боль

Стены бара, в котором они провели этот день, сделали их немного счастливее. Они говорили обо всём: о сигаретах и ​​книгах, зажигалках и кофе. Они были удивлены, обнаружив, что согласны с тем, как школа недооценивает их творческие способности. Темноволосый парень надеялся, что сможет сочинять музыку. Это всё, что заставляло его чувствовать себя живым, для него каждый шум был звуком, каждый звук — цветом, а каждый цвет — песней. Он родился с микрофоном в руке и блестящими глазами к искусству. Разговоры о музыке были единственным способом заявить о себе. Ей не нужно было говорить с ним о своей семье, вкусах в одежде или экстравагантном способе общения с реальностью, она знала, что музыка сделает всё за неё. Если Шарлотта действительно захочет однажды войти в мир Дамиано, ей будет достаточно пойти за ним в студию и послушать одну из его песней. Затем тема перешла к Шарлотте. Она тоже мечтала о музыке, хотя это казалось ей чем-то непостижимым.       — Я хочу писать для тех, у кого нет сил, — призналась она, вспоминая альбом стихов, который так ревностно хранила на дне рюкзака. Она рассказывала в нём о любви, которую никогда не воспринимали серьёзно одногодки девушки. Стихотворения всегда были её средством общения с внешним миром. С раннего возраста она любила писать стихи для своих родителей. Она была влюблена в их любовь, она любила сообщать об этом на бумаге простыми словами, которые, как гром среди ясного неба, прерывались. Потом случился развод, внезапно погасивший, казалось бы, прочную нить, скрепляющую её семью, и разорвавший все виды связей, которые Шарлотта максимально отделяла от идеи любви. Дамиано коснулся её талии, шепча, что она красива.       — Тебе не нужны эти бесполезные ласки, чтобы снискать моё уважение, Дамиано, — сказала она, сочувственно глядя на парня.       — Если я говорю это, то значит действительно так думаю, — сказал Дамиано, играя со своей зажигалкой. «Ты тоже красив», — хотела сказать она, наблюдая, как его волосы развивает ветер Рима, но не сделала этого. Беллиссимо был эвфемизмом, который парадоксальным образом обесценил бы человеческую ценность Дамиано.