генрих совершенно искренне поблагодарил за лекцию и справочный материал. Затем Виталь надолго замолчал. Новое сообщение пришло уже после завтрака, как только закончилась вторая пара: @rainbowie: Из-за тебя меня чуть не убила француженка. Вот что тебе мешало погуглить? Генрих поёжился. Та же француженка у него вела на первом курсе фонетику, а теперь – практику устного перевода. Перед этой женщиной трепетали чуть меньше, чем перед Главным, но и любили меньше. Однако угрызения совести Генриха не страшили: Виталь сам выбрал свою судьбу. @totentanz: Так это я виноват, что ты сидишь в телефоне на занятии? Я же не требовал ответа сию секунду. @rainbowie: Поздно. Я уже нашёл крайнего. Генрих фыркнул и беззастенчиво соврал: @totentanz: И что ты мне сделаешь? Я в другом городе.