Vital

– Приветик, – громко шепнули из-за спины, опалив ухо горячим дыханием. Генрих дёрнулся от неожиданности и развернулся, чтобы столкнуться лицом к лицу с ухмыляющимся Алексом. – Зачем подкрадываешься? – возмутился Генрих не менее громким шёпотом. Почему его то и дело заставляют ощущать себя загнанным в угол Альфредом? – И что ты вообще тут делаешь? Тут – в студии Льва Ароновича, к которому Генрих всё же решил заглянуть в субботу. Юбилей, как-никак. Да и почему бы не пообщаться с творческим человеком в его естественной среде? – Меня твоя мама пригласила, – пожал плечами Алекс. – Заманила обещанием красивых картин, вкусного фуршета и перспективы подзаработать натурой. В смысле, натурщиком. Лев Аронович и правда любил мужскую натуру – это можно было понять, просто пройдясь по его студии. Среди картин преобладали именно мужские портреты. Хотя, по словам мамы, пожилой художник был долго и счастливо женат, имел троих дочерей, и мужчины ему нравились исключительно с точки зрения эстетики. Генрих старался вообще об этом не думать: не хватало ещё каждого встречного подозревать в гомосексуальности. – Ты нас свести пытаешься? – спросил он у подошедшей мамы по-немецки. – А в этом есть смысл? – со смехом отозвалась она на том же языке. – Сами разберётесь. Но мне кажется, вы могли бы подружиться. – Вы так сексуально звучите, мне аж немецкий захотелось выучить, – негромко заметил Алекс. Генрих смерил его невпечатлённым взглядом. Бедняга. Знал бы он, на что подписался… – Я тебя кое с кем познакомлю, – пообещал Генрих. – Мой научрук обожает учить немецкому. – Главный-то? – заулыбалась мама. – О да, он просто прелесть! Познакомь обязательно. Алекс игриво повёл бровью: – Я в предвкушении. Такие угрозы… – Не обольщайся, он для тебя староват, – предупредил Генрих. – Сколько ему? – Трудно сказать. На вид от сорока до шестидесяти. Но на деле, думаю, максимум пятьдесят: иначе уже был бы доктором и деканом или ректором, а он пока ещё кандидат и завкафедрой. – А, ну это не старость, – отмахнулся Алекс. – Это самый сок, поверь моему опыту. Хотя для вас, молодых, и я уже старпёр… А мама очень выразительно изогнула бровь. Ах да, ей же идёт шестой десяток, как Генрих мог забыть? – Не смотри на меня так, – попросил он. – Музыка и женщины не имеют возраста. – Это цитата? – заинтересовалась мама. – Конечно, не мог же я сам такое придумать. – Откуда, скромник? – Если бы я помнил, – фыркнул Генрих. – Что-то из галантного века, наверно. – Ладно, сынок, ты прощён. Кстати, а что – Главный тоже по мальчикам? – Понятия не имею. Вот Алекс и выяснит. – Проведу разведку боем, – торжественно пообещал Алекс и отсалютовал бокалом. – За любовь и молодость, дорогие мои люди!

***

Из студии Льва Ароновича все трое перебрались в квартиру Генриха. Мама решила сварить глинтвейн – её вечно тянуло на холодное зимой и на горячее летом. Впрочем, особой жары пока не было, даже май ещё не наступил. – Неплохая коллекция, – одобрил вкус Генриха Алекс, изучавший в гостиной книжные полки. – Ты принципиально книги дешевле пяти кусков не покупаешь? Хотя за такое, наверно, и двадцать взять могли… Это что, кожаный переплёт? – Тут в основном подарки. И подарочные издания. – А, ясно. Из разряда: «Что подарить человеку, у которого есть всё, включая кисточку для пупка»? – Из разряда: «Что подарить человеку, который любит читать». Хотя я всё больше читаю электронки. Правда, офтальмолог ругается, но я не люблю копить пылесборники, если только они не оформлены так, что глаз радуется. – Окей, я понял, что тебе дарить. Осталось продать почку. – Зачем почку? Можно мотоцикл. Целее будешь. Алекс посмеялся, потом вздохнул: – Н-да. И почему книги стоят как бензин? Даже не такие пафосные. – Тоже горючее? – предположил Генрих. – Ну ты-то книги жечь не будешь, – проницательно заметил Алекс. То ли он успел за воротником Генриха разглядеть серебряную гексаграмму на цепочке, то ли просто решил, что Генрих слишком культурен, чтобы жечь знания, уподобляясь варварам прошлого. В любом случае, он был прав. Мама приготовила глинтвейн и выпила с ними пару кружек, но надолго не задержалась. То ли и впрямь устала, то ли не хотела мешать молодым людям общаться. Алекс явно только и ждал, когда их с Генрихом оставят наедине. Вальяжно развалившись на диване, как будто так и надо, он лениво поинтересовался: – Ну что там с твоим Виталем? Сдвинулось с мёртвой точки или ещё ждёшь неизвестно чего? Всего два дня прошло, что там могло сдвинуться? – Он мне вчера колыбельную прислал, – рассеянно ответил Генрих, оглядывая книжные полки, будто видел их впервые. – На испанском. Сам записал. Сыграл и спел. – И как, понравилось? – Очень. Голоса нет, но для колыбельных он и не нужен… Свою колыбельную – текст Лорки из «Кровавой свадьбы», надо же было додуматься! – Виталь пел сдержанно и приглушённо, чуть ли не шёпотом, будто всё-таки боялся разбудить соседей. Или правда хотел убаюкать? Совсем не звучный, глуховатый, тусклый голос вплетался в тихий струнный перебор, в самом деле почти усыпляя. Почти – потому что под такой текст, исполненный так темно и глухо, так тревожно, спать не хотелось. Хотелось встряхнуть самого певца, чтобы пришёл в чувство, пробудился от мрачной тоски. Лошади на водопое… ну-ну. Кровь бежит быстрее воды – и в самом деле, почему же конь не пьёт чёрную воду? Голос баюкал, слова и исполнение выдёргивали в реальность. Вот что было Виталю не спеть на венгерском? Генрих мог и не понять… Или на польском? Впрочем, нет. Интонацию ни один язык не скроет, а истинное чувство не подделать. Пожалуй, спеть колыбельную иначе Виталь просто не мог. О чём он думал? О словах и нотах? Представлял реакцию Генриха, вспоминал отца? Или видел перед собой горную реку, коня с истекающим кровью седоком и клонящиеся к воде тяжёлые ветви? Генрих поставил запись на повтор. Под неё снилась тёмная глубина, но не реки – заросшего пруда. Или уже болота? Топкая сумрачная зелень с голубым отражением неба и чёрным – леса, а на берегу Виталь в позе Алёнушки, и глаза у него тёмные, жутко-бездонные, как трясина, с холодным бликом отражённого неба и чёрной тенью бледных ресниц, внимательные и печальные. А голос – как тусклый перебор струн на неподключённой электрогитаре, как приглушённые шаги по мягкому мху, как шелест ветра в камышах. Уже утром Генрих сообразил, что так и не оставил отзыв на внезапный творческий порыв. Слова, правда, не находились. Как сказать, что получилось и впрямь тяжело и тоскливо, но при этом понравилось – на самом деле? И что даже голос… Нет, голос хвалить не стоило: Виталь точно не поверит, решит, что ему грубо и бестолково льстят. Генрих и сам бы удивился, похвали кто при нём даже не голос, а его отсутствие. Но что-то в нём было, что-то цепляло. Такой проникновенный полушёпот… В конце концов Генрих написал сдержанное: «Ты меня загипнотизировал». И сразу следом: «С тебя ещё два трека». И совсем уж неожиданное для себя же: «У меня через неделю день рождения. Это намёк». Дождавшись в ответ бодрого «Got ya», Генрих отправился на юбилей к художнику, где и встретил Алекса. И теперь тот, уже почти лёжа на мягком диване, разглядывал Генриха из-под полуопущенных век. – Не хочешь попрактиковаться? – вдруг спросил Алекс, улыбаясь уголками губ. – В чём? – не понял Генрих. В пении, что ли? Оказалось, нет: – Ты мне поцелуй обещал, помнишь? – Алекс нахально подмигнул. – «В другой раз». Ну вот он, другой раз. – Я точно помню, что про обещания речи не шло, – возразил Генрих, каменея всем телом. Он попытался выбраться из велюровых объятий дивана, но мягкая, затягивающая глубина не отпускала так просто, играя Алексу на руку. Тот удержал Генриха за плечо: – Не будь трусом. Тогда и с зазнобой твоей будет легче, м? Если бы сегодня Генрих выпил на пару бокалов – или бутылок – больше, ему было бы проще. Вероятно, он бы и не задумался, что с предложением Алекса что-то не так. Поцеловать? Красивого парня? К тому же не требующего любви до гроба? Почему бы и нет… Почти трезвый же Генрих отчаянно покраснел – наверно, румянец до груди дошёл, так вдруг стало жарко лицу и шее. Алекс откровенно им любовался. Мягко улыбаясь, завёл ему за ухо выбившуюся прядь, кончиком пальца тронул родинку на виске. И протянул мечтательно: – Ну какой ты, а… Глазищи бриллиантовые… Твоему Виталю только завидовать – если ты, конечно, соберёшь яйца в кулак и начнёшь действовать. Прости за грубость, но уж как есть. А пока ты тянешь кота за… Генрих не стал больше слушать. Он ожидал, что губы Алекса будут сухими и обветренными, но они оказались мягкими, как у девушки, и такими же податливыми и отзывчивыми. Правда, не всякая девушка стремилась так быстро перехватить инициативу. Алекс притянул Генриха ближе, почти роняя на себя, наматывая его волосы на кулак и слегка оттягивая – и почему-то это было приятно. И широкую ладонь, устроившуюся на пояснице и обжигающую сквозь рубашку, не хотелось стряхивать. Наоборот – подумалось мельком: ей бы сдвинуться южнее… Но Алекс не спешил с поползновениями ниже пояса, будто боялся спугнуть. Генрих и сам не знал, радовало это его или разочаровывало. Спустя минуту или десять он всё же оторвался от мягких ухоженных губ. Алекс сыто облизнулся, томно блестя из-под ресниц почерневшими глазами: – Ну как оно? – он будто специально подпустил хрипотцы в голосе, дразня и без того взбудораженного Генриха. И правда – как оно? Генрих поцеловал мужчину, и небо не рухнуло. Ничего вообще не изменилось. Генрих просто поцеловал мужчину. Как… женщину? И реакция организма была знакомой и привычной. Никаких сбоев в системе, всё как положено здоровому молодому человеку. Алекс будто прочёл его мысли: – Никакой же разницы, а? – Большая разница: девочки не колются щетиной, – заявил Генрих гладко выбритому Алексу. Признавать его правоту вслух не хотелось. – Ах ты вредина! – Алекс изнеможённо рассмеялся, запрокинув голову и демонстрируя открытое горло с подрагивающим от смеха кадыком. И с родинкой прямо по центру, которую вдруг нестерпимо захотелось лизнуть – что Генрих и сделал, не задумавшись. Алекс захлебнулся своим смехом, судорожно вздохнул. Вот как, значит, понравилось? Генрих хотел повторить удачный манёвр, но чужая рука крепко сжала его волосы у корней, чуть оттянула, даря совсем лёгкую, почти сладкую боль. – С тобой дела иметь невозможно, – невнятно пробормотал Алекс, потянувшись за новым поцелуем. – Вредина, – выдохнул он в губы Генриху. – Идеальная ледышка, – уже в шею, отпечатывая влажный след под челюстью, как клеймо. – Как же мне тебя растопить? – на ухо, обжигающим шёпотом, чтобы тут же прикусить мочку, прошив всё тело дрожью возбуждения. Как будто он не чувствовал бедром неоспоримое свидетельство того, что Генрих – вовсе не ледышка и растапливать в нём уже нечего. Генрих не заметил, как оказался на спине, полулёжа и утопая в диванных подушках, придавленный горячей тяжестью чужого тела – и без малейшего желания сопротивляться. Ему уже надоело трусить. Почему бы и в самом деле не попробовать? Ведь пока что нравится и хочется больше, а Генрих всё зажимается, как девица, которой до брака ни-ни. Смешно. Понятно же, что ничего не будет без его согласия, и потом никто не станет ругать и стыдить… (Разве что Генрих – сам себя. В очередном приступе паранойи или отрицания. Как бы попытаться этого избежать?) – Нереально красивый, – прошептал Алекс ему в ярёмную впадину, отвлекая от ненужных сомнений. Рубашка Генриха уже была расстёгнута до середины – когда успел?.. Прикосновения мягких губ горели на ключицах, груди, животе. Широкая ладонь легла на колено, обтянутое шелковистой брючной тканью, скользнула по бедру выше, кончики пальцев дразняще задели ширинку. Генрих вздрогнул, одной рукой сжав плечо Алекса, другой вцепившись в диванную подушку. Алекс приподнялся, взглянул очень внимательно: – Мне остановиться? – Не смей! – Для верности Генрих переместил руку с его плеча на затылок, запутался пальцами в коротких волосах – чтобы не ушёл далеко. – Раз начал – доводи до ума. – А может, лучше до безумия? – ухмыльнулся Алекс, показав белые зубы – и ими же взялся за бегунок молнии. Боже… Это и правда было безумие. И почему Генрих решился?.. …Потому что хотелось. Можно больше себе не врать. У него уже с первого поцелуя стояло так, что, вздумай сейчас Алекс всё прекратить, щадя остатки гетеросексуальности Генриха, тот бы его возненавидел. И, наверно, опрокинул и отымел бы сам – скорее всего, к вящему удовольствию самого Алекса. Но пока что тот явно не собирался отступать. Приспустил с Генриха брюки вместе с бельём, высвобождая напряжённый член, подул на приоткрывшуюся головку, слизнул каплю смазки, едва коснувшись языком. У Генриха перехватило дыхание, но продолжения не последовало. Алекс, приподнявшись, смотрел на него снизу вверх, улыбаясь сразу хищно и ласково. Он ещё дразнится! И кто тут вредина? Так бессовестно издеваться… Генрих увереннее взялся за его волосы, но Алексу, похоже, не нужны были подсказки: – Расслабься и получай удовольствие, – усмехнулся он и с наслаждением провёл языком по всей длине. Генрих дёрнулся, подался бёдрами вверх – но Алекс крепко прижал его к дивану. Покачал головой, шутливо осуждая: – Но-но, давай без самодеятельности. Работает профи. Я тебя слегка помучаю для начала, но тебе понравится. С долгим страдальческим выдохом Генрих откинулся на подушки, заставил себя расслабиться, унимая мелкую дрожь в мышцах. Ответил с показной неохотой, пока ещё владея голосом: – Ну, предположим. Доверюсь профессионалу. – Не пожалеешь! – радостно отозвался Алекс – и наконец-то приступил к делу. Закрыв глаза, Генрих позволил себе наслаждаться прикосновениями чужих губ и языка, такими умелыми и уверенными. Алекс дразнил, играл с ним – будто пёрышком щекотал, едва-едва проводя кончиком языка по чувствительной коже, изредка нарочно задевая зубами, от чего Генриха почти подбрасывало. Боли не было – только адреналин, ещё сильнее разжигающий пожар под кожей. И снова возвращался язык, и мягкие влажные губы обнимали всё увереннее, даря уже не распаляющую щекотку, а настоящую ласку. Не глядя, можно было представить, что между ног у Генриха устроилась девушка – тяжёлая, широкоплечая, с короткими волосами… Но не хотелось. С Генрихом был мужчина, и Генрих – теперь уже точно – готов был это принять. Мужчина. Алекс. Красивый, опытный, внимательный. С сильными руками, большими шероховатыми ладонями, раскрасневшимся смуглым лицом и смешинками в тёмных глазах. Теперь Генрих смотрел, в напряжении кусая губы, и не мог отвести взгляда. Удовольствие нарастало медленно, но неумолимо, тело не слушалось, сдерживать стоны становилось всё труднее. Вдруг Алекс прервался, вызвав у Генриха недовольный выдох. Дотянулся до его губ, погладил большим пальцем нижнюю, истерзанную зубами. Не удержавшись, Генрих прикусил и этот палец – игриво, легко. Алекс усмехнулся: – Кого стесняешься? Все свои. Можешь кричать, я никому не скажу. – И крепко поцеловал, будто скрепив клятву. Генрих всё же не кричал – или ему хотелось в это верить. Он издавал другие звуки, которые предпочёл бы не вспоминать, чтобы лишний раз не пунцоветь от смущения. Теперь Алекс действовал всерьёз, не играя, будто спешил довести Генриха до умопомрачения. Обидно было понимать, что всё закончится быстро – после долгого воздержания иначе быть не могло. Пытаясь отвлечься, чтобы продлить удовольствие, Генрих начал, как в школе, вспоминать формулы расчёта объёмов фигур, полузабытые значения тригонометрических функций, затем в ход пошли английские неправильные глаголы… Мысли путались, отвлечься получалось едва-едва. Когда он был неопытным юнцом с такими же неопытными партнёршами, этот способ работал лучше. Алекс своим ртом вытворял что-то невообразимое, неописуемое, и крепко держал Генриха за бёдра, наверняка оставляя синяки в форме ладоней, не давая двигаться, как того хотелось. Генрих честно пытался расслабиться и подчиниться, но лежать бревном не получалось. Тело напрягалось и дрожало, изгибалось, тянулось к ласке. Кажется, Алексу это нравилось: его глаза смеялись, он издавал довольные звуки, легко поглаживал большими пальцами подвздошные косточки, будто поощряя толчки вверх, которые сам же и пресекал. – Пожалуйста! – сдавленно выдохнул Генрих, сам не понимая, о чём просит – о передышке, о разрядке? Алекс не стал переспрашивать. Он будто только этого и ждал – отчаянной просьбы неважно о чём, как белого флага, безоговорочной капитуляции. А дождавшись, немедленно расслабил удерживающие Генриха руки, позволив наконец двигаться и задавать желаемый ритм.

***

На теле остывала испарина, но Алекс, горячий, как печка, не давал замёрзнуть, оглаживал грудь и бока, плечи и руки. Его голова покоилась у Генриха под солнечным сплетением, дыхание согревало низ живота. Генрих не спал – только витал в облаках, наслаждаясь отголосками недавнего удовольствия и приятной расслабленностью. Рассеянно перебирал волосы Алекса, ласкал кончиками пальцев его шею и плечи под футболкой. Хотелось продолжить то, что так хорошо началось – и совершенно не хотелось сдвигаться с места. Мышцы казались полужидкими, как желе. Вдруг Генрих словно очнулся, приподнялся на локтях: – Почему без презерватива? И тут же смутился: сам ведь хорош, мог бы и вовремя вспомнить. Но куда там! Какие презервативы, когда в голове одна сладкая вата? Даже в первый раз так не было, позорище… – Увлёкся, – фыркнул ему в живот Алекс. – Раньше надо было думать! Да не боись, я недавно проверялся. Не болею. И не помню уже, когда последний раз предохраняться забывал. И ты, судя по всему, тоже. – Буду считать себя польщённым. Впрочем, уже и так было ясно, что не только Генрих потерял голову от наслаждения – и вообще всего сразу. Алекс не отставал. Генрих хотел было протянуть ему руку помощи, чуть придя в себя после ослепительного и оглушительного оргазма, но оказалось, что помощь уже не нужна. Алексу даже собственные руки не понадобились. Это, чёрт возьми, льстило. Подбрасывало самооценку в стратосферу – хотя в поддержании уверенности в себе Генрих не нуждался. Он прекрасно знал, что и красив, и горяч. Но всё же… Всё же нравиться – так – было приятно. Генрих снова расслабился на мягком тёмно-синем велюре, запустил пальцы во взлохмаченную им же шевелюру Алекса. Честно признал: – Это был лучший минет в моей жизни. Что-то невнятно, но довольно мурлыкнув, Алекс щедро предложил: – Могу научить. Думаю, языковеду будет несложно овладеть этим тонким искусством… Получив диванной подушкой по голове, он ещё долго ржал, уткнувшись лицом Генриху в живот – а потом снова принялся покрывать его поцелуями, то и дело слегка прикусывая, втягивая кожу в рот. Генрих рассеянно прикинул, что, если так пойдёт и дальше, к утру на нём живого места не останется. Впрочем, не всё ли равно? Раздеваться перед посторонними он в ближайшее время не планировал. Снова улёгшись обратно и обняв Генриха за талию обеими руками, Алекс спросил: – Ты всегда так дышишь? – Как – так? – не понял Генрих. Таких вопросов ему даже Виталь ещё не задавал. – Грудью. – А… Наверно. Привык, на танцах с детства учили живот втягивать. Генрих до сих пор и не думал, что дышит как-то необычно. – Тебе нечего втягивать, – фыркнул Алекс, – пресс как доска. – Жёстко – слезь. – Мне в самый раз. Ты прям как змея: вроде длинный и худой, а на деле сплошные мышцы и фиг удержишь. Наверно, если от души обнимешь, у меня рёбра треснут. Генрих пожал плечами: – Типичный танцор-бальник, ничего выдающегося. – На шпагат сядешь? – Только продольный. Поперечный раньше делал, сейчас уже не до конца. В бальных шпагаты не нужны, только общая растяжка, но я тянулся на совесть. С возрастом гибкость уходит, конечно. – Возраст, ё-моё! – возмущённо вскинулся Алекс. – Двадцать два годика! – В двадцать пять старение начнётся… – с улыбкой поддразнил Генрих. Алекс боднул его в живот и пробурчал: – Иди ещё ботоксом обколись, чтоб даже в анусе морщины разгладить, а в тридцать останется завернуться в саван и ползти на кладбище. – Только после вас. – Мне уже тридцать два, все сроки вышли. – По тебе не скажешь. Алекс не ответил, но улыбка его была чрезвычайно довольной. Генрих, в отличие от него, старения не боялся. Особенно если стареть, как мама с папой: медленно и с достоинством. Отец и в шестьдесят пять оставался красавцем – царственным и статным, со строгим лицом и ясным, открытым взглядом. Морщины его ни капли не портили, седина лишь добавляла импозантности, а улыбка оставалась молодой. Единственное, что отца беспокоило – сердце… Генрих тоже мог, по примеру Виталя, назвать себя везунчиком: унаследовав от родителей редкостную красоту и почти идеальное здоровье (не считая склонности к простудам, как у далёкого дяди Феликса), он сорвал генетический джекпот. Если не уподобляться Дориану Грею, можно и в старости быть ещё ого-го. Наконец Алекс отлепился от Генриха и сел на пятки, слегка поморщившись и поправив джинсы в паху. Генрих мог бы ему посочувствовать, но вместо этого порадовался, что не придётся отчищать сперму с дивана. В спонтанности, конечно, были свои плюсы, но и минусов Генрих видел не меньше. С наслаждением потянувшись – красиво и соблазнительно, словно позируя, – Алекс спросил: – Ну что, научить тебя, как делать приятно твоему ненаглядному? Или предпочитаешь разбежаться и всё забыть? Генрих коротко рассмеялся. Ну нет, такое не забудется – да и не хотелось забывать. А практика не помешает, тем более что начало было невообразимо приятным. Подтянув штаны, он тоже сел. – Я не против продолжить, но лучше в спальне. – Ага, помню-помню: каждому помещению своя функция, – покивал Алекс. – Отпустишь в душ минут на двадцать – и я весь твой, идёт? Уже почти выйдя из комнаты, он вдруг обернулся, что-то вспомнив: – Такой у меня к тебе интимный вопрос. – Сказав это, Алекс выдержал интригующую паузу и продолжил: – Свежих трусов для меня не найдётся? Желательно, новых, но я и просто чистыми не побрезгую. Всё лучше, чем джинса на голое тело. Генрих окинул взглядом его крепкую фигуру и округлый зад и покачал головой: – Кажется, в моих тебе будет тесновато. Лучше запустить стирку, до утра просохнут. – Какое изящное приглашение остаться на ночь, – Алекс поиграл бровями. – Я просто не вправе им пренебречь. Генрих рассмеялся от души: – Хоть на все выходные.