Безответная весна

      УССР, он же Матвей, всегда знал что на особом положении не просто так. И что рано или поздно с него стребуют, без возможности отсрочить или отказаться.       Отец учил Матвея трём вещам: этикету, бою на шпагах и как распознать, когда точно начнётся течка. При смене власти надобность в дореволюционных манерах отпала, с развитием техники — шпага лишь хобби, а вот последними уроками он пользовался часто и умеючи. Благодаря чему, единственный топот по паркету в его доме принадлежал неуклюжему французскому бульдогу Тоське.       В какой-то момент, он просто расслабился. Счастливый случай — глупый брат притащил с войны «трофей» и власти на некоторое время оставили в покое единственного плодовитого из одиннадцати воплощений. Матвей упивался свободой, возможностями и любовью. Да, любовью.       Во время войны ему посчастливилось познакомиться с Джеймсом, политическим воплощением США. Пускай намного старше, пускай у него уже были отношения с другим плодовитым, но… этот смуглый красавчик с лёгкой сединой на висках знал толк в красивых ухаживаниях. Сердце гордого и язвительного УССР таяло от каждого его лёгкого касания, обаятельной улыбки и воркующего голоса с хрипотцой. И это было взаимно. Джеймс говорил, что Матвей — это лучшее, что случалось в его жизни. Самое важное — он не стремился зачать ребёнка, не пытался заманить на свою землю или выкинуть какую-либо подлость свойственную подверженным гормонам воплощениям. УССР грезил тем днём, когда сможет сбежать из-под красного колпака и быть абсолютно свободным.       Жизнь имеет такое свойство: стоит тебе подумать о том, чего искренне и так сладко желает сердце и всё пойдёт черту под хвост.       Папа всегда говорил: считай дни. Матвей считал, оставалось по расчёту неделя. «Всегда следи за своим пульсом, прислушивайся к себе», — с утра пульс был в пределах нормы, живот не сводило, чувства не обострены. Всё говорило о том, что до течки — есть время. У него были все шансы вновь спокойно переждать, вдали от всех и особенно от неспящих глаз КГБ и их чёртового протокола.       Матвей ещё среди ночи почувствовал себя плохо. Утром он не мог сесть от накатившей слабости. Слушая жалобное поскуливание за дверью, пересилил себя, собрав волю в кулак, поднялся. По внутренней стороне бедра мокро скользнуло. Сердце юноши сжалось от ужаса, еле переставляя босые ноги он поспешил в ванную.       Его волосы не успели высохнуть, а на той стороне телефонной линии ответить «Ало», входную дверь бесцеремонно открыли. В зал гостинной вошли суровые мужчины в чёрных плащах, с низко надвинутыми козырьками на глаза и плотно закрытыми респираторами лицами. Матвей понимал, что бесполезно оказывать сопротивление, молить о пощаде и взывать к человечности. — Пожалуйста, — он сглотнул, указав на сжатую в руке трубку стационарного телефона. — брат будет волноваться и…       Он кивнул на сходившего с ума маленького бульдога. Тот лаял, пытался прыгать на незваных гостей и рычал, будто грозный сторожевой пес. Один из здоровяков неодобрительно что-то пробурчал в респиратор, но другой кивнул, развернувшись телом к выходу: — У вас пять минут, товарищ.       Матвей на долю секунды поверил в то, что эти люди способны к состраданию. Но лишь на секунду. — Алльё, блять, — донеслось ворчливое и сонное с той стороны.       Мужчины покинули дом, но УССР понимал, что не стоит играть с их терпением. — Вить, я… не успел. Присмотри за Тосей, дом в вашем распоряжении. Я… скоро вернусь. — Матвей? — на той стороне линии Виктор будто только проснулся. — Всё будет хорошо. Пока, братишка.       РСФСР бегло пытался что-то спросить, докричаться, но Матвей уже бросил трубку на рычаг. У него было две минуты, чтобы не ехать в чёрной Волге в махровом халате.       Матвей ощущал себя преступником. Его привезли к невзрачному серому зданию, с угрожающе тёмными окнами. Внутри его обыскали, изъяли блистер таблеток, которые тот тщательно пытался спрятать, отвели в какой-то предбанник, всунув в руки простой белый халат. Он прекрасно понимал, что от него хотели и куда вели.       Вопрос только у него был один: кто.       Врач, приятный старичок с весело сверкавшей лысиной, бегло провёл осмотр, тяжело пыхтя в респиратор. Проверил пульс, спросил о самочувствии. Матвей честно ответил: «На здоровье не жалюсь, но чувствую себя паршиво». У Петра Борисовича, так звали этого специалиста, в глазах отразилились сочувствие и грусть. Но он явно был не в том положении, чтобы помочь. УССР ободрительно ему улыбнулся, покорно сняв халат. Абсолютно голым и беззащитным, его втолкнули в тёмное помещение.       Глаза не сразу привыкли к темноте. Босые ступни холодил бетон, чужое дыхание тяжелым звуком перекатывалось от одной стены к другой. Матвей обхватил себя руками, пытаясь хоть как-то защититься. — Матвей?       Сердце йокнуло: Родион. Они выбрали Родиона… — А ты кого-то другого ожидал? — резко ответил УССР. — Нет, нет, — здоровяк поднялся с пола. — Но… боже.       Хотя БССР был очень и очень крупным, сейчас он сжался как нашкодивший ребёнок. Матвей даже немного расслабился. Но трудно было забыть о том, ради чего они здесь. Их разделяли какие-то жалкие метры. Кухня в коммуналке была больше этой комнаты, Матвей смиренно ждал, когда исходившая от его тела волна гормонов достаточно напитает запахом этот казимат. И тогда Родион уже будет не таким кротким и милым. УССР сжал зубы и сделал шаг навстречу: чем быстрее они с этим покончат — тем лучше. Он удивлённо услышал, как БССР шарахнулся к стене. — Стой на месте, — произнёс тот, тяжело пыхтя. — Я за себя не отвечаю! — Давай уже покончим с этим, здоровяк, — Матвей устало склонил голову. — Пара движений, твоё семя заполнит меня, девять месяцев ада и затем чудеса рождения. Потом я буду растить нашего ребёнка, строить из себя счастливую клушу и мы… мы…       Он всхлипнул, спрятав лицо в ладонях. Во время течки эмоциональные качели сводили с ума. Ему же не на самом деле было настолько грустно? Подумаешь! Родион не самый худший вариант, он сильный, добрый и очень приятный в общении. Только легче на душе от этого не становилось. Сердце обрастало болезненно жгущей коростой от понимания, что Джеймса больше не увидит. Будет повязан заботой о ребёнке, которого не хочет. Статусом, что даже не смотря на то, что герой войны, обязан играть типичную женушку. Варить борщи, менять пелёнки, думать лишь о уюте и заботе, о том что бы Родион не ходил в дранных носках и трусах. Убийственно прекрасная жизнь, о которой мечтают многие.       Даже если нет выбора мечтать о другом. — Чего ты ждёшь?! — отчаянно крикнул Матвей, глотая слёзы. — Ну же!       Большие ладони мягко обхватили его плечи. УССР сжался, подавившись вздохом. Чужое прикосновение не успокаивало, жгло крапивой кожу. Хотелось выплюнуть желчь, драться, выдирать когтями свою свободу и право держаться подальше. Он удивлённо обомлел, когда ощутил, что его лишь трепетно прижали к широкой груди. — Я не трону тебя, — прошептал Родион, мягко поглаживая его макушку.       Матвей замер, слыша как тяжело бьётся чужое сердце под ухом. Когда оцепенение спало, горько произнёс: — Они нас не отпустят. — Знаю, — Родион деликатно его чуть отстранил от себя. — что-нибудь придумаю. — Что?! — вскипел УССР, зло оскалившись. — Высрешь ключ на свободу, что тут можно придумать?! У нас один выход и сам знаешь какой! Они не почурятся мне в жопу залезть проверить. Убедятся что в этом мире на одного коммунистического воплощения станет больше! Какой трюк ты собираешься провернуть?! — Сначала не… не… эм… — Не трахнуть меня?       В темноте обострённое зрение Матвея легко выхватило, как здоровенный мужчина вспыхнул, как подросток. Даже темная густая борода не помогала это скрыть. Да и в целом, УССР давно отметил, что за внешностью былинного Добрыни Никитича прятался очень робкий и мягкий человек. С одной стороны, Матвею это нравилось, но с другой, он бы ни в жизнь не оказался с таким в одной постели. — Да, это самое, — Родион выпрямился. — Родион, — УССР поежился, хотя в комнате не было окон и дверь была абсолютно непроницаемой, гулял сквозняк. — не играй в благородного. Мы взрослые люди и понимаем, что скоро, очень и очень скоро, тебе сорвёт крышу. Разве ты не чуешь?       БССР повёл плечом, отворачиваясь в сторону. Матвей понятия не имел чем пахнет. Он и на пушечный выстрел не подпускал никого на столько близко к себе в такое время. Даже Джеймса. Особенно Джеймса. Хотя тело сводило приятной судорогой, от мысли, как он своей крепкой рукой обхватит его шею, вжимаясь носом и яростно прорычит… — Пахнешь, как детское мыло.       Матвей вспыхнул. Не то от злости, не то от смущения: — Детским мылом?! — Ну… таким… с земляникой.       УССР сощурился, подняв высоко плечи. Мыло. Нет, не о таком писали в книжках, которые Матвей тайком таскал из папиной библиотеки. Там были запахи жасмина, жжёного кориандра, сад после грозы. Ароматы, которые так ярко смешивались с мускусным ароматом тела разгорячённого партнёра образуя симфонию страсти и похоти.       Потоптавшись на месте, Матвей сел в угол комнаты. Обхватив свои колени, чуть сжался, ощутив хотя бы эфемерную безопасность. Раз Родион не нападал, он и подавно не собирался строить из себя мартовскую кошку. — Интересно, — произнёс он говоря вроде как сам с собой. — почему выбрали тебя.       Внизу живота неприятно засвербело. Удивительная вещь — эволюция. Насколько Матвей понимал, как бы не был развит род двуногих, некоторые вещи организм упорно исключать из себя не желал. Будь то потребность в защите, сытости или продолжении рода, тело находило значимые «аргументы» если не добиться своего, то заставить помучиться. — Не знаю. — Родион сел в противоположной стороне. — Удачно подвернулся, исключая Виктора. — Он во-первых, мне биологический брат. Они уроды жаждущие господства во всём мире, но не извращенцы. Во-вторых, с него уже получили ценный подарок в виде Гоши. — Я никогда не пойму этого. — БССР откинул голову. — Мы стремимся в космос, к совершенству технологического будущего. Всё равно требуют от нас детей, чтобы повесить ярлык: наш, коммунистический. Мне кажется это война, которая заведомо проиграна. — А ты философ. — УССР хмыкнул. — Смотри тут на повестку в Сибирь, целину осваивать, не наговори. — Думаешь, они нас слушают? — Скажи спасибо, что не смотрят.       Родион молчал. Неуверенно хмыкнул, еле слышно. Нервно.       В комнате становилось жарче. Или это тело Матвея накалялось? Становилось тяжелее дышать, в голове словно катился ком ваты. Язык прилип к нёбу, ноги сами собой расползались в стороны. С той стороны дыхание доносилось короче, тяжелее. Пытался задержать дыхание? УССР понимал, что это подобно трясине. Их просто будет затягивать глубже и глубже, пока окончательно не проснется звериное. А там, всегда один сценарий. Отцу было тяжело говорить о таких вещах с сыном, но он поступал правильно посвящая подростка. Российская Империя зачал их двоих по-любви, но это не отменяло того, что процесс шёл без нежности.       «Понимаешь… — РИ крепко сжимал трость, хмуро сводя тонкие брови к переносице, — Малыш, это акт бездумного животного порыва. Хоть человек тебя любит, он не может сдержать грубые порывы. Обязательно сожмёт зубами кожу на затылке. Это больно, чертовски. Не пытайся перевернуться, оттолкнуть. Постарайся дышать глубоко, не выгибайся, как бы сильно не просило тело. Не держи в себе крик, уложи голову и живот на что-то мягкое. Это будет недолго, но… ах, Матвей, я очень хочу чтобы эти вещи, что говорю тебе никогда не пригодились. Мой малыш, я так виноват перед тобой…».       Виноват. Виноват в чём? Что полюбил настолько, что позволил зачать ребёнка? Что в этом дурного? Дурно обошлись с ними люди, забрав у РИ его любовь. Его смысл жизни. Нет дурного, что один ребёнок выиграл в генетическую лотерею, а другой обрёл проклятье. Это не вина отца. Это просто стечение обстоятельств. Виноваты люди, что помешаны на доисторических суевериях, языческих поверьях и не в силах перебороть свою безмерную тупость.       Просто заставлять одно живое существо страдать, ради их проклятых замков из воздуха.       Матвей не сразу расслышал глухой рык. Подняв голову, он чётко увидел как лицо Родиона изменилось. Как горели его глаза и тяжело вздымалась грудь. От заботы, какого-то нежного участия не осталось и следа.       УССР покорно встал, с отвращением ощущая как по ногам скатились мокрые капли и на полу постыдно темнела лужица. Он отвернулся, прижимаясь грудью к стене. Лежать лицом прижатым к полу ему не хотелось, пускай так, стоя. С хоть каким-то достоинством.       Вжимаясь лбом в подставленную руку, смиренно ждал. Сначала зубы на затылке, древний импульсивный ритуал. Хоть след от зубов быстро заживёт, это чувство останется мерзким осадком на долгие годы. Чувство, что ты унижен, что ты обязан терпеть того, кому просто повезло иметь обычный член и расти обычным мужиком. У Матвея свело зубы от злости и отчаянья.       Горячее прикосновение заставило его вскрикнуть от испуга. Родион сначала огладил его бока, тяжело с жалостливых хрипом дыша над самым ухом. Он мягко обхватил Матвея, прижимаясь грудью. УССР еле дышал, ощущая спиной что ему сейчас мягко говоря, не поздоровиться. «К большому кораблю прилагается маленькая пушка», — любил шутить Виктор, уже не упомнишь по каким причинам и к чему вообще. Только шутка не имела подтверждения, к аккуратной пояснице прижималась явно не «маленькая пушка». Родион чуть отошёл, всё же разница в росте была приличной. Ему пришлось наклонился, дрожащей рукой убирая тяжелые шёлковые пряди в сторону. — Нет… — горько прошептал Матвей, зажмурившись.       Родион остановился. УССР ощущал, как тяжело опаляет дыхание обнаженную шею. Замер, помня, что ни за что не должен сопротивляться. Даже если будет очень больно.       Тяжелый удар о стену, как гром в ясную погоду. Матвей в ужасе замер. Звук гремел рядом, очень близко к нему.       Ещё удар.       Ещё.       УССР медленно повернул голову.       Родион бил кулаком стену не жалея костяшек. С каждым ударом, до чуткого слуха Матвея доносилось как ломаются кости. БССР бил методично, молча, лишь яростно оскалив зубы. В его глазах горело человеческая упёртость, а не звериная похоть. — Родион… — Матвей отстранился от стены. — Родион!       Здоровяк не реагировал, увеличивая силу и сокращая амплитуду. УССР и представить не мог, какая ужасная боль поражала его. Отрезвляющая, но мучительная. — Я, — каждое своё слово, Родион сопровождал ударом о стену. — Не. Посмею. Тронуть. Тебя. Я. Не. Чёртово. Животное. Блять.       Матвея ощутил безмерную благодарность. Но она быстро сменилась отрезвляющим голосом разума. — Родион! — он перехватил его руку, но просто повис на ней. — Ах, боже, какая мерзость эта течка! Даже ноги не держат. Роденька, хватит! Они услышат.       Беларусь остановился. Глубоко вдохнул, тут же яростно затрясся головой. «Вот тебе и мыло детское», — с какой-то гордостью подумалось Матвею. Но тут же опомнившись, заговорил: — Мы сможем день избегать друг друга. Может два. Но на третий, уже никак не сможем остановиться. Я, я, понимаешь Родион? на тебя накинусь. Буду вымаливать, чтобы ты, фу, взял меня и прекратил эту пытку. Понимаешь?       Родион кивнул, крепче сжимая зубы. — А если они поймут, что мы не делаем, то что они хотят, — Матвея передёрнуло. — сами сделают. Я не хочу. Очень не хочу этого.       Тот понимающе кивнул, хмурясь. Его зрачки медленно двигались вправо-влево и обратно. Думал, видимо. Матвей продолжил говорить, мягко поглаживая сильную руку: — Хватит. Я очень, очень ценю, что ты сейчас сделал. Ты не животное, Родион. Но против инстинктов не пойдешь, а против власти Советов и подавно. Ты просто должен. Не обращая внимания на мои мольбы, да и я просто, сам понимаешь. Гормоны. Преувеличиваю, всё не так уж. Да. Терпимо.       БССР остановился взглядом на животе Матвея. Высокий лоб расчертили глубокие морщины: — Матвей, — он наклонился к нему, очень тихо произнося, — а как они проверят, что ты в, эм, положении?       Украина склонил голову, будто там что-то было написано. Но кожа была девственно чистой. — По тесту. Как и у женщин, анализ крови. Там всё ясно сразу. — Сразу? — М-мм, не прям сразу, хорошо. Через две недели.       Матвей вздрогнул. Волна жара прошла от мокрой части тела, до самой макушки. Тонкие сети мурашек стянули острой сеткой спину. Вместо слов, адекватных и человеческих, потянуло сказать грубое и бестактное, даже пошлое. УССР подавил в себе чувство, крепче сжимая твёрдый как камень бицепс Родиона. — А может быть… — Матвей ощутил, как Родиона тоже тряхнуло от своей порции бестактных чувств, даже голос дрогнул. — Что не получится? — В холостую имеешь в виду? — УССР был готов рассмеяться в истерическом припадке.       Стоят голые. Ведут шёпотом задушевные беседы, попеременно содрогаясь от желания и болезненной одержимости. Смех да и только. — Да, так же может быть? Я слышал такой термин, от коллеги девушки: ложная беременность. Может? — Родик, она человек. А у нас в холостую не стреляют. — Мы войну прошли, мало ли мне там пуля в интересное место угодила! Или стресс. — Облучение лазером ещё скаж… аах.       Матвей чуть выгнулся, отчего почти лёг на руку Родиона, возбужденно стоявшие соски болезненно тёрлись о чужую кожу. Внутри призывно сжалось, ноги подогнулись. Беларусь развернулся, заключив его в объятия. УССР в трезвом уме бы возмутился, обозвав его дураком, но сейчас лишь восторженно замычал. Прикусив фалангу пальца, отчаянно сдерживался, чтобы не потереться о крепкий торс. — Может? — Может, — зашептал Матвей. — Если врача убедим солгать. Но… всё равно, они не дураки. Очевидные вещи распознают сразу. — Оставим следы.       УССР не успел задать очевидный вопрос. Беларусь, продолжая обнимать его, улёгся на пол. Матвей непонимающе смотрел в его глаза, пытаясь понять, что тот собрался делать. — Знаю, — Родион грустно усмехнулся. — я не тот человек, с кем хочется обжиматься голыми, лежа в каком-то подвале. — Да всю жизнь мечтал обниматься голой жопой на муравейнике! — не удержался от колкости УССР.       Родион громко, коротко засмеялся. Украина отвёл взгляд, чувствуя, что на душе потеплело. Обожгло щеки, может снова сейчас сведёт спазмом? — Но потерпи, хорошо? — Беларусь легко огладил его скулу, деликатно убирая пряди с глаз. — Закрой глаза. — Открой рот? — Что же ты за язва… — нежно, очень трепетно прошептал Родион.       Матвей стыдливо поджал губу. Чуть расслабился, позволяя уложить себя на широкую грудь. Закрыв глаза, ощутил как одна рука отпустила его.       Между бедёр стало горячо. Но не более. Родион дышал глубоко, ровно. Щекой УССР чувствовал, как с одной стороны двигается рука: вверх-вниз. Грудь под щекой становилась горячее, кожа начала пахнуть терпким, тяжелым запахом пота. Беларусь захрипел, с постаныванием, тяжело выпуская воздух из лёгких.       Матвей чувствовал, как дрожит живот Родиона, как напряжены крепкие ноги. Он пытался думать о чём-то другом, но своё тело успокоить не мог. Хотелось выпрямиться, ударить ладонью его по руке, с размаха насадиться на… Украина сжал зубами губу. Отняв щеку от чужой груди, выпрямился вынурнув из слабой хватки. Родион с ужасом замер.       Матвей осторожно обхватил его, заведя руку за спину. Ощущение чужой тяжести заставило похабно замычать, зажмурится от удовольствия. Переборов позыв, Украина мягко двинул рукой, оглаживая влажный орган. Ладонь скользила с нажимом, пальцы гладко очерчивали форму. Жар и дрожь от своих прикосновений, давали какое-то своё, особое ощущение властности. Матвей застонал, двигая кистью, не в силах удержать рефлекторное покачивание бедрами.       Родион сел, всё так же одной рукой приобняв, запустив пальцы в волосы Матвея. Вторая чуть щекоча подушечками пальцев прошлась по линии позвонков, ниже. УССР вскрикнул, выгнувшись. Тепло пальцев внутри чуть успокоило жадное до другого нутро. Беларусь двигался мягко, вжимаясь лбом в округлое плечо. Матвей не мог назвать себя хрупким или хилым, но в его руках ощущал себя слабым, трепетным. Уложив подбородок на курчавую макушку, закрыл глаза, позволяя целиком сосредоточится на ощущениях. Жар в руке, толчки внутри. Влажное хлюпанье, чужое льстивое возбужденное постанывание. В здравом уме, никто бы не повёлся. Но тела удалось обмануть, УССР искренне застонал, ощущая как внизу стало обескураживающе приятно. Родион сжал зубами кожу, громко рыча. Не больно, лишь слегка прихватил. Укус мягко перетёк в поцелуй. Нежный, от которого искорками к животу потекло тепло. Матвей благодарно приобнял его свободной рукой, сжав короткие волосы в пальцах. Они немного расслабились, держась на грани между животным и понятным, человеческим. Растворяясь в ощущениях, позволяя боли сходить на нет. Надеясь, что они обманули и людей.       Матвей дождался, когда дверь в лазарет закроется с той стороны. Петр Борисович нервно сжимая руками лацканы халата, прокашлялся. Он старался не смотреть на голого УССР, на влажные дорожки на внутренней стороне бедра. И не решался произнести «нагнитесь», хоть и врач и не такое видал в своей жизни. — Петр Борисович, — прошептал УССР опасливо посмотрев на темные фигуры видневшиеся за матовым стеклом. — миленький, помогите нам. — Да чем же я вам, дражайший, помогу?       Из-за респиратора глухой шёпот был ещё тише, благо УССР на то и не человек, прекрасно слышал. И слова, и мысли: не хочу ради вас рисковать головой. — Вы… подтвердите акт, — Матвей развернулся, уперевшись руками в кушетку.       Врач еле смог себя пересилить, чтобы стыдливо не отвести взгляд от явных следов. — Как-то у вас… всё не, — Пётр Борисович яростно прокашлялся. — Но есть же? — УССР не ощущая стыда, чуть сжал бедро, оттягивая. — Главное же есть. Родион мужчина взрослый, много терпел. Не всё попало внутрь.       Тот молчал, смотря в потолок, явно думал, что зря, очень зря он прошёл дополнительное факультативное обучение по виду «политические воплощения». Сидел бы дальше в своём кабинете, да рожениц успокаивал. А не рассматривал сколько и куда попало семенной жидкости. — Поймите правильно, — Матвей выпрямился, оборачиваясь к нему и продолжая шёпотом. — У нас тоже бывают осечки. Через две недели возьмете анализ и скажете, мол, вот так. Стресс господа, герои войны, я могу Родиону пулю подсадить в одно место, я очень меткий стрелок. — Боже, вас слушать! — мужчина даже перекрестился, к изумлению УССР. — Я не то что в Колым поеду, меня расстреляют как псину за такое враньё!       Матвей сжал зубы, чтобы не разразиться гневной триадой. Сам бы как пел, будь у него такая повинность! Ботинки бы языком вылизывал за шанс соврать. УССР гордый, настаивать не будет. Бедный Родион, он же так старался! И всё на смарку. — Но… — Пётр Борисович потёр пальцем кольцо на безымянном пальце. — у меня сын. Внешне, будто вы погодки. Смотрю на вас и как подумаю…       Он тяжело вздохнул. Матвей не верил своим ушам, настороженно смотря в его лицо. — Войдите, пожалуйста! — громко крикнул врач.       «Вот и всё, сейчас по новой на случку стравят», — грустно подумал Украина, накидывая халат на плечи.       В кабинет вошёл лишь один мужчина. Сложив руки за спиной, суровым взглядом впился в лицо врача: — Ваш вердикт? — Акт был, — Пётр Борисович расправил плечи. — Удачный. — Точно? — КГБ-ник недоверчиво взглянул в лицо УССР.       Тот встретился с ним взглядом и сощурившись, прямо смотрел в ответ, даже не думая прятать глаза. Не на того напал, пёс цепной. — Точнее скажет анализ через две недели, — врач кивнул своим словам.       Служащий медленно перевёл взгляд на доктора. У того тяжело двинулся кадык, но глаза тоже не прятал. Врать ему было не о чем, ведь правда — анализ покажет. Внутри, Пётр Борисович молил Бога о милости, удаче и немного умолял, обставить события так, чтобы эти двое сами совокупились. Обоюдно. — Хорошо, — КГБ-ник повёл плечами. — Одевайтесь, товарищ. Отвезу вас домой. — Можно я своим ходом? — Матвей зло выплюнул. — Ненавижу вашу обивку, пахнет потом и мочой.       Служащий угрожающе положил одну руку на кобуру. Пётр Борисович еле-еле подавил желание перекреститься. Но суровый мужчина вдруг рассмеялся, довольно приятным басом. — Будь по-вашему. — он махнул рукой. — Увидимся через две недели. Вы уж без фокусов, товарищ. — Фокусы с исчезновением только в ваших подвалах происходят.       КГБ-ник вновь захохотал, качая головой, покинул лазарет. Пётр Борисович, выдохнул одновременно перекрестившись. Правда не в том порядке и не той рукой. Матвей увидев это залился искренним смехом, думая, что как ни крути: люди чудны в своих обрядах.       Выходя из здания, Матвей увидел Родиона. Тот яростно курил, судя по смятой пачке: далеко не первую сигарету. — Эй, — УССР подошёл к нему.       Тот опасливо покосился на него, чуть сделав шаг в сторону. Фыркнув, Украина оправил волосы, копаясь в кармане пальто. — Вот, — он протянул пластинку таблеток. — Одна.       Родион кивнул, смяв наполовину выкуренную сигарету, бросил в трехлитровую банку, которая видимо служила местным старожилам пепельницей. — Что делать будем? — после того, как проглотил таблетку, произнёс Беларусь.       Матвей кивнул на дорогу, ведущую от одинокого здания к цевилизации: — Сначала попадём домой.       БССР открыл рот, чтобы возразить, но УССР перебил его: — Я не хочу не то что говорить, думать об этом. Сначала хочу в ванную, в мягкую постель и спать до утра, пока не разбудит гребаная боль. Ясно?       Родин кивнул, подставил локоть. Матвей сверил его ироничным взглядом: — Позволь прояснить, — он подошёл к нему, чуть запрокинув голову. — я благодарен тебе. Честно, то что ты сделал — невероятно. Удержался, смог придумать что-то адекватное. Но, пойми меня правильно, ты мне как брат. Просто хочу прояснить этот момент, потому что скорей всего скоро нас с тобой сселят в одной квартире или доме. Я не хочу столкнуться потом с недопониманием, Родион. Не собираюсь удовлетворять твои мужские потребности, строить из себя верную женушку.       Родион отвёл взгляд, прохладно бросив: — У тебя ноги трясутся.       УССР опустил взгляд: правда коленки ходили ходуном. Видимо, от притока адреналина, он и подзабыл, что течка ещё шла и забирала у него силы. — Извини, это было грубо, — Матвей обхватил его локоть, позволяя вести себя. — Ничего, важная информация, — БССР улыбнулся. — я понимаю и не переживай: будем жить, как братья.       УССР улыбнулся, чуть потершись щекой о его руку: — Повезёт же кому-то, Родион. Ты просто мечта.       Беларусь не ответил, лишь старательно держал улыбку на лице. Чуть скосил взгляд, любуясь как ветер подбросил переливающиеся здоровым блеском тёмные волосы. Впереди виднелась остановка, вокруг которой скромно зеленели ранними почками саженцы. Вдалеке горели огни многоэтажек, темнеющие небо рассёк косяк летевших в родные края гусей. Сейчас они сядут в поздний автобус, заняв последнее сидение. Матвей уснёт, прижимаясь к нему, можно будет его легко и нежно приобнять. Когда любишь безответно, такие моменты, как капли росы весенним утром. Маленькие, жалкие по сравнению с зеленым масивом, но дарящие нежное, скребущее на сердце счастье.       Жаль, только так и остаётся такими же маленькими, но разрастающимися царапинами внутри, которые не стянет ни время, ни чужая нежность.