Vital

Их общение так и не прекратилось, хотя Генрих не особо старался его поддерживать – точнее, вообще не старался. Получалось само собой. Виталь рассказывал про своё творчество и волонтёрство. Оказалось, что летом он успел не только побывать в Бухенвальде, но перед этим ещё и поработать в художественном музее переводчиком для гостей города, приезжавших на Кубок мира по футболу. Виталь не хвалился – волонтёрство упоминал вскользь. Про музей Генрих узнал потому, что «австралийский был подозрительно понятным – как будто они под Royal English подделывались специально для меня», «жаль, шотландцев не было» и «хуже испанского английского только китайский и индийский, не рекомендую». Генрих добавил от себя, что хуже русского немецкого ничего быть не может в принципе. Первые годы в российской школе ему было почти физически больно от того, как одноклассники и даже учительница безбожно коверкали его прекрасный, стройный и звучный язык. Правда, какой-нибудь картавый прусский сноб мог бы сказать, что родной немецкий Генриха, язык сдержанно-утончённой Австрии, не менее чудовищен. «Что эти снобы вообще могут понимать? – ответил на это Виталь. – Настоящие ценители выбирают кокни и одесский». Подумав немного, он поинтересовался: @rainbowie: Наверно, немка тебя любила? Ты же всё лучше всех знал. @totentanz: Первые две меня ненавидели именно за это. Потом я поумнел и перестал умничать. @totentanz: А англичанок бесило моё произношение (английский в школе был вторым). Немецкий акцент на фоне родного рязанского, видимо, казался ещё ужаснее, чем был на самом деле. @rainbowie: У тебя сильный акцент в английском? @totentanz: Если буду стараться – не особо. Конечно, слышно, что я не носитель: и беглости нет, и произношение слишком чёткое, и интонации бывают не те. Можно понять, какой язык у меня родной, но сильно слух не режет. По крайней мере, знакомые носители не жаловались. Но если я буду торопиться или нервничать, то начну и межзубные заменять на зубные, и оглушать конечные звонкие согласные, и раскатистые R появятся, и мягкая L, и гортанная смычка, не говоря уже о каких-то нюансах. @totentanz: Зато французское произношение мне всегда давалось легко. @rainbowie: А в русском есть акцент? @totentanz: Русский чистый, за иностранца меня ни разу не принимали. @rainbowie: Но в английском акцент немецкий? Выходит, это первый язык? Генрих пожал плечами, на секунду забыв, что Виталь не может его видеть. @totentanz: Не знаю. Думаю, это всего лишь из-за сходства письменности, да и вообще близости языков. @totentanz: Я сам не уверен, какой язык у меня первый. Рос в немецкоязычной среде, но мама говорила со мной по-русски. Родные до сих пор спорят, на каком языке я впервые заговорил. А думаю на обоих, как придётся (бывает, что в голову приходят одновременно мысли русского и австрийца, и они не всегда совпадают). Иногда кажется, что в России я всё-таки больше русский, но потом ловлю себя на том, что отстраняюсь, смотрю на всё, как иностранец. Будто примеряю, насколько всё это мне подходит, насколько я сам вписываюсь. Генрих уже почти забыл, каково это – чувствовать себя по-настоящему своим. Ребёнком он был частью большой семьи – частью, неотделимой от целого. Едва ли кого-то волновало, что его мама явилась практически из другого мира. Семья Гитцигов была пёстрым лоскутным одеялом: в нём белые австрийские и жёлтые еврейские клетки мешались с зелёными венгерскими, кирпично-красными польскими, чёрными немецкими и даже синими французскими. Мама всего лишь добавила от себя немного алого цвета, несколько горячих капель, выплеснувшихся из-за рухнувшего железного занавеса. В это тёплое и мягкое одеяло легко было завернуться с головой, найти в нём утешение, согреться. Генрих впервые ощутил себя чужаком в неполные семь лет, приехав в Россию. Это всё-таки был совсем другой мир. Не лучше, не хуже – другой. Не всегда понятный, не всегда принимающий. Но Генрих привык, освоился. Россия не сразу, но приняла его, стала его второй родиной, о которой он с детства так много слышал. Мама всегда тосковала по дому, а вернувшись, сделала всё, чтобы её дом стал и домом Генриха. Время ей в этом помогло. Теперь, возвращаясь в Австрию, он чувствовал себя скорее гостем, чем хозяином. Хорош хозяин, бывающий наездами раз или два в год… Возможно, из-за этой новой отчуждённости его почти не тянуло назад. Он приезжал, проводил время в родных местах, отмечал неизбежные изменения, виделся с семьёй – дядей, кузенами, братом по отцу и племянниками, – но спустя время чувствовал, что пора уезжать. После стольких лет его связи со второй родиной были гораздо крепче, чем с первой. Пожалуй, он мог бы это изменить. Снова вырваться из земли, в которой уже пророс, и попытаться приспособиться на новом старом месте – или где-то ещё. Но он привык к своей жизни, его устраивало если не всё, то многое – пока. Возможно, когда-нибудь… Но иногда он задавался вопросом, где на самом деле его место. Недоступность ответа угнетала. @rainbowie: Спасибо за рассказ. Познавательно. @rainbowie: Если всё-таки хочешь разобраться с очерёдностью языков, есть простой тест: пусть тебя внезапно напугают. На каком языке матюгнёшься – тот и первый. Очевидно, что суть была совсем не в мате, но Генрих не мог не возразить: @totentanz: Я не матерюсь. @rainbowie: Ты скушшшный. Многое упускаешь. @totentanz: Например? @rainbowie: Всё богатство ядерной, то бишь ядрёной, лексики. @totentanz: У меня достаточно обширный словарный запас, чтобы обходиться цензурными пейоративами. @totentanz: Но если очень надо, то могу по-венгерски. Здесь всё равно никто не поймёт. @rainbowie: НАУЧИ МЕНЯ. Генрих усмехнулся. @totentanz: Посмотрим на твоё поведение. Через минуту Виталь вспомнил, с чего вообще начался этот разговор: @rainbowie: А говорил, что не материшься. Тебя легко вывести на чистую воду. @totentanz: Я и не матерюсь. Иметь возможность и пользоваться ей – разные вещи. @rainbowie: Зануда. Генрих не обиделся. Подумав ещё немного, Виталь наконец-то задал вопрос, который Генриху задавали абсолютно все: @rainbowie: Почему вы переехали в Россию? Ну хоть не в «эту дыру», и на том спасибо. России, конечно, ещё было к чему стремиться во многих областях, но дырой она, по мнению Генриха, не была. По крайней мере, в европейской части – даже в тысяче километров от столицы. @totentanz: Маму тянуло на родину. Девяностые давно закончились, было уже не страшно. Она и сбежала-то из-за всего этого беспредела. @rainbowie: А отец? @totentanz: Остался в Вене. Мама всегда была одиночкой – Генрих понял это со временем. Она любила его отца, даже вышла за него замуж всего через год после знакомства, но всё же такая близость начала её тяготить. Одна мысль всегда вызывала у Генриха улыбку: мама не смогла – не захотела – отказаться от него. @totentanz: Я долго колебался, но в итоге решил уехать с мамой. Идея была такая: не понравится в России – вернусь к отцу. Он даже на это надеялся, но не сложилось. Не могу сказать, что здесь мне понравилось больше, чем дома, но было вполне неплохо, хотя и не так красиво. К тому же я всегда был очень близок с мамой. Мне бы её не хватало. @totentanz: И в Вене я никогда не видел столько бездомных кошек, которых можно было беспрепятственно гладить)) Я был не очень умным ребёнком, поэтому маме приходилось всегда держать под рукой антигистаминное. @rainbowie: Это так мило :з @totentanz: Если бы я доигрался до анафилактического шока, было бы не так мило. @rainbowie: А ты мог? @totentanz: Не знаю. Но, наверно, это научило бы меня хоть чему-нибудь. Генрих не стал упоминать, что жизнь его до сих пор ничему не научила, и он по-прежнему всегда держит при себе антигистаминное, потому что не может не погладить пушистую рыжую котейку, живущую в кампусе, каждый раз, когда она попадается ему на глаза.

***

Виталю нравилось задавать вопросы, даже абсолютно бессмысленные. Иногда Генриху казалось, что Виталь просто не знает, как начать разговор, но ленится придумать более-менее внятный повод, поэтому спрашивает о любой ерунде, вероятно, руководствуясь принципом «а там куда кривая выведет». @rainbowie: Звёздный путь или Звёздные войны? @totentanz: Чужой. Я уже вырос из детских сказок. Последнее было наглой ложью – и обе звёздные франшизы, и даже сказки Генрих любил («Песочный человек» и «Повелитель блох» – это же сказки?), но Виталя почему-то хотелось поддеть. Только вот он не поддевался: @rainbowie: А я уже достаточно взрослый, чтобы позволить себе любить детские сказки. Догоняй, салага. Если Виталь действительно ожидал, что из ни к чему не привязанного вопроса вырастет полноценный разговор, у Генриха были для него плохие новости. Зачастую такие диалоги ограничивались двумя-тремя репликами, после чего Генрих замолкал, просто не зная, что ещё сказать по теме. Ему никогда не нравилось пустое словоблудие. Но Виталь от своей тактики отказываться не спешил. Или ему были важны эти вопросы сами по себе, и односложные ответы его вполне удовлетворяли. Только Генриху было не очень понятно, зачем Виталю знать его любимый цвет (тёмно-синий), любимый тип клавиатуры (механическая) и любимый фонетический закон. Последний вопрос заставил Генриха ненадолго зависнуть, потому что – что, прости? Любимый фонетический закон? Почему бы тогда и про любимый способ словообразования не спросить? А ещё лучше – про любимую формулу сокращённого умножения? На что Виталь радостно объявил, что обожает закон Гримма (а ещё переднеязычную перегласовку в древнеанглийском языке), из способов словообразования предпочитает конверсию, а что до формул сокращённого умножения – его всегда пленяла разность квадратов. Возможно, он считал, что Генриху эта информация будет чем-то полезна. Генрих же просто в очередной раз убедился в том, что общается с повёрнутым на лингвистике гиком. Что ж, могло быть и хуже. По крайней мере, им всегда будет что обсудить. (Так ли это важно?) Иногда Генриху хотелось тоже начать задавать вопросы, но он сдерживался. Не настолько ему был интересен Виталь. Нет. Но был и другой тип вопросов, который нравился Генриху больше: @rainbowie: Ты отправился в прошлое. Время, место и цель? По крайней мере, здесь был какой-то простор. Взгляд Генриха упал на тёмно-синюю штору. В наушниках играл дуэт Смерти и Рудольфа из «Элизабет». Ответ был очевиден: @totentanz: 1889, конец января. Майерлинг. Увидеть своими глазами, что и как на самом деле случилось с кронпринцем Рудольфом и Марией Вечерой. @totentanz: Ну или июнь 1886, Штарнбергер-Зе. То же самое, но только с Людвигом II Баварским. @rainbowie: Ух как всё сурьёзно, я аж горбиться перестал. У меня-то всё предельно просто и банально. @totentanz: Например? @rainbowie: 1880-90-е. Лондон. Трахнуть Уайльда. У мальчика есть вкус… и полностью отсутствует инстинкт самосохранения. @totentanz: И в качестве pillow talk зачитать ему «Балладу Редингской тюрьмы»? @rainbowie: Звучит как отличный план. Осталось только выучить эти +/- 20 страниц, но это не проблема. @rainbowie: Откуда вообще в твоём лексиконе pillow talk? Ты вроде говорил, что учил английский только в школе? @totentanz: Я не говорил, что не поддерживаю язык хотя бы на среднем уровне. Он для меня не рабочий, но всё-таки международный. @rainbowie: Это не объясняет, откуда ты знаешь такие выражения. @totentanz: От знакомого носителя услышал. @rainbowie: В процессе? Генрих слегка покраснел, радуясь, что Виталь не может его видеть. Однажды ему довелось весьма тесно пообщаться с туристкой из Норфолка, которой он проводил экскурсию по Вене – просто потому, что девушка ему очень понравилась. Он тоже ей понравился, и их знакомство вылилось в несколько интенсивных уроков английского для Генриха и немецкого для девушки (Роуз), с упором на довольно специфический пласт лексики. (– And this, you know, we call it “happy trail”. – Herrgott… Why do I need this information?) Они до сих пор иногда общались в скайпе, но дальше флирта дело уже не заходило. @totentanz: Зависть – грех. Почему-то он представил, что Виталь показывает монитору язык.

***

На самом деле Генрих был вынужден признать: Виталь понемногу начинал ему нравиться. Он был… забавным? Занятным? Нескучным? В разговорах с ним Генрих расслаблялся. Даже лёгкое недоумение, сопровождающее его практически в каждом диалоге, становилось привычным и приятным. Генрих не любил болтовню ни о чём, но эта болтовня переставала казаться пустой. В ней было… что-то. Нечто трудноопределимое, но явно стоящее того, чтобы потратить немного времени на общение с Виталем. Во всяком случае, Генрих так думал, пока Виталь не начинал его пугать. @rainbowie: Представь: тебя приговорили к казни. За что и каким способом? Безотносительно реального законодательства какой-либо страны, чисто абстракция. @totentanz: ?! @rainbowie: Ну что бы ты предпочёл для себя? Какую казнь? И за что тебя могли бы казнить? С абстракциями, оторванными от реальности, у Генриха было неважно. С казнями же… Генрих слишком хорошо знал историю своей семьи. Часть её сгинула в концлагерях из-за кровавого навета, ещё часть – из-за членства в ВКП(б), прадеда пытали и убили за связь с белорусскими партизанами… Меньше всего Генриху хотелось примерять к себе какую-либо казнь. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы просто не послать Виталя в известном направлении. @totentanz: Я предпочёл бы жить в мире, где законы справедливы, а гуманизм и права человека – не пустой звук. @totentanz: И я бы не хотел развивать эту тему. @rainbowie: Понял. Прости. Виталь замолчал, а Генрих… Он выдержал минут десять. Несколько раз вставал из-за компьютера и садился обратно, пытался высмотреть что-то за окном, поставил чайник на огонь и сразу же его выключил. Почему какая-то глупость вызвала такой бардак в голове? И откуда у Виталя эти мысли? Наконец он понял, что если не спросит, то просто взорвётся: @totentanz: Какого ответа ты вообще ждал? Виталь отозвался почти сразу: @rainbowie: Любого. Желательно, интересного и от души, чтобы он что-то о тебе говорил. Некоторые выдают такую банальщину, аж тошно. Генрих ужаснулся: @totentanz: Ты что, ко всем с этим пристаёшь? Больной, точно больной. @rainbowie: Нет конечно. Меня бы уже в дурку упекли, если бы я берегов не видел. Но иногда хочется узнать человека получше. Ясно. Очередной вопрос ради вопроса, ничего особенного. Генриху снова пришлось подышать, чтобы прийти в себя окончательно. Пожалуй, если он собирался продолжать общение с Виталем, стоило бы заняться медитацией. Просто на всякий случай. (Он, конечно, не собирался. Он и начинать-то не собирался. Это Виталь пристал к нему хуже репья.) @totentanz: Оригинальный способ. Помогает? @rainbowie: Иногда. Зависит от человека. Когда я отца спросил, он вспомнил Виктора Хару. По-моему, это очень ярко его характеризует. По мнению Генриха, отца Виталя в первую очередь характеризовало то, что он вообще ответил. А Хару пришлось гуглить. Немного разобравшись, Генрих понял: несуеверность Виталя, позволившая ему назвать крыса Янеком Вишневским, передавалась по наследству. Примерить судьбу певца-коммуниста, жестоко убитого во время военного переворота в Чили – это надо быть совсем не суеверным. Теперь уже Генриху стало интересно: @totentanz: И что бы ты сам на свой вопрос ответил? Виталь, кажется, даже не задумался – видимо, для себя он уже давно всё решил. @rainbowie: О, в плане обвинения у меня очень много опций. Я мог бы возмущать спокойствие, свергать монархию, ну или хотя бы нарушать запреты в области половых отношений. Или писать пьесы. @rainbowie: Но в любом случае меня ждал бы расстрел. Никаких выкрутасов, просто и со вкусом. Учитывая всё, что Генрих уже узнал о Витале, первые два пункта обвинения его не особо удивили. Последний, впрочем, тоже. А вот про половые отношения он так и не понял до конца, но предпочёл не уточнять. Возможно, это было как-то связано с намерением трахнуть Уайльда. А приговор… Ну, по крайней мере, Виталь не был похож на мазохиста. Наверно. Генрих всё же не понимал, как можно относиться к этой теме настолько легкомысленно. @totentanz: Ты хоть к чему-нибудь относишься серьёзно? @rainbowie: Максимум на 50%. @rainbowie: Иначе жить невозможно. Что ж, пожалуй, это следовало запомнить.

***

На следующий день Генрих спросил у Ирины как бы между прочим: – Ваш худрук вообще вменяемый? Странных вопросов не задаёт, на луну не воет? Ирину интерес Генриха даже не удивил. Она пожала плечами: – По-моему, он меня слегка стесняется, а так – вполне нормальный. – Странно. – Ну, насколько Виталь может быть нормальным, – сразу исправилась Ирина, – он всё-таки немножко… своеобразный. Чуть-чуть. – Подумав, она добавила: – Марго тоже не жалуется. – При чём тут Марго? – Она же с ним всё время рядом, больше всех о нём знает. Они дружат… в одностороннем порядке, правда – Виталь в этом как-то не особо участвует. А вот Марго в него по уши влюблена. Генрих об этом догадывался: повышенный интерес Марго к Виталю был виден невооружённым глазом. Повышенный – и необъяснимый. – Что она в нём нашла? – Всё в глазах смотрящего, – пожала плечами Ирина. – Для Марго Виталь – загадочный и одинокий романтический герой. И немного чокнутый – как раз настолько, чтобы не быть скучным. Это его изюминка. Виталь интригует. Интригует, ничего не скажешь. Романтический герой… «Какую казнь ты предпочёл бы для себя?» Хорошо, что романтизм закончился, не дождавшись такого героя. – Изюм всё только портит, даже штрудель, – не удержался Генрих. – Ага, я так и поняла, – кивнула Ирина, саркастически улыбнувшись. – Именно поэтому он у тебя из головы не выходит: потому что всё портит, бесит, мимикрирует под таракана и вообще – фу, гадость! Поэтому надо съесть его побольше. Генриха слегка передёрнуло. – Твоя аналогия зашла слишком далеко и не в ту степь. Ирина смотрела с превосходством, не собираясь отступать. – Я просто хочу понять, что в нём такого, что он резко стал нужен сразу всем, – Генрих не хотел оправдываться, но именно это и делал. – Осторожней, а то ведь поймёшь, – насмешливо предупредила Ирина. – Рано или поздно. Прозвенел звонок, и Генрих с постыдным облегчением сбежал в аудиторию. За нехорошие намёки Ирину хотелось укусить – легонько, за ушко. А потом за шею, плечо, и не остановиться на этом – чтобы поняла, кто на самом деле его интересует. Что это за намёки вообще? Что, в двадцать первом веке мужчине нельзя даже посмотреть на другого мужчину, чтобы его не назвали геем хотя бы в шутку? И почему он должен перед кем-то объясняться? Оправдываться? Стыдиться? Нет, гомофобом Генрих не был: неприязни к геям не испытывал, с удовольствием читал Уайльда и Лорку, восхищался Рудольфом Нуриевым, смотрел фильмы Кокто и Висконти, лучшим киновоплощением Дориана Грея считал Хельмута Бергера, ждал премьеры «Богемской рапсодии», под настроение слушал Элтона Джона, наслаждался игрой Стивена Фрая и Уве Крёгера. Но сам-то он не гей! Наверно, точно так же Генрих бесился бы, если бы его называли брюнетом, игнорируя то, что он блондин. Впрочем, нет: быть брюнетом в России хотя бы не опасно для здоровья и репутации. (Иногда Генрих вспоминал, что двоюродный дедушка отца носил в Маутхаузене звезду с розовым винкелем.) Сильнее всего бесило, что Ирина была не первая. Она-то насмешничала не из желания оскорбить и унизить, вряд ли вообще задумываясь, что Генрих чувствует из-за её намёков. Но до неё было множество умственно отсталых, по ошибке зачисленных в общеобразовательные школы. Генриха не травили, но недолюбливали и время от времени пытались докопаться. За мягкость, вежливость, неконфликтность, дружбу с девочками, хорошие оценки… И танцы, разумеется – ведь «настоящие мужчины» не занимаются такой фигнёй. Не танцуют, не надевают рубашки с вырезом до пояса и пижонские фраки, не говоря уже о лакированных туфлях на каблуках, и не зализывают волосы для выступлений. Для «настоящих мужчин» эстетика под запретом. И как же это злило! Генрих сменил четыре школы. Девочкам он обычно нравился, а мальчикам в лучшем случае был совершенно не интересен – или же становился одним из объектов для подозрения в «голубизне» и проверок на вшивость. Во второй школе пришлось ради самоутверждения разбить пару носов; в третьей нос разбили уже ему – и оставили пару трещин в рёбрах. (Генрих сделал вывод, что один может успешно противостоять пятерым, только если у него есть пулемёт или что-то вроде.) Уже в последней школе – в старших классах – к Генриху стали относиться более дружелюбно. Внезапно оказалось, что на приставания к «неправильным» одноклассникам времени нет, надо готовиться к экзаменам. Да и «неправильных» как-то незаметно стало больше, а агрессивных и совсем уж тупых – меньше. Так и сложилось, что к четвёртому курсу у Генриха было несколько подруг, куча приятельниц и ни одного друга. Приятелей он всё же нашёл – в клубе и на факультете, – но сблизиться с ними не получалось. Никаких разговоров о личном, никаких прикосновений, которые могли бы расценить как подозрительный знак. Единственный раз Генрих отошёл от этого правила почти год назад, находясь в какой-то странной эйфории после сложного экзамена, и тот случай ему припоминали до сих пор: сам Артём при любой возможности предлагал потанцевать снова, и его, конечно, поддерживали одногруппницы, жаждущие зрелищ. Генрих был слишком хорошо воспитан, чтобы ответить по-русски, максимально доходчиво; к тому же он понимал, что после этого его точно не оставят в покое. Приходилось отшучиваться или игнорировать подначки, стискивая зубы и изображая беззаботную улыбку. Накрутив себя за полтора часа, на следующей перемене Генрих сухо оборвал Ирину с её «ну что, приблизился к пониманию?»: – Хватит! – Но, увидев искреннее удивление и обиду, смягчился: – Пожалуйста. Мне неприятна эта тема и твой тон. Извинился за резкость, поцеловал тонкие пальцы… Взглянул с мольбой: – Меня со школы этим достают. Поставь себя на моё место. Кажется, Ирина поняла. Виновато опустила глаза, коротко поцеловала его в уголок губ. – Прости. Не думала, что тебя это так задевает. Бесящая Генриха тема наконец-то была закрыта.