Опасайся своих желаний, маленькая змейка

      Он вновь пригладил волосы. Вновь улыбнулся себе. И вновь поморщился собственному отражению. Он выглядел ужасно уставшим и был сильно помят. Лицо его некрасиво осунулось так, будто состарилось на тысячу лет. Под серыми грустными глазами его выступали теперь бурые, почти фиолетовые пятна. Высохли и потрескались пухлые губы. Тонкие морщины изрезали лоб. На впалых щеках проступила тёмная поросль щетины, а роскошные усы вовсе превратились в колючие щётки.       «Проклятый демон…» — пробурчал себе под нос Дориан, принимаясь рьяно втирать в кожу бесполезный крем.       Он не был похож на себя самого. На того роскошного, идеального тевинтерского аристократа, всегда вызывающего у окружающих боязливый и завидный трепет. На сильного и уверенного мужчину с острым умом и языком. На того, в кого так легко было влюбиться до беспамятства. Сейчас же он будто бы потерял свой драгоценный блеск, остался тусклым отблеском былого величия.       Виной всему глупая случайность. Ошибка — смешная, почти карикатурная — как в глупых рассказах неумелых мечтателей.       Его дурацкая влюблённость.       Он пригладил блестящие от воска, вновь завитые усы, вытер остатки бритвенной пены под ухом, мизинцем подмазал уголок глаза. На веках его лежали черные тени и аккуратные стрелки. Причёска была чуть неряшливой, но в целом — он был неотразим.       Дориан скупо, но удовлетворённо улыбнулся себе, рассматривая лицо под разными углами. Не блистательно, но вполне сносно. И всё же чего-то будто бы не хватало. Он попробовал серьги, приложив их к ушам, покрутил головой. Золото, серебро, драгоценные камни — всё было не то. Он перебрал уже больше половины своих украшений, когда случайный взгляд его упал вдруг на крохотное розоватое пятно в отражении, где-то позади.       Увядающая роза — все лепестки в ярких подпалинах. Дориан поднёс её к лицу. И едва уловимый, сладковатый аромат приятно защекотал в носу — отголоски призамкого сада, цветущей весны и майских цветов. Он заправил розу за ухо, взглянув в отражение.       S'il était une divinité, il régnerait sur la beauté et la tristesse.       В последний раз он повертелся перед зеркалом, одёргивая и поправляя свой наряд. Он был в блестящих лакированных туфлях и в отличных облегающих брюках. На обнажённых плечах его была куртка: черная, с белыми шёлковыми вставками, она держалась на массивной золотой броши. Широкий ворот был расстегнут до середины груди, на которой блестел и переливался злосчастный амулет. Снять его Павус не мог: ни расстегнуть, ни продеть через голову, ни порвать тонкую золотую цепочку. Проклят — как он и думал.       Навскидку Дориан помнил с десяток способов снятия проклятий. От простых до сложных и обратно. Вот доберётся до библиотеки — разобьёт, как и не было. Лишь бы добраться…       Тело его всё также безжалостно ломило, и каждый шаг давался с трудом, будто бы он пробежал целый марафон. Дориан тихо прикрыл дверь покоев и направился к лестнице, едва переставляя ноги.Если мышечная натруженность, увы, и была ему известным ощущением, то чувство другое, какое-то внутреннее, было совершенно новым и странным. Непривычным. Пустым. Всё его тело было разбито, но вместе с тем он не чувствовал более и капли собственной энергии.        Любые, даже простейшие заклятия теперь давались ему с ужасающим усилием. Даже дверь пришлось закрывать руками — что за ужас. Он знал, что энергия не бесконечна, что если потратить слишком много, то потом с пару дней проведёшь, восстанавливаясь. Просто… Просто он никогда не тратил всё до последней капли.       Осторожно ступая по крутым ступеням, Дориан задумался над тем, сколько же времени он провёл в отключке. Липкий и опустошающий сон, по ощущениям, тянул где-то на сутки. Быть может чуть больше. Пустяк! Что могло измениться?       Даже если что-то и могло, то всё равно скоро всё будет, как прежде. Как было всю долгую и холодную зиму. Скучно, тихо, а главное без сердечных страданий, мнимых убийц, глупых предсказаний и фарфоровых демонов. Он зайдёт в госпиталь, снимет бинты и вернётся в альков. Сейчас же утро? Что он там обычно делает по утрам?.. Работает, пьёт и теряется в мимолётных удовольствиях. Не жизнь, а пенсионная сказка.

_____

      Замок гудел. Как улей или муравейник — Дориан всё не мог подобрать нужного сравнения. Отовсюду доносились крики и споры: из отдалённых залов, с улицы, общих коридоров и кухни. Везде, а в особенности в Большом зале творился кавардак, тщательным образом руководимый леди Жозефиной, бывшей в самом его центре. Десятки слуг носились туда и сюда, что-то таскали: какие-то столы, стулья, цветочные горшки, ящики, набитые лентами и стекляшками. Дориан же стоял теперь на балконе, опустив руки на перила, и смотрел вниз, остановившись на минутку и наблюдая за всей процессией. Он улыбался — то ли от вида того, как работают другие, то ли от того, что никак не был вовлечён в это сам.       Он хотел было уходить, когда внезапно дверь на балкон тихо проскрипела, и в неё ввалилась маленькая служанка. В руках она держала пять или шесть массивных диванных подушек, сложенных высокой стопкой (в два раза выше её самой); девушка громко пыхтела, удерживая равновесие. Служанка медленным, но верным шагом приближалась к диванам, не видя ничего за подушками. Включая также Дориана и низкий журнальный столик.       — Осторожно! — вскрикнул Павус, когда служанка чуть не споткнулась.       И девушка тут же взвизгнула, отшатнулась, и несколько подушек, инкрустированных серебряными нитями и драгоценными кристаллами, упали на пол. Служанка донесла оставшуюся стопку и обернулась к Дориану, вдруг замерев. Она уставилась в пол, сцепив руки в плотный замок, и, кажется, даже стала ещё миниатюрнее.       — Простите… — почти прошептала она, — я… я не заметила Вас… Я сейчас же всё уберу! Мы все перестираем! Она бросилась на пол и стала собирать разбросанные подушки, все также избегая взгляда Павуса. Кажется, она его откровенно боялась.       — Ничего страшного, — сказал Дориан и сдержанно улыбнулся, — знала бы ты, что делается с ними после первой же бутылки…       Подобная реакция (справедливый ужас) была для него более чем привычной, даже обыкновенной, и он скорее удивился бы, если бы этой реакции не последовало. Она приносила ему некоторого рода удовольствие — льстивое чувство собственного превосходства; но больше этого ему нравилась реакция другая. Обратная и, увы, редкая.       Скрипя зубами от боли в мышцах, он поднял подушку, улетевшую ему под ноги, и протянул её девушке.       — Я не такой ужасный, — сказал он и поймал на себе быстрый взгляд, — хотя, слухи, конечно, ходят разные, но всё же… Прости, что напугал. Было бы ещё хуже, если бы ты упала.       Девушка, с пару секунд помолчав, кивнула ему и переложила подушку на диван. Она снова обернулась к Дориану, теперь бросая на него быстрые, будто бы любопытные взгляды.       — Так вышло, что я отсутствовал… некоторое время… — начал он и посмотрел вниз на слуг, — и я был бы очень признателен, если бы кто-нибудь рассказал мне, что у вас здесь происходит… — он улыбнулся самой мягкой своей улыбкой. — Кто-нибудь это ты, если не возражаешь… Кстати, как тебя?..       — Я Лора… — тихо ответила она, задержав взгляд на Павусе, — все готовятся к маскараду, Ваше сиятельство…       — Ой нет-нет, давай без сиятельств, высочеств и поклонов в пол… — отмахнулся он.       Дориан снова окинул взглядом беспорядок внизу, почувствовав, как ухмылка снова растягивается на губах.        — Лори, не знаешь, к чему такая спешка? — бросил он, глазами цепляясь за мелькающие фигуры. — Что-то рано Жози начала суетиться… Когда там планировали это… торжество?       — Сегодня, ваше сият… Сегодня, — Лора неловко улыбнулась, — простите… Странно, что Вы об этом не слышали. Последние дней семь весь замок на ушах стоит.       — Семь?.. — замявшись, тихо проговорил Дориан и опёрся на перила.       — Мы могли бы и быстрее, но милорд Инквизитор был против… — продолжала она, — Леди Жозефина еле уговорила его. Знаете, он в последнее время сам не свой… Говорят, это из-за его ранений…        Лора возбуждённо облизнула губы, как всякая сплетница, добравшаяся до нового слушателя. Она не смела подходить к Дориану, но стояла уже без капли всякого страха, рассматривая свои мозолистые руки.       — Я скажу Вам по секрету… Ранения лишь официальное прикрытие. Все слуги шепчутся, что всё дело в приезжей неваррской герцогине! Мы даже поспорили на золотую монету, что следующим торжеством в замке будет свадьба!..       — Инквизитор и герцогиня?.. — прошептал Павус, отвернувшись.       — Видели бы Вы, как она на него смотрит! И ходит с ним, как мартовская кошка… Эх! Любовь! Не удивлюсь, если маскарад окажется её затеей… Все эти праздники так сближают! Вот бы и меня кто пригласил… Представляете, в этот раз даже слуги могут участвовать! Вообще все! Наконец я смогу примерить то платье…       — Ты знаешь где библиотека, Лора? — резко перебил её Дориан.       Ему вдруг непреодолимо сильно захотелось уйти.       — Завтрак же не закончен? Я дам тебе пять золотых, если наложишь мне побольше фруктов…

_____

      Гул Большого зала остался позади; он свернул на длинную галерею. Яркое солнце било сквозь огромные арочные окна, оставляя на замковой стене худые тени от колонн. Вдали серебрились верхушки заснеженных гор, внизу шумел внутренний двор. Холодный воздух проникал под одежду, заставляя Дориана ёжиться и прятаться от порывистого ветра в ворот куртки.       Ему хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось. Это бесконечное мучение. Эта глухая и слепая ревность, беспричинная, ненужная, уже не жгучая, а холодная и пустая. Грустная и серая, как его глаза. Он и правда должен отпустить его. Хотя бы из своей головы.       Больничные двери открылись с трудом. (Они всегда были такими тяжёлыми?..) Дориан прошёл внутрь, озираясь по сторонам и ища хоть кого-нибудь, отдалённо похожего на целителя. Его встретила девушка; удивлённая, она представилась Дотти и проводила его до ближайшей койки, где принялась торопливо и немного неумело срезать плотные бинты. В основном она молчала и лишь иногда бурчала что-то себе под нос, холодными ножницами касаясь оливковой кожи Павуса.       — Ну как там? — спросил наконец Дориан, когда большая часть бинтов была снята.       — Я… не уверена. Ваши прошлые ранения затянулись, остались лишь… синяки, и царапины, и… — она замялась.       — Укусы?       — Простите… Вам следует поговорить с леди Грин, — протараторила Дотти, собрав обрезанные лоскуты. — Мне не разрешено… Понимаете?.. Она сейчас где-то в лазарете, должно быть осматривает раненых. Я… Я пока приготовлю Вам мази.       Дотти скрылась среди аптечных шкафов, указав ему куда-то вглубь длинного зала. Дориан шумно выдохнул, накидывая на плечи прохладный шёлк. Всё это начинало затягиваться.       По обе стены стояли ряды коек, сквозь маленькие окна просачивался белый, уже дневной свет. В больнице было на удивление тихо, лишь пара смазанных голосов доносилась откуда-то со стороны. Здесь Павус чувствовал себя неуютно — то ли неприятный запах лекарств, то ли общая атмосфера болезненности — но что-то отталкивало его от этого места. Он шёл медленно, просматривая каждый проем между шторками. Леди Грин нигде не было, и голоса становились всё громче.       Наконец Дориан остановился. Боковые койки уперелись в одну торцевую, по всей видимости служившей операционной. Сквозь белую ткань задёрнутой шторы можно было разглядеть два силуэта — крупный, стоящий на ногах и то и дело отходивший куда-то в сторону, и более стройный, сидящий на кушетке спиной к коридору. Широкоплечий, будто бы треугольный, он явно принадлежал мужчине: солдату или рабочему; он буквально был выточен из камня, как античная статуя, с идеальным очертанием мышц. Дориан кашлянул.       Шторка дёрнулась. Леди Грин что-то сказала — Дориан так и не понял что. Его будто прошибло. Быстрый взгляд упал на силуэт. Обнажённый до пояса. Мускулистая, отточенная скульптором спина. Вся исполосованная багровыми кровоточащими шрамами. Руны. Красные, глубокие, источающие тёмную, кровавую магию. Тевинтерские. Знакомые — Дориан узнал почти все.       Сидящий обернулся. На его красивом, чуть бледном лице просияла улыбка — простая и тонкая. Самая искренняя и прекрасная. В зелёных, как лес, глазах что-то блеснуло — ни то удивление, ни то радость внезапности встречи. Это был он.       Прекрасный и солнечный Инквизитор. Исполосованный до полусмерти.       С губ сорвался судорожный, испуганный вдох, и Павус вдруг попятился. Это был сон. Бред. Горячка. Что угодно. Руны стояли перед глазами.       — Дориан… — Инквизитор прошептал и вдруг усмехнулся.       Он всего лишь улыбался, но хотел сказать так много, что никак не мог начать, сохраняя между ними мгновенную, но растянувшуюся в бесконечность тишину. Павус не сводил с него глаз. С его красивого лица, разбросанных волос, шеи и широких плеч. С его израненной древними рунами спины.       Что же он наделал.       — Mon soleil... — Павус горько улыбнулся; колени предательски дрогнули и подкосились — мне так жаль…       — Дориан! — вскрикнул Тревельян; он вскочил и ловко перемахнул через кушетку, — что с тобой?!       Инквизитор бросился вперёд, широкими шагами устремившись к Павусу. На его лице промелькнула тень страха и волнения. Дориан же замер, смаргивая быстрые и будто случайные слёзы, собравшиеся в глазах.       — Я здесь, держись, — их разделял всего шаг, и Инквизитор протянул руку, — Леди Грин! — крикнул он.       — Прости меня… — он прошептал, вдруг отшатнувшись — прости…       — Дориан!       Мир вдруг вспыхнул яркой вспышкой. Поплыл, исказился, смазался. Слился в ворох       цветов и звуков. Дыхание перехватило, внутри всё сжалось и скрутилось до тошноты. Дориан прыгнул. Телепортировался. Сбежал.

~

      Он больно и с грохотом упал на пол. Голова кружилась, и перед глазами ползали тёмные круги. Павус часто и долго дышал, до хруста в пальцах сжимая кулаки. Он был в алькове.       С трудом он встал, тут же пошатнувшись и бросившись на высокий шкаф. Трясущиеся руки забегали по полкам, сгребая с них все проклятые книги. Грохот, звук бьющихся стекляшек, надрывное сердцебиение — всё слилось в единый, гадкий шум. Колени подкосились, и Дориан вновь упал: слабый и беспомощный, измождённый, ничтожный. Жалкое зрелище.       Он торопливо стал пролистывать книги, собственными руками надрывая хрупкие и бесценные страницы. С гортанным рычанием он отбрасывал ненужные, принимаясь за новые. Дориан искал. Задыхаясь от бессилия, кашляя и содрогаясь всем телом. Он искал как помочь Инквизитору.       Кровавый рисунок стоял перед глазами. Это его вина. Его заклинание. Его ошибка. Всё из-за него. Он узнал почти все — ритуальные, рабские метки на любимой спине.       Он всего лишь хотел усилить заклинание — использовать древние знания во благо. Жрецы Разикаля — Старшего бога таинств и покровителя магии — исполняли этот ритуал каждое солнцестояние. Небольшая жертва для связи с богом. «Дыхание Дракона». Богу, как и демону, нужен облик. Бренное, живое тело способное дать ему вместилище, дать ему физическую жизнь, дать ему кровь, дать дыхание. Ценой собственной жизни хотя бы на короткое мгновение принести в этот мир истинную силу во всех её проявлениях.       Но почему-почему-почему всё пошло не так?! Нужна была лишь крупица той магии, лишь жалкая толика, растворенная в веках! Один ничтожный фрагмент из кровавого ритуала, самый безопасный и лёгкий! Лишь капля с силой океана! Он десятки раз проделывал заклинание сам, так почему в этот раз случилась трагедия?!       Дориан глотал судорожные всхлипы. По щекам струились и бежали горячие слезы. Книг становилось всё меньше.       Почему именно Инквизитор? Самое важное и прекрасное, что могло случиться с ним в жизни.       Он дрожал и бился. Может ещё не поздно! Может он успеет! Найдёт! Спасёт Тревельяна!       Может ещё не поздно…       Заклинание дарует новые силы, питает, наполняет, раскрывает горизонты. Но цена слишком высока. Жизнь в обмен на жалкие дни божественности. Павус не может допустить такой судьбы для Инквизитора. Не позволит.       Толстая книга с грохотом отлетела в шкаф. Дориан ударил пол кулаком. Ничего. У него не было ничего. Он ударил снова, прикусывая губы и фыркая. Хотелось кричать и биться, выть от собственного бессилия. Но некогда разводить трагедию — мгновенная истерика быстро перешла в хладнокровное спокойствие — он должен подумать. Он лёг, хрипя перевернувшись на спину.       Дыхание восстановилось через время — всё ещё натруженное и тяжёлое. Воздух казался невыносимо густым и душным, как плотный и холодный туман. Мышцы пробивала редкая судорога. В ушах стоял мерзкий звон. Он смотрел в одну точку пустым взглядом. Мысли были где-то на фоне, как белый шум в собственной же голове.       Он не простит себе. Уже не может простить. Всё из-за него. Обжёг единственного, кого клялся беречь. Что делать? Какой глупый вопрос. Ответ ещё глупее. Ничего. Ждать смерти и молиться Создателю. Павус никто без знания и книги, просто несчастный человек с горящим от сожаления и вины сердцем; ему не у кого просить помощи.       «Ты вызываешь только жалость, маленькая змейка, — внезапный голос разрезал тишину, — ты хоть знаешь каких усилий мне стоит каждое слово?! А сколько пришлось заплатить шпиону!? Где ты был всё это время?!! Я думала, что ты мёртв! Ты хоть понимаешь, как я волновалась?!!»       В груди всё сжалось — он сразу узнал его.       — Мама… — прошептал Дориан в пустоту и утёр щеку тыльной стороной ладони, — ты здесь?.. Пожалуйста… — он сглотнул.       Стыдно и больно. Но не важны её мотивы, не важны вечные планы и интриги. Не важны обиды и клятвенные проклятия. Важен лишь он.       — Что мне делать? Он… Он умрёт, мама. Я не могу…        «Возьми себя в руки, маленькая змейка. Где твой блестящий ум?» — твёрдо сказала она из ниоткуда. «Никто не умрёт от твоих глупых заклинаний, покуда ты сам этого не захочешь. Garçon aveuglé par les sentiment… Утри слёзы и слушай мамочку. Сейчас молчи. Никому не слова! Даже несчастному мальчишке…» — фразы отпечатывались в голове калёным железом. «Свяжись со мной, когда наконец-то придёшь в себя. Ты и так уже жертва очаровательной интрижки… Не усугубляй всё своей рьяной поспешностью» — она вдруг понизила голос, перейдя на полушёпот и замолчала, будто скрываясь. Через секунды она быстро проговорила: «À bientôt, маленькая змейка. Нам будет о чём поговорить…» — и голос растворился.       Дориан фыркнул. В Тевинтере никогда и ничего не происходит просто так.       В алькове было необычайно тихо, будто все люди в остальной библиотеке вымерли в одночасье. Он лежал на полу среди завалов бумаг и книг. Белый свет пробивался сквозь незашторенное окно и пронизывал пыльный воздух. Время будто замедлилось и растянулось, или просто он погрузился в собственные мысли. Павус запустил руку в волосы, по привычке поправляя причёску, и вдруг коснулся нежного за ухом.                         Персиковая с розовым роза оказалась зажата между пальцами — печальный и увядающий цветок. Он грустно улыбнулся, рассматривая высохшие у краёв лепестки.       Всё это было как затянувшийся и глупый сон. Неправильный, мелочный и некрасивый. Будто он и правда главный герой дурацкой трагедии. И разве хотел он участвовать и принимать решения, хотел ли быть в центре событий и главной их причиной? И почему только его безмерно прекрасная и скучная жизнь не могла всегда оставаться прежней.       Когда всё это началось? Весь этот беспорядок, в который теперь превратилось его окружение. Он помнил, как ещё несколько дней назад изучал заклинание, весело метал ножи и наслаждался цветущим маем. Думал лишь о мелких делах и Инквизиторе — друге или ком-то большем — дурацкая неопределённость. Затем он приехал, и сердце вскружилось порхающем вихрем, забросив его в совершенно ненужные балы, обеды, страдания и метания. Будто мало было внезапных предсказаний и шепотков матери. Как глупо всё это — влюблённость почти наверняка несчастная, соперничество с этой герцогиней, фантазии и сладкие мечты. Страдальческое саморазрушение без целей и видимых причин — вот что такое ваша любовь. И Павус оказался в самом её центре.       Ведь сам себе же клялся — больше никогда.       Больше никого.       Грустный и увядающий цветок — когда-то прекрасный и полный жизни — Дориан отбросил его в сторону. Хрипя, он поднялся. Он оглядел беспорядок кругом, когда вдруг его оглушило. Грохот и треск разбитых чар замка. Через секунду тяжёлые шторы взметнулись и разлетелись. В проходе показался Инквизитор с вытянутой вперёд ладонью. Запыхавшийся и красный, с рубашкой в руке, лохматый и, кажется, до ужаса взбешённый.       — Ты!.. Ты! Проклятый фокусник!! — прокричал он, ступив внутрь. — Напугал меня до ужаса!!!       Часто раздувая ноздри и фыркая, широкими шагами он стремительно сокращал расстояние между ними; Инквизитор рвал и метал (и, должно быть, имел полное на это право), и лишь в зелёных глазах стояли слезы.       — Только посмей!.. Только посмей оставить меня снова!       — Упаси меня Создатель… Тревельян впечатался в тело Дориана, подхватив его под руки. Как тряпичную куклу, он зажал Павуса в объятиях, до сдавленного хрипа прижимая к своей груди.       — Ты так напугал меня… — шептал он рядом с ухом, — я боялся, что больше никогда тебя не увижу… Прости меня… Ради Создателя, я так виноват…       Он был так близко — живой и чуть потный, безумно горячий — у Дориана кружилась голова. Павус также прижался к нему, полной грудью вдыхая ароматы мая и кожи. Внутри все трепетало, и было так приятно и правильно, так по-настоящему, что он вдруг шумно сглотнул. На глазах проступили случайные и искренние слезы.       — Перестань… всё это глупости, — отвечал Дориан, улыбаясь в его плечо и часто моргая, — мы оба живы, а остальное не важно…       Хотелось вжаться всем телом, стать ещё ближе, ответить, принять, сжать, отдать и отдаться. Собственные руки коснулись широкой спины, и Дориан тут же их одёрнул. Кончики пальцев дотронулись до кровавых узоров. Сердце пропустило удар, и внутри вдруг все вздрогнуло и сжалось, забилось от ужаса и сожаления.       Это был не сон, не бред и не горячка. Всё было слишком реально. Слишком больно. Павус замер в его объятиях, беспомощно удерживая руки над спиной. Сердце колотилось в груди, а по щекам бежали горячие слезы. Это было по его вине.       — Дориан? — через время сказал Инквизитор, уткнувшись подбородком в его плечо, — всё хорошо? Я почти не чувствую твоей энергии…       — Не волнуйся обо мне, — тихо ответил Павус, прикусывая губы и выравнивая дыхание, — ты как?.. Раны… Сильно болят? Что говорит леди Грин?       — Мне уже не больно, да и Леди Грин полагает, что скоро я пойду на поправку… Не могут же раны быть неизлечимы, так ведь? — усмехнувшись, проговорил он, поглаживая Дориана по спине.       — Всё не теряет надежды исцелить всех на свете? — Дориан грустно улыбнулся.       — Она утверждает, что это очевидно проклятие и сильная магия крови… Вздор! Правда ведь?.. В любом случае, я отлично себя чувствую! Особенно теперь, когда ты рядом…       Он прошептал последнее так, будто это не должно было быть услышано. Дориан промолчал, поджимая губы в улыбке.       — Не против, если я кое-что попробую?.. — смущённо проговорил он через время. Павус кивнул, взглядом зацепившись за светлую россыпь волос. Он перероет всю клятую библиотеку, но выяснит в чем дело. А пока будет молчать. От стыда и собственного бессилия.       — Ай! — вдруг вскрикнул он, почувствовав немного неприятный и отрезвляюще холодный укол, — что ты делаешь?!       — Одну хитрость боевых магов… Нужно потерпеть. Сейчас… сейчас станет легче… — прошептал он в ухо Павусу, будто волнуясь, и усмехнулся.       Странная дрожь пробежала по телу. Холод вдруг сменился теплом приятным и щекотным; будто жар от разгорячённого и обнажённого тела Тревельяна хлынул внутрь, пропитывая Павуса насквозь. И запах. Кругом, будто во сто крат сильнее, запорхали свежие, сладковатые майские розы и терпкая выделанная кожа. Краски стали ярче, и внутри всё запорхало и закружилось, будто заблестело в бликах золотого солнца.       — Это моя энергия…       Дориану захотелось вдруг рассмеяться. Громко-громко — так, чтобы все услышали. И будто в тот же миг исчезли бы все проблемы, требования и ожидания, растворились бы предсказания, опасности, интриги, не стало бы торжеств, фальши, притворства; осталось бы только одно.       Его прекрасная и дурацкая влюблённость.       — Моё солнце, — прошептал Дориан, улыбаясь в голую ключицу, — ты просто безумец…       — Ради тебя даже безумие не страшно… — ответил Инквизитор.