Vital

В понедельник Генриха преследовало ощущение чужого взгляда. Наверно, так себя чувствует человек, впервые совершивший преступление. Казалось, что все смотрят на него с подозрением – или с точным знанием, что все выходные он не выпускал из своей постели мужчину. Привычный костюм был слишком тесным, но в то же время Генрих чувствовал себя раздетым, походка и жесты стали зажатыми, а спину он держал неестественно прямо, как никогда. Артём даже спросил, как он себя чувствует, всё ли в порядке. Генрих нервно дёрнулся и сослался на головную боль. В этом он даже не соврал: все выходные он спал урывками – в сумме, наверно, и шесть часов не набралось бы, – и голова действительно болела. Они с Алексом почти не вылезали из постели – разве что в ванную и перекусить. Алекс казался неутомимым, Генрих тоже на выносливость не жаловался. Они, конечно, отдыхали – лёжа в обнимку, медленно ласкали друг друга, обменивались долгими поцелуями и негромкими комплиментами. Алекс лениво играл с волосами Генриха, то прикладывая себе пряди под нос, как усы, то щекоча ими в самых неожиданных местах. В плане щекотки Генрих в долгу не оставался: у Алекса оказалось очень чувствительное подреберье. Алекс вообще был чувствительным и отзывчивым. И довольно громким – Генрих все выходные благословлял звукоизоляцию в своей спальне. Меньше всего ему хотелось устраивать концерты для соседей. Когда Алекс не был громким, он становился просто болтливым. Нечасто Генриху приходилось так много разговаривать во время секса. Впрочем, как и чувствовать себя таким уязвимым. Почему-то Алекс решил, что изначальная неуверенность Генриха говорит о его неопытности не только с мужчинами, а вообще. И начал деликатно, неспешно поучать: – Делай то, что хочется. Если сомневаешься – спроси. Главное, не стесняйся. Генрих фыркнул ему в шею, слегка прикусил кожу. – Я не девственник, можно без ликбеза. – И уверенно обхватил рукой его член. Пожалуй, чуть увереннее, чем он действительно себя чувствовал. Или не чуть? Алекс ответил беззлобной усмешкой: – Да что ты говоришь… М-м, слушай, а быстрый у нас разгон получается: то поцеловать боялся, а то… А-а, только не там! Щекотно! Значит, под коленом и на внутренней стороне бедра, – запомнил Генрих. И всё же он медлил – как в самый первый раз, с любимой тогда девушкой, для которой он тоже был первым. Алекс, конечно, не был юной девственницей с тяжёлым характером – он был её полной противоположностью, – но Генрих всё равно слегка робел. Или не слегка? – Что мы делаем? – поинтересовался Алекс, закинув руки за голову. Он лежал на спине, любуясь нависшим над ним и отчаянно тормозящим Генрихом. – Я – смотрю. – Руками смотри, не в музее. А то ведь умру от скуки, и что ты со мной будешь делать? – Ты красивый, – пожал плечом Генрих, извиняясь за медлительность. И всё же подчинился: провёл ладонями по тёплой смуглой коже груди, повторил тот же путь губами и языком – неуверенно, осторожно… – Ну нет, так не пойдёт, – тяжело вздохнул Алекс и сел. – Ты не повинность тут исполняешь, не супружеский долг. Хочешь меня или нет? Отвечай! – скомандовал он – и тут же втянул Генриха в долгий и жаркий поцелуй, от которого вся кровь устремилась к паху. – Хочу, – кивнул Генрих, переводя дыхание. Глаза Алекса были совсем рядом – почти чёрные, гипнотические. Горячие ладони легли на бёдра Генриха, притянули его ещё ближе, вплотную, грудь к груди. Мягко улыбнувшись, Алекс шепнул в его губы: – Тогда доверься мне. Если не получается, мы на этом и остановимся. Нечего себя насиловать. – Это очень трогательная забота, но я не хрустальный, – фыркнул Генрих, чувствуя, как теплеют щёки. Алекс улыбнулся шире, ласково отвёл волосы от лица Генриха: – Нет, ты драгоценный. И я не хочу тебе навредить. Никак. Поэтому мы будем делать только то, к чему ты готов. Договорились? – Вообще-то у меня сейчас больше шансов тебе навредить, – скептически изогнул бровь Генрих. – Чтобы нагнетать такую драму, нам придётся поменяться ролями, как думаешь? – А ты к этому готов? – Алекс ответил зеркально изогнутой бровью. – Давай всё-таки не будем прыгать выше головы. А мне ты не навредишь, если будешь делать всё по инструкции. Генрих не стал спорить с профессионалом и лишь кивнул. – Пункт первый, – Алекс поучительно воздел указательный палец: – Расслабиться самому и расслабить партнёра. Пункт второй: не спешить. Выполнено с избытком, переходим к третьему: смазка. Её много не бывает, не жалей. – Ты всегда её при себе держишь? – не удержался Генрих. – Всегда готов, – подмигнул Алекс. – И пункт главный: не будь эгоистичным бревном. Следи за реакциями партнёра и действуй соответственно. Мне кажется, ты это умеешь. – Умею. – Ну так покажи мне себя! И не бойся: если мне что-то будет неприятно, я скажу. Я, кстати, тоже не хрустальный. В самом деле: не юная же девственница. И чего Генрих так нервничал? Алекс отдавался самозабвенно, а брал – бережно и уверенно. Правда, это уже было потом – много часов спустя, когда Генрих успел и успокоиться, и снова напрячься и зажаться… Тогда Алекс горячо прошептал на ухо: – Закрой глаза и думай об Австрии. Генрих расхохотался, уткнувшись лбом в скрещенные руки. Как ни странно, это помогло: будто со смехом вышла часть напряжения. Алекс не торопил, нежно ласкал и подготавливал, перемежал беззлобные подшучивания комплиментами красоте и гибкости Генриха, легко щекотал и снова ласкал, целовал, восхищался тем, какой Генрих чудесный, красивый, отзывчивый, просто невероятный… – Ну давай уже! – взмолился Генрих, когда прелюдия, по ощущениям, тянулась уже третий час, а Алекс только распалял и дразнил. Второй раз просить не пришлось.

***

Итак, в понедельник Генрих был сам не свой. Первые две пары он выдержал через силу, ощущая себя центром чужого внимания. Почти наверняка он ошибался, но избавиться от напряжения и нервного зуда под кожей не мог. Затем был длинный перерыв – большая перемена и окно. На улице то усиливался, то затихал дождь, гулять не тянуло, и Генрих просто сбежал от своей группы в противоположное крыло. Устроившись в пустой аудитории, он пытался вносить правки в диплом, но мысли блуждали вдалеке от научной работы. Генриха преследовали воспоминания о прошедших выходных – о прикосновениях, звуках и запахах, неожиданной – и ожидаемой – близости. Закрыв ноутбук, он вышел в коридор, бесцельно прошёлся мимо закрытых и открытых дверей, от нечего делать останавливаясь у каждой и прислушиваясь. В первой аудитории шло аудирование на немецком. Диалог Генрих узнал – его он слушал в прошлом году, интервью по теме загрязнения окружающей среды. За следующей дверью звучал уже французский диалог: трое студенток изображали официантку и посетительниц ресторана. В третьей аудитории было тихо, а перед открытой дверью четвёртой Генрих задержался надолго. Там смутно знакомая третьекурсница выступала с презентацией о золотых двадцатых в Веймарской республике. На слайдах появлялись кадры из «Кабаре» с Лайзой Минелли, затем – с Марлен Дитрих в «Голубом ангеле», а рядом почему-то оказался кадр из «Гибели богов» с Хельмутом Бергером, пародирующим Марлен… Генрих заставил себя прислушаться, хотя ноги Бергера, обтянутые женскими чулками, слегка отвлекали. Оказалось, речь шла уже о частностях – о сексуальной свободе в Берлине того времени. Ну конечно, на что ещё мог нарваться Генрих после таких бурных выходных? Пожалуй, и удивляться не стоило. Он всё же дослушал до конца. Во-первых, презентация была интересной, и девушка выступала уверенно, говорила чётко и внятно. Во-вторых, интересна была и реакция преподавателя. Со своего места Генрих не видел, кто именно ведёт занятие, и терялся в догадках. Докладчица ведь не могла не понимать, по какому тонкому льду она ходит? Пожилую преподавательницу Генрих узнал по голосу – и предположил, что скандала всё же не будет. Фрау Такт, как её прозвали студенты за сдержанность и деликатность, голос не повышала никогда и даже нерадивых студентов отчитывала почти ласково. К самому спорному моменту презентации она подобралась, сначала высоко оценив всё остальное, и спросила довольно осторожно: – Мне только интересно: почему вы посчитали нужным раскрыть… скажем так, нетрадиционный аспект жизни Веймарской республики? Я не помню, чтобы давала материалы по этой теме. Я приветствую инициативу, разумеется, но удовлетворите моё любопытство. – Если что, это не моя идея, – поспешила оправдаться студентка. – Я просто спросила нашего худрука, что ещё можно внести в план, чего не хватает, возможно, что-то актуальное на сегодняшний день… В аудитории послышались сдавленные смешки. Генрих только закатил глаза: ну конечно, Виталь и к этому приложил руку. Впору поверить в судьбу, сводящую их с Генрихом самыми идиотскими путями из всех возможных. – И он предложил… это. – Генрих явственно представил, как Фрау Такт склоняет голову к плечу и поджимает губы, выражая этим сдержанное неодобрение. – Вопросов больше не имею. – Погодите-погодите, я дообъясню. Он предложил, я покрутила пальцем у виска, а потом мы с ним поспорили: он утверждает, что вы за такие художества не снизите мне оценку. Девушка смущённо улыбалась, сложив руки за спиной и переминаясь с ноги на ногу. Выдержав паузу, Фрау Такт суховато усмехнулась: – На что спорили, если не секрет? – На интерес. Он сказал, что с бедных студенток денег не берёт. – Понятно, Разумовский верен себе. Что ж, не буду портить ему репутацию человека, выигрывающего любые споры. Очень интересный доклад, видно, что материалом вы владеете. Ну как, появилось у кого-нибудь желание посмотреть «Кабаре»? Или Ишервуда почитать? «Или переспать со своим полом?» – додумал про себя Генрих, бесшумно удаляясь. На несколько минут он завис у окна в холле, разглядывая начинающие зеленеть деревья вокруг крошечного прудика в кампусе. Дождь перестал, но по воде шла рябь. Показалось, или у дальнего берега плескала крыльями утка? Вскоре Генриха поймал Главный: любезно взял под локоток и попросил (велел) пройти в аудиторию. Генрих успел ощутить укол паники – не собрался ли Главный Немец знакомить своего любимого студента с любимым пока ещё студнем? Но в аудитории ждал не Виталь, а группа то ли со второго, то ли с третьего курса. – Ну-с, Генрих свет-Александрович, объясните моим деткам, шо це таке – плюсквамперфект, – мягко, но настойчиво сказал Никонов. – А то меня из деканата кличут. Оставляю вас, как грицца, на хозяйстве. – А это тот самый ваш любимый студент? – донеслось из аудитории. Главный вперил пронзительный взгляд в одну из девушек. Та втянула голову в плечи. – Любимый, – подтвердил он. – Пока хорошо учится. Хотя вам позволительно его любить и за красивые глаза. Но зарубите себе на носу: есть только одна настоящая любовь. Это любовь к чему? – К знаниям? – робко предположили от окна. – К немецкой грамматике!!! – проорал Главный. Генрих даже не дрогнул – привык. – Она с семнадцатого века не менялась. Остальное всё течёт и всё изменяется. Даже я не вечный, однажды передам бразды правления вот этому способному юноше. Звать Генрих Александрович, он мой преемник и временно исполняющий обязанности. Чтоб все его слушались как меня! Всё, детки, счастливо оставаться. Преемник Главного Немца Генрих Александрович глубоко вздохнул и уточнил: – Какой язык у деток первый? – Прям со сравнительного анализа начнёте? Лады, хозяин-барин, развлекайтесь. Английский у них. – Жаль, – заметил Генрих, когда за Главным закрылась дверь. – После французского было бы легче. Для начала: кто мне напомнит, как в английском образуется past perfect, а главное – зачем? Главный вернулся минут через сорок, когда тема была объяснена, доска исписана, а студенты приступили к отработке упражнений из учебника. – Ну шо, мин херц. Я свободен! – объявил Никонов, вплывая в распахнувшуюся дверь. – Словно птица в небесах! – Да-да, отлично, рад за вас, – рассеянно кивнул ему Генрих, не отвлекаясь от учебника, и вяло отмахнулся. – Не мешайте мне вести занятие. Кто следующий по цепочке? – Втянулся? – обрадовался Главный. – Умка, тады я пошёл дела делать. Домашку им тоже придумай на свой вкус, но только чтоб до послезавтра с ней успели. Дверь захлопнулась. Генрих поднял голову, окинул студентов недоумённым взглядом. Те ответили заинтересованными улыбками и приподнятыми бровями. – Да, кажется, я увлёкся, – пробормотал Генрих, осознавая, что всё-таки влип. Ах, Никонов, старый интриган… Он ведь и правда мог удержать Генриха на кафедре. Вот так вручить ему группу и велеть учить разумному, доброму, вечному. Главное, чтоб на немецком. А Генрих просто не сможет сказать «нет». В самом деле, если не он – то кто? Фрау Такт, которой как бы не за девяносто? Да и другие немцы ненамного свежее, самые молодые годятся Генриху в родители. Всё же кафедре нужна свежая кровь. Но как же не хотелось сдаваться без боя! Да и не так Генрих представлял свою первую серьёзную работу. – А это ведь вы наши переводы зимой проверяли? – кокетливо улыбнулась девушка, опознавшая в Генрихе «любимого студента». Её совершенно не волновали внутренние кризисы врио Главного Немца. – Так это вы столько ошибок наделали на ровном месте? – изогнул бровь Генрих. Девушка смущённо отвела глаза. – Возвращаемся к грамматике. Восьмое предложение, на ком остановились? Чем больше успеете на паре, тем меньше придётся делать дома. Насчёт домашки студенты всё же попытались качать права: – Зачем так мно-ого? – заныли в аудитории на несколько голосов, когда Генрих закончил перечислять номера. – Мы не успеем! – Они все типовые, вы их только что щёлкали как семечки, – отрезал он. – Недовольные могут хоть сейчас пойти жаловаться Главному: он ещё сверху заданий накинет, чтобы жизнь мёдом не казалась. И начнёт следующую пару с проверочной. Что, нет больше недовольных? Чудесно. Всем спасибо за продуктивную работу, можете быть свободны. В опустевшую аудиторию снова явился Главный. Генрих сделал вид, что слишком занят вытиранием доски. – Я тут послушал под дверью; у тебя хорошо получается. Кошерно, – похвалил Никонов. – Я ж говорил: выйдет из тебя препод! Зачётный! – Экий вы бессовестный, – осуждающе покачал головой Генрих. – Подслушивали, а ещё деток учите. – Зачем мне совесть, если есть ты? Да ещё такой хорошенький. Фыркнув себе под нос, Генрих твёрдо решил, что после защиты диплома обязательно познакомит Главного с Алексом. Из принципа. Возможно, им даже понравится.

***

В тот же день Генрих снова пригласил к себе Алекса – не смог удержаться. И, снова не удержавшись, признался: – Мне утром было страшно. Очень неуютно и неловко. Будто все смотрели на меня и видели насквозь. – Представляю, – сочувственно кивнул Алекс. Он-то уж точно представлял, и куда лучше Генриха. – И что теперь? Генрих пожал плечами: – Ничего. Ты же сам сказал: фарш обратно не прокрутишь. Я не жалею, ты не думай. Просто надо привыкнуть. – Я думаю, мы это легко организуем… – протянул Алекс, игриво улыбаясь. Следующий вечер Генрих снова провёл в его компании. Это и в самом деле помогало: в среду утром Генрих уже не чувствовал себя преступником, скрывающимся от правосудия. А вечером Алекс опять был у него в постели.

***

Телефон не прекращал вибрировать на прикроватной тумбе. Не слишком часто, чтобы вызывать раздражение – примерно раз в полчаса. Каждый раз Генрих думал, что очередное сообщение будет последним, но Виталь всё не иссякал. Приходилось сдерживать любопытство: всё-таки Генрих проводил вечер с Алексом, а открыть переписку с Виталем значило залипнуть в ней до поздней ночи. Но Алекс сдался первым, с лёгким раздражением боднув Генриха в плечо: – Да проверь уже телефон, что ты на него косишься. Я не обижусь. И вообще, что-то я засиделся у тебя… хм, или залежался? – Оставайся. Просто, боюсь, одной проверкой не обойтись, это же… – Твой пишет? Ничего, значит, посплю, пока вы с ним милуетесь. – Он фыркнул в шею Генриха мягко и устало: – Ты меня умотал, конечно, белогривый жеребец. Мне-то не восемнадцать. Генрих рассеянно кивнул. После нескольких ничего не значащих сообщений Виталь прислал ссылку на гугл-диск, сопроводив её единственным пояснением: «Флейта». – А вот и обещанный трек на флейте, – улыбнулся Генрих. – Персональный. Я с октября его ждал. Послушаешь со мной? – Врубай! – кивнул Алекс, подгребая под себя подушку. По комнате разлилась протяжная низкая нота. Генрих прикрыл глаза, вслушиваясь в гипнотический, таинственно-потусторонний звук. В мелодии не угадывалось ни ритма, ни определённого замысла. Импровизация? Тягучая, медленная, как зарастающая камышом и осокой река. И в то же время воздушная – как поток тёплого ветра в жаркий день, как дрожащее марево над костром. В приглушённый, шепчущий, тростниковый напев вплёлся негромкий, суховатый и словно припудренный голос:

Десять девушек едут Веной.

Плачет смерть на груди гуляки.

Есть там лес голубиных чучел

и заря в антикварном мраке.

Есть там залы, где сотни окон

и за ними деревьев купы…

О, возьми этот вальс,

этот вальс, закусивший губы.

Виталь не пел – читал стихи Лорки нараспев, вполголоса, почти теряясь в звуках флейты. Мелодия, подчиняясь словам, начала обретать форму: теперь в ней узнавалось что-то наподобие неспешного, возвышенного вальса – или полонеза?

Этот вальс, этот вальс,

полный смерти, мольбы и вина,

где шелками играет волна.

Мелодия вновь растянулась, как река на равнине – и вдаль, и вширь. Генрих видел за опущенными веками голубой утренний туман, в котором, раздвигая заросли камыша, исчезает лодка с молчаливым неулыбчивым гребцом.

Я люблю, я люблю, я люблю,

я люблю тебя там, на луне,

и с увядшею книгой в окне,

и в укромном гнезде маргаритки,

и в том танце, что снится улитке…

Так порадуй теплом

этот вальс с перебитым крылом.

Снова ритм вальса-полонеза сгладился, как рябь на воде, сойдясь в одну длинную, подрагивающую ноту – и вдруг оживился лёгкой трелью, будто проснулась и запела утренняя птица. Виталь играл переливами звуков, создавая и плеск воды под быстрыми крыльями, и проблески солнечных лучей в густой ажурной листве. И всё же медленно, но неизбежно кончился день; затихли птичьи трели, солнце опустилось за горизонт, снова начал сгущаться туман. Река втекла в город, едва вмещая свои тёмные воды в гранитные берега. И опять зазвучал танец:

Есть три зеркала в венском зале,

где губам твоим вторят дали.

Смерть играет на клавесине

и танцующих красит синим,

и на слёзы наводит глянец.

А над городом – тени пьяниц…

О, возьми этот вальс,

на руках умирающий танец.

Светлый, стремительный перелив мелодии – как порыв ветра над крышами домов и шпилями соборов, как взмах прозрачным крылом бального платья из переливчатой органзы. Теперь звучал уже быстрый, легко узнаваемый венский вальс – не какой-нибудь, а из «Элизабет», из той сцены на свадебном балу, куда явился отвергнутый и изнывающий от ревности Смерть.

Я люблю, я люблю, мое чудо,

Я люблю тебя вечно и всюду,

и на крыше, где детство мне снится,

и когда ты поднимешь ресницы,

а за ними, в серебряной стуже, –

старой Венгрии звёзды пастушьи,

и ягнята, и лилии льда…

О возьми этот вальс,

этот вальс «Я люблю навсегда».

Вальс утих, замер на протяжной ноте, высокой и чистой, как звон бокала в опустевшем бальном зале, где только что танцевала Смерть. Затем наступила тишина – и зал с медовым паркетом и сверкающими зеркалами погрузился во тьму. Замолкла флейта – но не Виталь. Закончил он почти шёпотом, мягко, интимно и гипнотически выдыхая чарующие слова:

Я с тобой танцевать буду в Вене

в карнавальном наряде реки,

в домино из воды и тени.

Как темны мои тростники!..

А потом прощальною данью

я оставлю эхо дыханья

в фотографиях и флюгерах,

поцелуи сложу перед дверью –

и волнам твоей поступи вверю

ленты вальса, скрипку и прах.

Генрих долго молчал, не открывая глаз, не желая рушить волшебство нескольких последних минут. Рядом негромко и размеренно дышал Алекс. Прислушавшись к его дыханию, Генрих решил было, что тот уснул – но Алекс заговорил едва слышно: – Мальчик умеет соблазнять… – Он умеет чувствовать и творить, – возразил Генрих едва ли громче. – Остальное вторично. – Он сам это всё сочинил? – Стихи – нет, это Лорка. А музыку – вполне может быть… Открыв глаза, Генрих сел на кровати, запустив руки в волосы и подтянув колени к груди. Виталь, Виталь… Что же ты делаешь? Зачем душу вытягиваешь – по ниточке, по волокну? Даришь музыку, признаёшься в любви, будто это ничего тебе не стоит, будто ты не понимаешь, что признаваться в любви должны тебе самому. Или в самом деле не понимаешь, не можешь представить, поверить? Ты ведь начал едва ли не с первого дня – все эти «выходи за меня», все комплименты красоте, которой ты даже не видел, но решил поверить на слово. Что из этого было всерьёз, а что – просто игра? В шутку флиртуешь и признаёшься в любви, в шутку предлагаешь пожениться не реже раза в месяц, в шутку ждёшь адреса и личной встречи (а всерьёз – наверняка не ждёшь)… Когда шутка обернётся полуправдой, какофонией из смеси чистых и фальшивых нот, что ты выберешь: смех или мёртвую тишину? Переиграть концерт – или погасить свечи и покинуть зал? Алекс сел рядом, прислонившись тёплым боком к боку Генриха. Обнял за плечи и сказал: – А теперь ты соберёшься с мыслями и пригласишь его на свидание. – Я пока не готов, – качнул головой Генрих. – Ещё немного – и будет поздно, красавчик. Генрих кивнул. Будет, конечно будет. Хорошо, если не уже́. – Знаешь, я понял, чем он тебя так привлекает, – начал Алекс, поглаживая Генриха по плечу. – Он смелый. Не боится принять себя, не боится показать, что отличается от других. Не боится творить. Живёт, не думая, что люди скажут. Он может себе это позволить. А ты – нет. Ты трус. Тряпка. Слабак. На последних словах Генрих не выдержал – рассмеялся. – А ты бездарный манипулятор. На кого это должно работать? Алекс посмотрел на него без капли веселья во взгляде: – Я серьёзно. Сколько тебе ещё надо ждать – десять лет, двадцать? Кончай сопли на кулак мотать, иди и признайся ему. Или признай, что не достоин его. Если ты боишься даже этому парню открыться, ты безнадёжен. Не готов перешагнуть через свои страхи – так и живи под камнем. Премудрого пескаря знаешь? Вот такой же будешь. Хорош быть жертвой. Жизнь – вообще штука опасная, но это не значит, что нужно из норы не вылезать. Генрих молчал, закусив губу. Алекс был прав, а Генрих и правда… За окном сверкнула молния, глухо и далеко пророкотал гром. В стекло ударилась капля, затем другая, и вскоре дождь забарабанил в полную силу. Вспышки света, раскаты грома… неужели первая гроза в этом году? – Свободного времени было столько, сколько надобно, а гроза будет только к вечеру, и трусость, несомненно, один из самых страшных пороков, – пробормотал себе под нос Генрих слова бродячего философа из Гамалы. – Это откуда? – заинтересовался Алекс. – Что-то знакомое. – «Мастер и Маргарита». Стоило вспомнить раньше. – А… Мне как-то не зашло. «Собачье сердце» прикольней. – А я люблю роман Мастера. Про Ершалаим. Мне с детства нравился Пилат, можешь себе представить? Лет в пять-шесть я прочитал Библию для детей и решил, что он был единственным, кто хоть как-то пытался защитить Христа. – Но не защитил. Генрих пожал плечами: – Нет. Но Булгаков показал суд иначе. Он сместил акценты – у него болело своё. Эпоха, личные трудности. А Пилата всё равно жаль. Мигрень ещё эта… Он ведь несчастный, слабый человек. Жил в жестокое время, занял плохую должность… Да, это оправдание, но мне всегда было легко сочувствовать слабым духом. Наверно, потому, что я сам такой же. – Спорно. Ты уже сильнее многих – хотя бы потому, что признаёшь свою слабость. Но можешь стать ещё лучше. Воспитать волю, характер. Это всё в тебе есть, просто ты не замечаешь, потому что обычно тебе и не надо. – Поверю на слово. – Ты ещё только начал жить. Со временем поймёшь – если, конечно, меня послушаешь. Генрих не стал спорить с умудрённым опытом тридцатидвухлетним человеком, а просто вернулся к тому, о чём не договорил: – Кстати, в рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда» Пилат просто великолепный, особенно в первом фильме. И там тоже другие акценты: политическая ситуация, интересы церкви, толпа фанатиков… Одни и те же люди сначала называют Иисуса мессией, ходят за ним по пятам, а потом требуют для него распятия. А Пилат не может его спасти, потому что он сам не хочет спасения. И остаётся только умыть руки. – Это всё очень интересно, только ты с темы-то не съезжай, – усмехнулся ему в ухо Алекс. – Иначе уже я умою руки, хотя мне очень хочется, чтобы твоя любовь всё-таки сложилась. Помоги сам себе, солнышко. – Обязательно. Но сначала он мне серенаду обещал. Ко дню рождения. Будет жаль, если после знакомства Виталь передумает, и Генрих так её и не услышит. – Ну, значит, вот он, твой дедлайн. И кончай уже ломаться, видишь, как парень тебя любит. После таких поэтичных ухаживаний ты просто обязан на нём жениться. Лично мне ещё ни разу в жизни стихи не читали. – Хочешь, я почитаю? – предложил Генрих. – Могу на французском – Рембо, Верлена… – Валяй, – хрипловато согласился Алекс. Генрих ещё долго читал нараспев мелодичные французские строки. У Алекса в темноте влажно блестели глаза.