Улисс

      Нарастающий со всех сторон равномерный гул стал бессознательным аккомпанементом каждому деревенеющему шагу. Вынужденная мера — им необходимо было оставить всех на противоположной стороне Лиффи, продолжавшей бурными потоками уносить в Ирландское море всю его жизнь, и, спешившись на ближайшем к Замку пропускном пункте, проделать оставшиеся пятьсот ярдов под прицелом видневшихся на крепостных стенах пулемётов. Проходя, подобно Моисею, сквозь человеческое море, он ощущал короткие, жёсткие, призванные приободрить хлопки по спине и прикосновения к напряжённым, сжавшимся в кулаки ладоням. На периферии мелькали измазанное побелкой и запёкшейся кровью лицо Гарри — чёртов Коллинз всё-таки затащил мальчишку в пекло, заставил его пройти все круги собственного Ада заново — и уставшее, постаревшее на десяток, сотню лет — Артура. Имена множества из тех, кто пел повстанческие песни, восхваляя их общую победу, навсегда останутся для него неизвестными, но отчего-то осознание того, что многие из них не пережили своей двадцать первой весны, внутри лишь крепло. Смутным оказалось и ощущение самой победы — шедшие, будто на убой, они соприкасались с Коллинзом плечами, и даже от его озорства и лучезарного счастья, бившего через край ещё несколько часов назад, не осталось и следа.       — Надвинь кепку ниже на глаза, если не желаешь попасть на передовицы всех юнионистских газет завтрашним утром, — пробормотал Майкл, не разжимая губ, — и внимательно слушай меня.       — Признаюсь тебе, атмосфера, в которой мы оказались, совсем не напоминает мне освобождённый от оков многовекового рабства город…       — Мы договорились о временном перемирии. Сорок восемь часов, но с первыми рассветными лучами… — Он закашлялся. — Твоя же задача — сделать так, чтобы ни я, ни кто бы то ни было ещё не слышал более грохота пушек. Хороша работёнка, а, Снейп? Ну, ничего. По всей видимости, это и было тем единственным, к чему ты стремился всеми фибрами своей души на протяжении последних двадцати лет… Информации у меня немного. Дублинский гарнизон сдался в полном составе, я получил прошение Тюдора о капитуляции. Рискну предположить, что если мы не уложимся в установленные двое суток, решать нашу… «проблему» прибудут войска с большой земли. Мне доложили, что Ллойд Джордж уже ожидает. Он отказался беседовать со мной, Артуром, да с любым представителем нашего кабинета, и не привёз никого из своих. Я бы назвал это переговорами на высшем уровне, но как, скажи мне, подобное вообще может быть реализовано при условии непризнания одной из сторон другой? Впрочем, дипломатия — не моё дело, Снейп, и я не хочу марать о неё руки. Принимайте решение о созыве конференции, присылайте миротворческий контингент, да делайте… Делай всё что угодно для того, чтобы сегодняшнее утро стало последним, когда я почувствую запах пороха.       — Неужели ты позволишь оборвать главное детище собственной жизни так быстро, задушить его на корню? Мне на мгновение показалось, Майкл, что ты вошёл во вкус — разрушения, бесчисленные жертвы, сосредоточение всей власти в собственных руках… Не подобного ли исхода ты добивался, принимая на себя долю большую, чем та, с которой способен справиться?       За коротким стоном, словно выдавившим весь воздух из натренированных лёгких бывшего Чемпиона Британских островов, не последовало ни злорадного смешка, ни крепких ругательств, ни ощутимого удара под дых. Следом вымученная усмешка исчезла и у Снейпа.       — Маргарет беременна, — глухо, стараясь скрыть дрожь в голосе, пробормотал Коллинз. Неосознанно, но, подходя всё ближе к некогда неприступным бастионам Замка, он подтолкнул Северуса плечом, вынуждая идти первым. Живой щит, что призван был сберечь бравого полевого командира и будущего счастливого отца от шальной пули, выпущенной в обиде и забытьи каким-нибудь имперским сержантом. И что самое поразительное, Северус не сопротивлялся, принимая назначенную Богом, самой Судьбой долю как единственно верную. Он полагал, что стал первым человеком, с которым Коллинз поделился столь пугающим, волнующим открытием. — Я узнал об этом за полчаса до того, как вступил в город.       — Поздравляю. — Его губы иссохли и обветрились, а худощавое тело под полами шинели стало походить на комок сбившихся нервов. — Я пойду один?       — Что? А, да… До подписания официальной договорённости я не имею возможности даже ступить на территорию Замка и поставить там свои гарнизоны. Глупость, правда? Ведь всего на мгновение, но мне показалось, что победа окончательна… А теперь я вынужден буду торчать здесь, в окружении сотен таких же потерянных и ждать тебя, как своего спасителя. Мы отойдём вглубь города, ближе к Бомонту. Тот район хорошо знаком нам, и мы точно знаем, где будем иметь возможность затаиться.       — Не смей переступать порог «Крайдемн» со всей своей братией, Майкл. А что касается победы… Уверяю тебя, я сделаю всё от меня зависящее для того, чтобы её — окончательную — принёс нам именно ты.       — Что ты…       Окончания фразы Северус не услышал, жёстко принятый в объятия караульных. Стандартная процедура досмотра явно вызывала у них, взмыленных, не спавших несколько дней подряд, неудовольствие, но хотя бы спасла его от вынужденного продолжения разговора. Подумать только, Мик Коллинз, человек, которого он знал всю свою чёртову жизнь, главный бабник всего северного Дублина, станет отцом. Эта новость, отгремевшая где-то в самой глубине его души похоронным набатом, отвлекала от более насущных размышлений. Двор Дублинского замка, обители империализма в самом сердце страны, что всеми фибрами своей воспетой героями и поэтами души стремилась к свободе, казавшейся прежде чем-то эфемерным, был заполнен транспортировочными ящиками, конными обозами и сложенными в несколько громадных куч отсыревшими солдатскими шинелями. Запах кислой капусты, пороха и страха, что ощущался от каждого пробегающего мимо солдата, заставил его потянуться к лежащему во внутреннем кармане портсигару. На мгновение, стараясь закрыть ладонью от ветра пламя зажигалки, он замер и стал походить на недвижимую статую в бушующем море. После краткого досмотра на проходной никому не было до него никакого дела. При желании он мог пронести запрятанный на груди револьвер и выстрелить сразу во все головы Лернейской гидры, по пуле на каждую. Он мог принести разрушение в единственный оплот вечного спокойствия, поддавшийся накануне пулемётной очереди с захваченной в устье Лиффи канонерки и артиллерийскому обстрелу со стороны Главного Почтамта. Но вместо этого подтверждал своё необозначенное присутствие на вражеской территории, шаг за шагом проходя сквозь плетёный каменный кишечник древнего сооружения насквозь. Ряды одиночных камер, в одной из которых он провёл несколько месяцев, угол тюремного двора, в котором стал невольным свидетелем показательной казни, призванной устрашить, бесчисленные кабинеты, за дверями которых и вершилось правосудие, в которых обрывались жизни десятков тысяч безвинных, возжелавших лишь одного — слова, сладковатый привкус которого он ощутил на кончике языка, затянувшись вновь. Он шёл по коридорам по памяти, то и дело отводя плечо назад, чтобы пропустить бегущего куда-то рядового с оборванными погонами, шёл так, будто всегда был здесь своим. Единственным препятствием, возникшем на пути расхитителя самой древней из гробниц, к которой когда-либо прикасалась рука человека, стали двое вооружённых офицеров Британского охранительного корпуса, не отступившие перед дубовой дверью, что вела в покои человека, разрушившего его жизнь… и того, кто отдал прямой на это приказ.       — Имя? — невнятно буркнул один из них, дородный и откормленный. Стоило взглянуть в его глаза, налитые кровью и опухшие, как Северус ощутил своё внутреннее превосходство — кислый аромат страха чувствовался и от него.       — Северус Тобиас Снейп. Моего присутствия требовали ваши начальники.       — Оружие, взрывчатые вещества? — молодчик осёкся, словно прикусил язык, заставив его горько ухмыльнуться. — Точно. Вас ждут.       Несмотря на сгустившиеся за окном тучи, кабинет, что он посещал в бреду и закованный в наручники, безвольный и специально отмалчивавшийся во время тройного свидания, в котором играл или пытался, по крайней мере, роль медиатора, показался ему невероятно светлым и… уютным. Растопленный камин играл на радужке яркими вспышками, плотные алые портьеры были распахнуты, явив взгляд на шпиль — впервые на его памяти на конце не трепетал подвластный порывам ветра Юнион-Джек. Высокие потолки, широкий и отполированный дубовый стол, где на одной стороне стояла открытая бутылка виски и два опустевших бокала, а на другой — пустой бланк с гербовой печатью, и колоссальных размеров карта Британской империи. Алый — цвет крови, с которой завоёвывался каждый расчерченный меридианами и параллелями квадрат — всюду пестрел на растянутом, заточённом под стекло полотне, разбросанный по всему свету. Призвано ли это было запугать его, как призвано было запугать несколько лет назад показательное убийство его братьев если не по крови и духу, но по оружию? Призвано ли было произвести впечатление, внушить почтение, заставить склонить голову, не пряча по обыкновению руки в карманах, и признать короля как своего единственного правителя? Северус не мог сказать точно. Не ответил на его невысказанные вопросы и лорд-протектор, попыхивая папиросой. Он, восседающий на фоне стрельчатого окна, подобный патриарху, следил за каждым его движением, не произнося ни слова, совсем так, как было некогда в трюме отплывающего в Нью-Джерси парохода. Не было ни увещеваний, ни угроз, только пышущая меж двумя мужчинами ненависть готова была получить, наконец, спустя столько лет своё физическое обличие. Несколько мгновений, и Генри Хью Тюдор, павший, раздавленный, готов был бы схватиться за рукоять табельного пистолета, ставя в их противоборстве решающую точку. Снейп подивился своей недальновидности: приученный к многолетним слежкам и тюремным заключениям, сегодня он показал себя поразительно неосмотрительным, придя в раскрытую тигровую пасть, рискнув дёрнуть хищника за усы. Кусочки головоломки при подобном раскладе с поразительной точностью встали бы в его голове: Иуда-Коллинз, что привёл его на заклание, и безэмоциональный, похожий на посмертную маску лик прокуратора, нанёсшего последний удар. Неосознанно подобравшись, он напряг корпус и тяжело сглотнул, но не стал тушить тлеющую меж пальцев папиросу: не могло ведь всё быть настолько бесславно, ведь он победил. Он сказал ей об этом, и потому не имел права отступиться.       — …К трём часам, да. Я не желаю оставаться здесь дольше положенного — этот город наводит на меня невероятную скуку, а Тюдор не способен справиться абсолютно ни с чем. Что? Да, мы ожидаем его, большей информации у меня нет.       Показавшегося в дверном проёме смежной комнаты мужчину описать было трудно - реальность, представшая перед ним, полумёртвым гигантом, никак не сходилась с отражённым на передовицах газет образом. Трудно было понять, сколько ему лет. Черты лица, обрамлённые гривой седых волос, казались живыми, блеск в зелёных глазах можно было бы назвать и вовсе ребяческим, если не знать, что один их взгляд служил смертным приговором. Любое его неудовольствие, выраженное, как сейчас, лишь в сжатых в тонкую полоску губах, несло за собой разрушение. Мужчина, представший перед ним с зажатой между щекой и плечом телефонной трубкой, пытался удержаться на шатающемся кресле уже пятый год. Изначально связавший в своих руках все нити огромной империи, он поочерёдно дёргал ту одну, то другую со злорадной ухмылкой, в равной степени ободрённый как горечью поражений, так и сладостью побед: Марна, Ипр, Верден, Сомма. Когда сил стало не хватать, как не стало хватать времени и на встречи с многочисленными любовницами, о связях с которыми писали и «Дэйли Телеграф», и «Манчестер Гардиан», уделяя равное внимание как промыванию костей сильнейшего мира сего, так и его дипломатическим экзерсисам, он вышел на парламентские выборы, чтобы предать идеалы, за которые нещадно боролся во времена великой войны. Человек, имя которого когда-то считалось синонимом процветания и победы, но в одночасье было втоптано в грязь, соседствуя в одной строке с самыми известными промышленниками, банкирами и юнионистами. Его правая рука была хладнокровно убита метким выстрелом одного из коллинзовских юнцов за то, что даровала возможность возрождённым на континенте державам существовать без страха, строить своё будущее в обмен на бесконечные казни и публичные повешения. И где? В его собственном доме, в стране, молоком которой он был вскормлен! Версаль и дипломатические танцы, там происходившие, даровали ему чувство безнаказанности и сделали властителем миров, обходившим свои владения неуверенно, словно на ходулях. Ирландия была лишь маленьким кирпичиком в колоссальном конструкте, тень которого нависала над ними со стены кабинета, конструкте, который стал рушится. Британской империи отныне не существовало, как не существовало больше и мнимого правления человека, оглядевшего его снизу вверх. Он положит конец всему собственноручно.       — Наша империя — величайшее братство наций. Вы видите в нём англичан, буров, французов в Канаде, даже маори… И мы, Снейп, приглашаем Вас сюда. — Сутуловатый, на несколько голов ниже, мужчина подошёл вплотную. Они не пожали рук, рассматривая друг друга с неприкрытой ненавистью и неподдельным интересом.       — Ещё несколько месяцев назад Вы, господин премьер-министр, называли меня не иначе, чем «главарём убийц». Что успело измениться за столь короткий срок? И почему Вы решили прервать бессмысленную погоню, продолжавшуюся под началом господина Тюдора больше двадцати лет?       Ллойд Джордж лишь коротко, хищно ухмыльнулся и указал рукой в сторону стола, где лежал бланк с гербовой печатью.       — Полагаю, нам есть что обсудить, мистер Снейп. Присаживайтесь, я желаю говорить с Вами на равных.       Их разделяло несколько десятков футов деревянного лакированного полотна. Расположившись в одном из кресел, где до этого восседали лишь высшие чины британской армии и разведки, Северус глубоко затянулся, прежде чем, выпустив несколько колечек плотного дыма, затушить сигарету в пепельнице. Внезапная волна спокойствия, мягко окатившая его, подкреплялась затравленным, почти мёртвым видом Тюдора — постаревший на десяток лет, его кровный враг стал лишь едва заметной тенью за фигурой того, кого именовали вершителем нового мира. Как смехотворны были те мелькающие в отдалении две угрозы, которых он опасался всю свою жизнь, как нелепы были их попытки начать диалог с убийцей, на руках которого не было ничьей крови. Оба они — и седовласый, одетый в лучший из сшитых на Сэвиль-роуд смокингов, и французский майор, променявший демократические идеалы на погоны генерала павшей империи, прежде чем произнести ещё хоть слово, осушили бокалы до дна.       — Отвечая на Ваш вопрос, мистер Снейп, стоит отметить, что предложенное перемирие является лишь шагом к окончательному урегулированию конфликта. Его дальнейшая стадия зависит исключительно от тех договорённостей, к которым мы придём во время как текущего разговора, так и запланированной мирной конференции.       — Версальский дух не даёт Вам покоя, господин премьер-министр? — Северус ухмыльнулся. С первых минут у него возникло стойкое ощущение того, что английский язык не предназначен для столь громоздких, высокопарных, но пустых фраз. Мысленно приготовившись собственноручно распутывать веретено невысказанной угрозы и увещеваний, он сцепил пальцы в замок.       — Любая война оканчивается конференцией, на которой обе стороны, проигравшая и побеждённая, высказывают свои предложения по поводу нового территориального, политического и экономического устройства. Признаю, опыт Версаля, растянувшийся более чем на год, стал для британской делегации достойной дипломатической школой, но я не рискну… — По всей видимости, Ллойд Джордж желал сказать что-то об «отсутствии желания договариваться с людьми, посягнувшими на целостность главного из его детищ», но вовремя остановился, поджав сухие губы. Пальцы Тюдора сжали стенки бокала с такой силой, что побелели костяшки. — …Тратить время и жизни своих солдат во имя столь долгих переговоров. Ваши условия, мистер Снейп, мне известны, как известен и тот факт, что Вы лично встречались с бывшим президентом Соединённых Штатов. Я не могу сказать, что согласен на подобное решение… ирландского вопроса, но мистер Коллинз со своими солдатами не оставил мне выбора. Мы запросили перемирия и встречи с Вами лишь по той причине, что хотим дать Вам возможность ознакомиться с нашими предложениями. Несмотря на весь тот ущерб, что был нанесён состоянию Ирландии и британским войскам, здесь расположенным, мы готовы, — подчеркнув слово ударом пальца по лакированной поверхности стола, Ллойд Джордж посмотрел прямо ему в глаза, — вести с Вами диалог, как с равным. Для подтверждения своих слов я позволю себе поделиться с Вами некоторыми из условий будущего мирного договора — по всей видимости, от лица ирландского народа заключать его будете именно Вы. Ирландия будет иметь тот же статус в Британской империи, что и доминионы Канада и Новая Зеландия, Южно-Африканский союз, Австралийский союз, обладая всеми конституционными полномочиями, правом на проведение собственной внутренней, таможенной, торговой и промышленной политики. Все законы, принимаемые в доминионе, который будет, согласно принятой ирландским народом конституции, именоваться Ирландским Свободным государством, будут приниматься исключительно выбранным Парламентом. Его главой на сегодняшний день является премьер-министр Артур Гриффит. Должность президента Ирландского Свободного государства упраздняется. Вооружённые силы государства будут подконтрольны министру внутренних дел и обороны, но не должны превышать в пропорциональном соотношении одной десятых войск Британской империи. В доминионе провозглашается свобода совести, печати и вероисповедания. Все порты, расположенные на берегах доминиона, принадлежат ирландскому народу и власти, им выбранной, с уплатой налога в общую казну Британской империи.       — С первых же минут, премьер-министр, Вы решили лишить меня полномочий, возложенных ирландским народом. Пусть я и не столь искушён в политических делах, но явственно понимаю: наш диалог возможен лишь потому, что я являюсь верховной избранной властью на всей территории острова, включая Ольстер. Вы желали беседовать с избранным президентом, но упраздняете его деятельность. Такова политика, которую продолжает вести кабинет министров, Вам подотчётный? — голос Северуса не дрогнул, несмотря на то, что где-то близ солнечного сплетения стал завязываться крепкий узел. Вышеописанные условия были ничем иным, кроме как продлением агонии. Положение, в которое их собиралась поставить проигравшая сторона — указ о капитуляции, подписанный лордом-протектором, стал тому подтверждением — было унижением, попыткой сгладить углы и продолжать не замечать раздувающуюся с каждым днём опухоль. К малым государствам, что в избытке появились на континенте после войны, уважения, в том числе и со стороны нервно прикусившего губы Ллойд Джорджа, высказывалось больше.       — Вопрос Ольстера не обсуждается.       — Последние выборы, проведённые там три года назад, показали значительное превосходство депутатов от «Шинн Фейн» в местном парламенте. Делегаты из трёх крупнейших профсоюзов выступили с поддержкой республиканского движения, а те несколько юнионистов, что были выбраны от столичного округа, заседают, насколько мне известно, в Лондоне. До окончания полномочий созыва остался ещё год, потому любое изменение конституционного статуса Ольстера должно быть вынесено на всеобщее голосование. Я уверен, что Вам хорошо знакомо слово «плебисцит».       — Вопрос Ольстера, мистер Снейп, не будет обсуждаться. Протестантское большинство населения выступает резко против республиканской власти. Кроме того, зафиксированы несколько десятков случаев погромов, вызванных спорами на религиозной почве. Для безопасности моих людей…       — …Не стоит диктовать условия. За прошедшие несколько лет, как бы ни трудно Вам было это признавать, Британская империя была поставлена на колени. Силой ли дипломатии, к которой метрополия никогда не прислушивалась, или силой оружия, которую я не приемлю, не столь важно.       — И всё же, с Вашего позволения, условия буду диктовать я. Два против одного, мистер Снейп — силы неравны. Мистер Коллинз не нашёл в себе смелости пересечь ворота Дублинского замка…       — Вы желали говорить с признанной народом властью, официальным представителем которой являюсь я. Переговоры с членами моего Парламента невозможны вплоть до письменной на то санкции. Кроме того, мистер Коллинз… пусть и не имел чести беседовать с Вами — даже для меня это, господин премьер-министр, честь, потому как долгие годы я мечтал своими глазами увидеть человека, ответственного за начало кровопролития на моей земле, человека, кто отдал первый приказ о расстреле — но очень хорошо знаком с лордом-протектором.       — Моя бы воля, повесил бы тебя, Снейп, ещё тогда, перед первой высылкой. Проблем было бы меньше. — Благозвучные романские интонации растворились в речи бывшего штабного майора, явив ему всю ту уязвимость и страх, что переживал он последние сутки. Правивший на острове несколько десятков лет, вершивший мнимое правосудие жёсткой рукой, в одно мгновение он оказался сброшен со своего пьедестала, подобный своему же руководителю, возглавлявшему уродливое детище, которое совсем скоро — Северус не мог ошибиться в своих предположениях, не в этот раз — пережуёт его и выплюнет за ненадобностью из-за какого-нибудь пустяка. Возможно, этим самым пустяком могут стать и переговоры с террористами, своей кровью отдавшими плату за независимость.       — Все вышеописанные условия не будут возможны без принятия Парламентом Ирландского Свободного государства присяги на верность короне и отечеству. Верховной властью на острове остаётся Его Величество король Георг V.       Прежде чем всё внутри его тела стало походить на непробиваемую глыбу льда, сковавшего внутренности, Северус сдавленно рассмеялся. Те двое, что несли для него самую большую угрозу в жизни, оказались непомерно глупы. Как смеют они думать, что он, человек, на плечах которого воскресал труп похороненной в веках республики, посмеет согласиться на это? Предать все свои идеалы, продать собственную жизнь, свои интересы и веру в то единственное, что являлось для него причиной жить, ради продолжения семисотлетней кабалы? В тот момент он осознал, что смерть, пусть и не буквальная, но политическая, занесла над ним кривую косу. С каким бы решением он ни покинул Дублинский замок сегодня, он останется проигравшей стороной. Он стал тем, кто принесёт в республиканский лагерь плохие вести, и его позиции на мнимом политическом Олимпе вновь пошатнутся, если не рухнут окончательно. Но если ценой свободы народа, к которому он причислял себя с самого рождения, будет очернение — в очередной раз — его имени, он с радостью и облегчением заплатит эту цену.       — Вы требуете невозможного, господин премьер-министр. Я хорошо знаком с настроениями ирландского народа, чьим главным стремлением является окончание кровавой опеки британцев и провозглашение республики, в состав которой вошёл бы и Ольстер. На протяжении нескольких лет, с самого апреля 1916 года, мы ежедневно доказываем вам, что готовы бороться за это право с оружием в руках. И от имени ирландского народа я отказываюсь принимать условия подобные или любые, что будут схожи с ними. Мы требуем независимости, полноценной, той, которую заслуживаем, ту, которую провозглашали Вы, Клемансо и Вильсон в Париже. Самоопределение нации является исконным её правом…       — …Если эта нация не является частью единого политического, духовного и экономического пространства. Это всё блеф, Снейп, и Вы оттягиваете неизбежное. У Ирландии не было опыта построения самостоятельной государственности…       — Вы говорили так о чехах, словаках, поляках и ещё множестве народностей, когда заседали в Версале на правах творца нового миропорядка. Даже Ваш собственный военный министр отмечал, что Вы необразованны, если склонны по-настоящему так считать. И что же случилось с человеком, который начинал свою политическую карьеру в «Молодом Уэльсе»? Ради чего Вы, господин премьер-министр, продали свою независимость?       — Как бы Вы ни пытались, Снейп, строить из себя политического деятеля, в Вас говорит дух партизанской войны. И мой военный министр, и я твёрдо уверены лишь в одном: не стоило давать Вам и Вашим людям должной свободы. Я прибыл в Дублин говорить с Вами на равных, но могу припомнить многое: и те уголовные дела, по которым Вы уже отбывали наказание, и те, которые по условиям военного времени должны караться немедленным расстрелом без суда и следствия. Вы сотрудничали с Германским рейхом, пока Ваши же соотечественники погибали на Западном фронте!       — Это ни к чему не приведёт. — Откинувшись на спинку кресла, Северус, не обращая внимания на немое возражение лорда-протектора, закурил. Дым, на мгновение скрывший из вида пышущего яростью Ллойд Джорджа — по всей видимости, сильнейший мира сего ревностно относился к собственным промахам — дал ему секундную передышку и вернул голосу уверенные басовитые интонации. — Нынешние условия, предложенные британской стороной, нежизнеспособны. При желании Вы можете арестовать меня прямо сейчас, но знайте, что за любым шагом, грозящим продолжением конфликта, последует молниеносная реакция.       — Вы правы, — сухо проговорил Ллойд Джордж. — Я буду очень сожалеть, если мы не достигнем результата. Британская империя… вышла из полосы затруднений. Мы можем перебросить войска из Месопотамии, Германии и других частей света, где в настоящий момент расквартированы наши части. Мне страшно подумать об ужасах, которые ждут эту землю, если война возобновиться.       — Я могу расценивать это как угрозу?       — Нет, мистер Снейп. Я просто предсказываю, что неизбежно произойдёт, если Вы отклоните наше приглашение примкнуть к империи. Хотя, по всей видимости, Вы уже его отклонили… В таком случае нам остаётся обсудить лишь один вопрос: дату прекращения перемирия.       Глубоко затянувшись, он дождался, пока тяжёлый дым не спустится по пищеводу, пока каждый капилляр не пропитается никотином, затуманивая измождённый разум. Ни одна из воевавших ещё вчера ночью сторон не согласится на подобное, не возжелает окончательно отрезать от себя хрупкую, но возможность урегулировать конфликт. Вот что было блефом, искусным, призванным запугать его, возможно, уничтожить… Но он пообещал ей вернуться со щитом и будет следовать этому обещанию неотступно, не беспокоясь ни о чём. Кельтское божество, окаменевший древний гигант в нём победил, вынуждая расправить плечи и встать из-за стола. В этот момент Северус ощутил, что молчаливое превосходство в нём перевешивало любые из чинов и регалий собеседника.       — Ирландский народ провозгласил республику, и только ирландский народ способен будет её уничтожить. Предъявленные условия я сообщу избранным депутатам Собрания. Мы не отказываемся от конференции, но желаем быть на ней услышанными. Джентльмены, — аккуратным жестом он приподнял козырёк своей охотничьей кепки, столь неподходящего для подобных декораций аксессуара. Он услышал грузное шевеление за своей спиной и резкий скрип ножек стула по полу. — Господин лорд-протектор, не утруждайте себя конвоированием. Благодаря Вашим экскурсиям мне хорошо знаком каждый поворот коридоров в этом сооружении. — И, проследовав к двери твёрдым шагом, не оборачиваясь, вышел. Озноб, мерно колотивший всё тело, он списал на отсыревшую каменную кладку, окружавшую его ровно до тех пор, пока он не пересёк порога собственного Чистилища, и занимавшийся над заливом шторм.       Противоположный берег Лиффи опустел, и единственным видимым напоминанием о происходившем безумстве стало пестреющее над куполом почтамта изумрудное полотнище. Оно выглядело на сереющем небосклоне сиротливо и инородно, хоть и являлось подтверждением того, что глубоко похороненные его чаяния и надежды приняли реальный вид. Как долго продлится это безумство, не сходившееся ни с одним из планов, что когда-либо разрабатывались в его голове — во время ли ссылки, вынужденного бегства, в темноте ли казематов замка, из которого впервые он вышел свободным человеком, во время ли бессонных ночей — он не знал. Прошедшая встреча не оставила в нём никаких эмоций и только лишила последних остатков накопленных сил. Тяжело вздохнув, Снейп не оборачиваясь по требованию сердца, единственного органа в теле, что ещё подавал признаки жизни, побрёл прочь от мерного течения речных вод. Он не успел проклясть себя за то, что выработанная с годами привычка в самый, вероятно, опасный момент всей его жизни, подвела, как не успел и просчитать вероятность того, что кто-то из штабных офицеров в порыве несдерживаемой ярости и обиды выпустит ему в спину весь запас пулемётной ленты, и скрылся в переплетении узких проулков, ведущих в глубины Бомонта. Внезапное исчезновение всей коллинзовской братии, добравшейся до столицы под артиллерийскую канонаду, Гарри, на мундире которого всё ещё были заметны следы засохшей грязи и побелки, и Артура, покинувшего относительную безопасность стен отделения на Энфилд-роуд исключительно ради необходимости по-отечески похлопать его по плечу, словно передавая весь груз ответственности за их совместное будущее, заставило его на мгновение остановиться, прижавшись к кирпичной кладке одного из домов, и медленно скрутить папиросу. Огрубевшую кожу рук из-за усиливающегося ветра покалывали сотни иголок, а табак, как назло, от влажности сбился в тугие комки. Самопровозглашённый генерал его вооружённых сил вновь пренебрёг указами человека, являвшегося, если подумать, верховным главнокомандующим, и, он был уверен, забаррикадировался в глубине дублинских улиц. О местонахождении самого Коллинза думать и не приходилось — тот точно знал, в какое именно заведение прежде всего направится первый из переговорщиков, уже вписавший себя в историю. Его святыня была осквернена, и потому, подобный инквизитору, в распахнутой и перешитой армейской шинели без знаков отличия, полы которой норовили оплести его тело при каждом резком порыве ветра, освещая себе путь лишь тлеющим с каждой затяжкой пеплом, Снейп возобновил странствие. Бесконечное, как сама смерть.       Плотные портьеры «Крайдемн» впервые за многие прошедшие месяцы были распахнуты настежь, разукрашивая мостовую перед пабом мягким светом канделябров и переплетением забавно-угловатых теней, мечущихся в оконных рамах. Копоть не позволяла ему установить личности предполагаемых захватчиков, но нескончаемый гул голосов, давящий на барабанные перепонки, подсказывал, что его прибытия ожидают по меньшей мере несколько десятков человек. Он пожалел, что рыжий страж впервые за всю свою жизнь покинул Дублин — относившийся ко всем прямоходящим, кроме той единственной, к кому он был по-настоящему привязан, с врождённой неприязнью, Крукс не позволил бы перейти порога рукотворного Рая, под половицами которого была погребена его собственная душа. Докурив у дверей, покрытых потрескавшимся красным лаком и служившими рекой Стикс, в которой переставало существовать время, он оказался окружён. Возбуждённое бормотание, десятки взглядов, направленных на него, звон бокалов и табачный смрад, в котором было всё: от индийских «Резо», дешёвых и хорошо знакомых с юности, до жжёной газетной бумаги, покрытой типографскими шрифтами. Звон бокалов?..       — Молодец, нашёл нас сам. — Потирающий в нетерпении ладони Коллинз оказался во главе незамысловатого министерского кабинета, собранного на скорую руку из нескольких сдвинутых длинных столов и деревянных лавок, взявшихся, по всей видимости, из соседних заведений, закрывшихся на время военных действий в столице. Краем глаза он заметил Артура, перебиравшего бумаги с таким спокойствием, будто всё республиканское братство не находилось сейчас под одной крышей, в получасе неспешной ходьбы от позиций регулярной британской армии. — Судя по тому, как долго тебя не было, вы явно успели обсудить больше, чем предполагалось. Настала очередь делиться.       Его окружало изумрудно-зелёное море — на подоконниках, в альковах, скрытых от посторонних взглядов тонкой мутноватой дымкой, на полотне бильярдного стола и даже на лестнице, ведущей в святая святых, расположились десятки молодых людей, опоясанных патронными лентами. Некоторые из них с жадностью прижимались потрескавшимися от ветра вересковых пустошей губами к запотевшим стёклам пивных бокалов, некоторые неосмотрительно чистили винтовки, в последний момент отодвигая заглушки предохранителей, словно на потеху собравшимся. Прошедшие по территории всего острова на своих двоих, они, словно нашедшие путеводную звезду, собрались здесь, не сводя с него внимательного взгляда, молчаливо вопрошая. И только барная стойка, освещённая единственной электрической лампочкой, была поразительно пуста… Короткий вздох потонул близ солнечного сплетения, едва стоило ему заметить искривлённый светом силуэт на двери, ведущей в подсобные помещения. Во рту пересохло, а кисти непреднамеренно сжались в кулаки, стоило ему вновь, по прошествии всего нескольких часов, утонуть в карих омутах, что ныне принадлежали… всем страждущим, очевидно. Главный его страх, главная печаль, из раза в раз разъедающая душу, предстала перед ним во всей своей полноте. Он вновь позволил ей погрузиться в болото, засасывающее, подобно спруту, и не оставляющее ничего человеческого. Она была свидетельницей множества его падений и была той, у которой искал помощи каждый, кто когда-либо переступал порог «Крайдемн». Поразительно, но она ни словом, ни жестом не дала понять, что их… связь, их отношения, то, что было так трепетно хранимо, является истиной, а не одной из пересуд, что расходились по цепочке от одного полевого лагеря к другому. Только её взгляд, обжигающий, пробирающий насквозь всё его нутро, был полон божественного спокойствия, возможно, даже безразличия. Она пожелала скрыть их рискованный роман в тот момент, когда он более всего нуждался в его подтверждении, — ведь осталось в его жизнь хоть что-то реальное? — позволив себе быть сестрой спасения для всех республиканцев. Северус хотел закричать, хотел выпотрошить перед ней внутренности, не словом, но делом показав всю глубину тех чувств, что сжигали его заживо, стоило ей, каменной Минерве на престоле, отвернуться от него, заговорив о чём-то вполголоса с группой молодых людей, не отходящих от барной стойки ни на шаг, но только расправил плечи, коротким кивком подозвав к себе Гарри.       — Я понимаю. — Левая рука молодого человека была перебинтована выше локтя, прямо поверх пехотного мундира, ставшего, казалось, второй кожей. — Но она позвонила мне тут же, стоило Вам с мистером Коллинзом покинуть Килкенни. Я пытался её остановить.       — Мне нужна причина, — не разжимая губ, произнёс Северус. — Причина, по которой она здесь, Поттер.       Он не ожидал почувствовать крепкую хватку на своём запястье и едва заметно дёрнулся. Не желавший привлекать к себе внимания больше положенного, хотя, подобное казалось невозможным, учитывая, что каждое его движение словно находилось под прицелом, Гарри подошёл на полшага ближе, шепнув ему на ухо:       — Причина одна. Она думала, что это ловушка, Северус. Мы все так думали. В случае если бы Вас расстреляли… её жизнь закончилась бы одновременно с Вашей.       Юноша отступил и, на мгновение потупив взгляд так, будто в нём ещё оставалась толика субординации, занял своё место за столом, по правую руку от Артура. Он, верный любому приказу солдат, контуженный на Западном фронте и потерявший с тех самых пор спокойный сон, сторож, охранявший по первой его просьбе дверь, ведущую к священному Граалю, преобразился в главу объединённого тред-юниона, председателя Ольстерского парламента и министра труда и промышленного развития, назначенного им самим. Наконец удалось вдохнуть полной грудью. Если того требуют правила её игры, он будет им следовать. Вполне возможно, что после слов, что будут им сказаны, смерть его станет буквальной. Стервятники, готовые склевать его хладный труп, уже собрались. Прикованные к высокой фигуре, пожелавшей хотя бы на мгновение найти уединение и разобраться в кризисе куда более волнующем, взгляды вынудили мужчину сухо откашляться и подойти к сдвинутым столам. Он не занял место во главе, что со стороны могло показаться попыткой переложить ответственность за сказанное в дальнейшем на всех присутствующих, но не сводил взгляда с министра внутренних дел и обороны. Подобравшийся и словно готовый к атаке, Майкл, вероятно, кожей почувствовал повисшее в воздухе напряжение.       — Для меня стало неожиданностью, что все те, кто в настоящий момент вовлечены в становление Республики, присутствуют сегодня в этих стенах. Всё, что обсуждалось между мной и премьер-министром Великобритании в стенах Дублинского замка, не должно было предназначаться ни для кого, кроме действительных членов правительства. Тем не менее я не могу не отметить… вклад в общее дело каждого из вас. Пусть методы, которыми мы добивались подобных переговоров, разительно отличаются, к истинной цели мы подошли совместно. Ситуация, сложившаяся в Ирландии, стала главной проблемой для британских чиновников, и, наконец, они перестали отрицать этот факт. Главной стратегией тех, кто больше семи веков принуждал нас влачить рабское существование, было игнорирование любых факторов, способных навлечь тень на империю до тех пор, пока эти факторы не начинали пахнуть порохом. Господин Ллойд Джордж, однако… фигура особенная, и всегда им был. Я думаю, всем вам хорошо известно, что свою политическую карьеру он начинал как ярый националист и сторонник автономии Уэльса, потому любые требования и предложения, которые мы бы могли выносить на предварительное обсуждение, хорошо ему знакомы. И будут, разумеется, отклонены.       Северус позволил себе взять паузу, словно подготавливая почву. Медленно закуривая, он, скрывшись за сорвавшимися с губ серыми клубами, что на мгновение, не больше, позволили ему исчезнуть, отметил, как побледнел Коллинз, как нервно и коротко сжались его кулаки. Мозоли на указательном и большом пальцах, заработанные во время бесконечных перезарядок винтовок и пистолетов, ещё не успели подсохнуть и побаливали, а потому только лишь подкрепили его слова — всё, что было достигнуто им во время бесконечных полевых кампаний, террористических атак, нападений при дневном свете, всё то, что так долго отвергалось и самим Снейпом, ставшим, несмотря на триумфальный вход в город, истинным героем и лидером дня сегодняшнего, не несло за собой никакого практического смысла. И всё же, коротко ухмыльнувшись и сбив пепел, подумал Северус, оставалась своя необыкновенная ценность в том факте, что в головном управлении Королевского охранительного корпуса так и не появилось ни единой фотографии человека, подпалившего пороховой погреб изнутри. Он принял решение уже давно, ещё до разговора с Броем — его, бывшее на поверхности, подсказала ему девочка, старательно натирающая передником бокалы и делающая вид, что повторение одного и того же действия на протяжении последних пяти минут хоть как-то способно умалить её внимательный взгляд и мелкий трепет, пронизывающий всё тело. Незнакомцы в центре зарождающегося хаоса, они предугадывали действия, слова друг друга, и пусть лучше она увидит претворение своего маленького плана в жизнь самостоятельно, чем будет выпытывать у него все подробности под покровом ночи. В конце концов, после ожидания последних нескольких часов, что окутали «Крайдемн» могильным холодом, она не могла бы позволить ему стать тем человеком, что принесёт плохие вести.       — Настоящее перемирие продлено на сорок восемь часов. В случае если мы отвергнем условия соглашения, в Грейстонсе высадятся части, прибывшие в британское расположение из Центральной Европы и Индии. Их точная численность плохо поддаётся оценке в связи с тем, что многие жертвы войны до сих пор не подсчитаны, однако одно я могу говорить с уверенностью: угроза подавления, о которой мне прямо сообщил премьер-министр, претворится в жизнь за несколько дней. Я ценю, — он поднял раскрытую ладонь, призывая солдат, начавших высказывать недовольство, к молчанию и порядку, — всё то, что было сделано армией Ирландского Свободного государства, но, господин министр обороны, позвольте уточнить, как долго мы сумеем продержаться против новых батальонов с теми ресурсами, которыми располагаем сейчас?       — Солдаты на континенте провели в состоянии войны пять последних лет, Северус. Они устали, восполнять численный состав без мобилизации сейчас невозможно…       — Так сколько, министр?       — Три недели. Самое большее — месяц.       Тишина, оглушившая их в первые несколько секунд, сменилась нервным пощёлкиванием зажигалок, торопливыми затяжками и тихим, едва слышным шёпотком, прошедшимся по головам всех присутствующих. Заметив ставшую куда более отчётливой бледность — или это была потерянность, невозможность ответить за собственные поступки? — Майкла, дёрнувшегося на своём стуле, стоило им только встретиться взглядами, Снейп покачал головой. Принимавший иногда непопулярные и кажущиеся сумасбродными решения, он тем не менее никогда не слыл дураком и пришёл к подобным выводам самостоятельно. Прогнозы Коллинза были, впрочем, всё равно далеки от действительной правды, но он не мог судить его за попытку сохранения толики оптимизма в рядах тех десятков из присутствующих здесь, что слушались только его приказов и слепо шли в зияющую пропасть. Услышав сдавленный полустон, Северус поджал губы. Первым из очнувшихся от паралича стал Артур, медленно, опираясь на трость, отодвинувшийся от стола и попытавшийся встать.       — Как долго Вы обманывали нас, мистер Коллинз?       — Я не… Я не обманывал. Я счёл необходимым сокрыть информацию об истинных потерях, не желая привлекать к нашим действиям внимания больше положенного. Мы не могли быть уверенными, что в числе добровольцев, впоследствии ставших базисом для построения наших вооружённых сил, не было шпионов. Пойми, Артур…       — Я отказывался понимать Ваши действия, Коллинз, ещё с восстания на Пасху. Мы все, — он обвёл дрожащей сухопарой рукой паб, — несмотря на это, продолжали Вам доверять. Большинство из Ваших действий не были санкционированы ни членами Парламента, ни президентом республики. И только лишь… Только лишь их суровая необходимость в условиях военного положения, Вами же и введённого, вынуждала нас всех закрывать глаза на подобную самовольность, чтобы после стольких лет узнать, что Вы скрывали информацию государственной важности? Я не стану поднимать вопрос о вотуме доверия исключительно потому, что наше общее положение в текущей ситуации остаётся сложным…       — Я думаю, Артур, все вопросы, которые касаются отношения людей, наделённых министерскими портфелями, к своим обязанностям, мы сможем обсудить позднее… если в этом ещё будет смысл. Иллюстрация, приведённая мистером Коллинзом, даёт нам всем чёткое понимание того, что конфликт с британской стороной должен быть урегулирован в кратчайшие сроки. Премьер-министром были выдвинуты условия его заморозки, которые в дальнейшем должны будут стать основой для подписания мирного договора. Так как я нашёл подобные условия неприемлемыми не только для республиканского движения, но и для всего дальнейшего существования нашего государства, какой бы политический строй в нём не укрепился, считаю необходимым сообщить их вам. Нам предложено сохранение единого конституционного статуса с доминионами и союзными провинциями — подобное уже является причиной для отказа, так как является нарушением конституции нашей собственной. В обмен на свободу слова, вероисповедания, совести и действий избранного Парламента нам необходимо будет отказаться от Ольстера, приняв вхождение всей провинции, без деления по религиозному и национальному признаку, в состав Великобритании, а также верховную власть короля.       — Хватит, чёрт тебя дери! Ты хочешь сказать, что в условиях, когда мы оружием отбили собственную столицу и выставили сильнейшую армию мира на посмешище, они считают, что способом с нами договориться станет дальнейшее затягивание петли на наших шеях? — Поднявшись из-за стола так резко, что ножки стула очертили на блистающем паркете кривые полосы, Майкл судорожно расстегнул ворот кителя и подошёл к нему вплотную. Пышущий яростью и пропахший кровью, и своей, и чужой, он, однако, не вызвал страха у древнего кельтского божества, смотрящего со спокойствием, которое можно было принять за апатию. — Шесть часов ты позволял себе слушать подобные бредни?       — Я ожидал подобной реакции, мистер Коллинз, — коротко ухмыльнулся Снейп, хлопнув того по плечу, — потому как и для меня это видится окончательным и бесповоротным безумством. Я просил отсрочки для обсуждения, которого, по всей видимости, не планируется, и это похвально. Мне отрадно осознавать, что люди, с которыми я работаю, даже перед лицом неминуемой смерти остаются верны собственным идеалам. И всё же… — Развернувшись, он стал медленно обходить стол по кругу, не задерживаясь над людьми, что следили за каждым его движением и внимали каждому слову, дольше, чем на пару секунд. — И всё же, мы должны поддаться, но лишь в одном пункте: согласиться на переговоры. Англичане, с которых ещё не сошёл версальский флёр, зовут предстоящий визит ирландских делегатов не иначе, чем конференцией. Историческое событие — впервые за семь веков две нации, ненавидящие друг друга более всего на свете, сядут по разные стороны стола и будут пытаться прийти к единому мнению по самому сложному и самому острому вопросу, с которым когда-либо сталкивались.       — И ты считаешь необходимым поехать туда, Северус? Поехать в чёртов Лондон, где прямо на Кингс-Кросс на тебя наденут наручники и будут судить всем грёбанным имперским судом за подрыв государственных устоев? Потеряем тебя — потеряем все козыри на этой чёртовой войне, которая продолжится с новой силой.       — В Лондон поедешь ты, Майкл.       Он видел, как резко опали плечи под генеральским мундиром, а с губ сорвался нечленораздельный, хриплый звук. Коллинз стал напоминать мальчика, который выходил целую вечность назад из кабинета отца Батлера, стараясь скрыть слёзы, прячась в рукаве форменного серого пиджака и твердя, что всё нормально. Его закушенные губы в те моменты подрагивали точно так же, только вот страха, бледным силуэтом появившегося в глубине изумрудных глаз, прежде видно не было. Сделав неловкий шаг назад, Майкл несколько раз глубоко вздохнул, обернулся, столкнувшись с немым одобрением — никто не стал бы высказывать своего неудовольствия в подобный момент — десятков расплывшихся в свете канделябров лиц, и задержал свой взгляд на девочке, продолжавшей со всем усердием натирать передником блестящие стенки бокала, дольше необходимого. В груди Снейпа ожила ревность. Что значил этот взгляд, что нёс он? Было ли это поиском поддержки от той единственной, кто до текущего момента не показала своей истинной лояльности, делая вид, что мужчина, её мужчина — не более, чем фигура, вызывающая необходимое уважение? Думал ли он, глядя на неё с мольбой, что в глубине девичьей души проснётся боевая подруга, готовая защитить его от несправедливо павшего жребия? Северус глубоко затянулся, не заботясь тем, что сбитый пепел падает на потёртую кожу оксфордов, и поджал губы, вновь сталкиваясь взглядом с полыхающими от страха изумрудами.       — Нет… Нет.       — Почему же? — он развёл руками. — Первый ирландский делегат, направляющийся в сердце ненавистной империи с требованиями о свободе, равенстве и уважении. Тебе удастся вписать своё имя в историю, Майкл, и, вероятно, позволить собственной совести стать несколько чище.       — Я чёртов военный, Северус. Не позволяй мне сделать ещё больше ошибок.       Грузно осев на лавку, Майкл потянулся к спрятанному в нагрудном кармане портсигару. Крышка, неподвластная дрожащим пальцам, не открывалась, позвякивая креплением, и в нервном припадке он откинул посеребрённый предмет в дальний угол паба. Один из юношей остановил его мыском сапога, не позволив всем папиросам рассыпаться по паркету.       — Военным ты назначил себя сам, Майкл. Я же готов предоставить тебе возможность выступить с позиции министра внутренних дел и озаботиться делами государственной важности, превыше которых нет и не может быть сейчас ничего.       — Ты должен ехать! Из нас двоих ты больше похож на государственного мужа, они хорошо знают тебя…       — В том и заключается главная проблема, Майкл. Они хорошо меня знают, как хорошо знают и о моих потенциальных претензиях и требованиях. До настоящего момента, если я правильно понимаю сложившуюся ситуацию, для них ты являлся исключительно организатором добровольческих военных формирований. Несмотря на пестреющие на газетных передовицах статьи, «Дэйли Мэйл» готова заплатить тысячу фунтов за твою фотографию. Для Даунинг-стрит ты невидимка, таинственный герой сопротивления и самая большая загадка. Если их сговорчивость зависит от затраченного времени, то её разгадка может позволить нам выиграть гораздо большее, чем то, на что мы можем, по их мнению, претендовать.       — Не делай этого, Северус, — едва слышно прошептал Коллинз, бросив ещё один мимолётный взгляд в сторону барной стойки.       Его лучший и единственный полевой командир оказался трусом и слабаком, променявшим прятки под юбкой старшей сестры на таинственные игры с той, кто была его главным искушением. Жалящая боль, боль невысказанного предательства полоснула его внутренности холодным лезвием, и, качнув головой, Северус вопреки всему улыбнулся. Он опасался привезти домой плохие вести, опасался стать никудышным отцом и причиной поражения для всех тех, кто даже сейчас, сидя под сводами «Крайдемн», оставался верен не верховной избранной власти, но только ему. Должно быть, подумалось Снейпу, в этот момент Майклу стали понятны все те чувства, прегрешения и сомнения, что лежали на его собственных плечах последние двадцать лет.       — Господа министры, вопрос выставляется на голосование кабинета. Согласны ли вы с тем, чтобы министр внутренних дел и обороны представлял Ирландское Свободное государство на переговорах с правительством Великобритании?       В воздух поднялись семь открытых ладоней. Единственной из рук, что взметнулась нерешительно, с отсрочкой, но послужила тем единственным выстрелом, что заставил дёрнуться Майкла, стала рука Гарри. Молодой человек отводил взгляд, упрямо разглядывая полированную столешницу, словно считал себя главным виновником принятия сознательного, обдуманного, да что там, единственно возможного выбора. Всё, что они могли сделать сейчас, при угрозе высадки континентальных частей, что стала после сегодняшнего разговора осязаема, как никогда — вытащить из рукава единственный припасённый козырь. Майкла Коллинза боялись, ненавидели и, что самое главное, не знали. При вероятности, в которой он пройдёт в здание на Даунинг-стрит с припрятанной под полами плаща часовой бомбой, стал бы сговорчив даже мертвец. Колосс на глиняных ногах, имя которому Британская империя.       — Единогласно. Поздравляю, мистер Коллинз. Условия, одобренные мной и премьер-министром для соглашения, будут предоставлены накануне Вашего отъезда. Благодарю всех. Но прежде чем мы разойдёмся — и я настаиваю на том, чтобы сегодняшнюю ночь вы провели в своих постелях, а не на конспиративных квартирах — нам необходимо составить официальный ответ. Прошу, господа, подготовьте гербовую бумагу… если она осталась в наших запасах. Мистер Гриффит?       Ему удалось затеряться в полумраке импровизированного алькова только через три часа, когда паб опустел окончательно, и о том, что паркет истирали свыше пяти десятков пар армейских сапог, напоминали лишь переполненные пепельницы и хаотично расставленные бокалы, на дне которых ещё виднелся осадок от стаута. Он перечитал копию прошения, казалось, бесконечное количество раз, но лист перфорированной бумаги продолжал покалывать пальцы. Согнутый вчетверо, он грозился затереться в местах сгибов, когда Северус прослеживал кончиком мизинца ставшие расплываться перед глазами строки:       «Признанное правительство Ирландского Свободного государства уведомляет Коалиционный кабинет Его Величества, что условия, предложенные британской стороной, являются дискуссионными и не находят поддержки у численного большинства. В связи вышеизложенным признанное правительство Ирландского Свободного государства согласно на проведение конференции. О сроках и фактическом месте её проведения просит уведомить по адресу: провинция Ольстер, г. Белфаст, Монтгомери-стрит, 48. Соглашение о перемирии, подписанное сторонами, продлевается до завершения предполагаемой конференции.       Нижеподписавшиеся члены правительства Ирландского Свободного государства:       Артур Гриффит, премьер-министр,       Майкл Джон Коллинз, министр внутренних дел и обороны,       Гарри Джеймс Поттер, министр труда и промышленного развития,       Северус Тобиас Снейп, президент Ирландского Свободного государства».       Сжав уголки глаз под стёклами очков, он затушил ставшую жечь кончики мозолистых пальцев папиросу. К его неудовольствию, она стала последней на сегодняшний вечер — запасы табака остались в отделении на Энфилд не тронутыми, как он смел надеяться, перекинувшимся во второй половине дня из-за неконтролируемого обстрела британской артиллерии пожаром. А ни один из лавочников-бакалейщиков, что нашёл так же, как и он сам, пристанище в переплетённых проулках Бомонта, не готов будет продать ему ставший дефицитным товар в глубокой ночи. Казалось, сам город опустел, медленно завлекая его в темноту и полудрёму, из которой он всеми силами, несмотря на прошедшие две бессонных ночи, старался вырваться, и единственным, что теплилось в нём, поддерживая на ногах, был отсвет свечей на последнем из оставшихся зажжённым канделябре. Мягкий поток света прекратился всего на мгновение, но не вынудил его поднять головы. Клокотавшая в нём первобытная злость, объяснение которой он сумел найти с большим трудом, не утихала вместе с раздражением. Он чувствовал её приближение кончиками пальцев и только судорожно выдохнул, стоило аккуратным ладоням накрыть его плечи, разминая забившиеся затёкшие мышцы, безжалостно сжимая плотную твидовую ткань перешитого несколько раз пиджака.       — Пойдём наверх. Тебе нужен сон, Северус.       — Действительно? — шепнул он горько, не надеясь на ответ. — Вы, мисс Грейнджер, всегда знаете всё лучше всех.       — Пойдём, милый…       Медленно он поднялся и, повернувшись лицом к главной причине всех своих бед и триумфальных походов, сделал полшага вперёд, вынуждая её прижаться спиной к покрытой деревянными панелями стене паба. Впервые с момента их расставания в Килкенни они взглянули друг другу в глаза. Пучины мировых вод полыхали невысказанной ненавистью, ненавистью настолько сильной, что, казалось, ещё минута — и он убил бы её. Однако в ослепляющей тяге солнца не было ни страха, ни непринятия, лишь безрассудство, которое он изначально принял за вселенское спокойствие, в котором призван был потонуть в очередной раз, поддаваясь… сдаваясь на милость. Отводя спавшую на лицо каштановую прядь, он с силой сжимает волосы на её затылке, вынуждая прогнуться ему навстречу, упереться ладонями в грудь, дабы сохранить хотя бы видимость личных границ. Ему не составляет труда усилить хватку, представляя на собственный страшный суд бледную кожу её шеи и обнажённую впадинку меж ключиц.       — Единственное, о чём я просил тебя, Гермиона: направиться из Килкенни домой и не пытаться играть в доброго самаритянина для всего чёртового братства, — прошипел он ей на ухо, наклонившись ещё ниже. — Единственное, чего я желал и желаю больше всего — отвадить тебя от этого болота, не позволить потонуть в нём окончательно. Я стараюсь оберегать твою жизнь, в то время как ты не находишь для себя занятия лучше, чем прибыть в чёртову полыхающую столицу, принять всех страждущих под своё крыло.       — Этот паб, — произнесла она на выдохе, даже не пытаясь вырваться, будто окончательно смирившись с той тёмной сущностью, что завладела всем его нутром, — всегда был прибежищем для всех, кто в нём нуждался. Я держу его больше шести лет, Северус, и не собираюсь оставаться в стороне от дела, которому полностью себя посвятила. Если ты считаешь, что мне нужно держаться в стороне от политики и тех великих поступков, истинно мужских, творящихся под покровом тайны, первым делом мне не стоило заводить с тобой отношения.       — А к чёрту всё это, Грейнджер, — он прижал её ещё плотнее, не в силах отстраниться, не в силах оторвать взгляда от призрачного Грааля, пустившего корни настолько глубоко, что он стал задыхаться. — Если каждый из тех, кто был сегодня в этих стенах, будь он из Корка, Донегала или Грейстонса, знает о том, что получит здесь необходимую ласку и заботу. Этой власти ты добивалась? Неужели… её уже недостаточно?       — Я ненавижу тебя, Снейп, ненавижу! — прошептала она, крепко зажмурившись. Он с трудом заметил сбежавшие по покрасневшей коже щёк влажные дорожки - не в первый раз ему приходилось доводить девушку, которую он любил настолько сильно, что ненавидел, до слёз. Первый толчок в грудь вывел его из равновесия, и, пошатнувшись, Северус отошёл, словно ошалевший. — Я сорвалась сюда с первым же поездом, поставив в известность только Гарри, потому что не могла делать вид, будто всё нормально. Я не могла терпеть, зная, что, вероятно, Майкл отводит тебя в одиночестве, словно агнца на заклание, в Замок, лишая защиты и поддержки хотя бы минимального количества своих людей. Я хорошо помню, что было с тобой в прошлый раз, когда ты оказался в заключении в тех стенах — гибель людей, которых ты не считал союзниками, после Пасхи ты воспринял как гибель собственную.       — Замолчи же!       «Уйди прочь! Спрячь от меня это ненавистное тело, которое я люблю неистово и страстно! Спрячь от меня своё лицо, исхудавшее, побледневшее, нежное лицо, не смотри на меня блистающими от непролитых слёз, от всей той боли, что я причиняю тебе еженощно, ежечасно, глазами, иначе я ударю тебя. Уйди и никогда больше не показывайся мне на глаза, покуда я, истощённый очередным походом, длиною в несколько жизней, не прибуду на берега чудесного острова, подобный герою, тому единственному, что ты заслуживаешь».       — Я боюсь, Северус. Я боюсь, что больше никогда тебя не увижу, и потому каждую ночь молюсь о том, чтобы наша разлука не продлилась дольше нескольких дней. Как же ты не можешь понять, что я люблю тебя больше собственной жизни?       — Замолчи!       Яростно, со всей той ревностью, что проросла в его искалеченной душе, лишённой всего на мгновение целительного бальзама её извечно правильного присутствия, он прижался к её закушенным в порыве сдержать стон губам. Его руки, руки завоевателя и расхитителя гробницы, но не любовника, которого она знала накануне, собственнически сжали подол шерстяного кардигана, вдавливая в исхудавшее тело с такой силой, словно он желал стать с ней единым целым. Их поцелуй походил на баталию, где было необходимо, чтобы никто из столкнувшихся в неистовом страстном потоке не уступал, не позволял брать верх ни над своим сердцем, ни над своей судьбой, и лишь постепенно, почувствовав, как ослабевает хватка, как дыхание его, поначалу шумное и загнанное, постепенно выравнивается, Гермиона поддалась. Накрыв ладонями его скулы, она очертила контур челюсти снизу вверх, царапая кончики пальцев об отросшую жёсткость щетины, и позволила им затеряться в посеребрённых сединой прядях на висках. В те несколько минут, пока он жил её дыханием, весь груз ответственности, все страхи и сомнения, подпитанные встречей с главными врагами и человеком, что был ему ближе, чем просто братом по духу и крови, с грохотом опал, звон цепей, поддерживающих его на плечах и вынуждающих держаться выше и ровнее, чем он привык, отдался шумным эхом в подсознании. Их связь неразрывна, неуничтожима, и именно в этот момент он был готов к тому, что те треклятые слова, которые он не говорил никому и никогда в своей жизни, сорвутся с его губ.       — Я знаю, — прошептала она, мягко лаская его лицо, позволяя отдышаться и сфокусировать взгляд, — что это с самого начала должен был быть Майкл. Знаю, — прижав палец к его губам, она совершила непоправимое. Отсрочка, за которую ураган в его душе успел утихнуть, запрятала самое болезненную его зависимость обратно в чертоги души. Ещё не время, и, вероятно, оно никогда не настанет. — ...Что ты не хотел бы возвращаться домой с поражением, потому как вероятность его слишком высока, чтобы не обращать на это внимание. И знаю, что ты не хотел бы делать это исключительно потому, что немилость всех тех, кто сегодня увидел в тебе пастыря, падёт и на меня.       — Я никогда не видел его таким, Гермиона. Как будто он потерял себя здесь… Человек, которого я знаю всю свою чёртову жизнь, смотрел на меня с мольбой. А я от него отмахнулся. Я не больше, чем предатель.       — Сам Майкл уже давно сделал свой выбор. Не соверши ты сегодня подобного шага, то первым бы оказался на алтаре.       Отдышавшись, он понял, что пелена, наконец, спала. В попытках удержаться за исчезающее в сизой дымке прошлое, он сознательно отказывался жить тем единственным, что до сих пор имело значение. Хладный труп республики, о которой он мечтал, был давно похоронен, и только Богу известно, куда их приведёт та петляющая дорога, на которую они ступили с первым выстрелом. Судорожно выдохнув, он прижал дрожащее тело к себе, без злости, ревности и сожаления, коснувшись коротким, почти отеческим поцелуем её виска.

***

      Последующие несколько недель, промелькнувшие неясной тенью, плохо отпечатались в его памяти. Они вернулись в Каппахейден спустя пару дней, оставив наблюдение за «Крайдемн» на несколько вооружённых пулемётными орудиями отрядов. Впервые за всё то время, что они были знакомы, вывеска «Закрыто» на покрытой потрескавшимся красным лаком двери не вызывала в нём потерянности и отчаяния — всеми силами пытавшийся вернуть собственную жизнь в ставшее привычным русло, он увёз её, словно добычу, в деревенскую глушь, заперев за спиной все засовы и щеколды. Первое время девчонка храбрилась, угрожая ему побегом, за попытками которого он наблюдал с горькой усмешкой, и всеми силами пыталась укротить пышущую жаром энергию, посвятив себя наведению едва заметного, по-настоящему женского уюта в их доме. То тут, то там на столах стали появляться вязаные и льняные скатерти, вазочки, полные базарных цветов, свечи и душистые масла. Он не сопротивлялся, апатично наблюдая за суетными передвижениями хрупкой фигурки по лестнице вверх-вниз, и только хмыкал себе под нос. Собственное успокоение, призрачное, отвлечением от которого служил дамоклов меч, наточенный над самой его шеей, он нашёл в составлении очередного сборника по математической статистике для студентов естественных направлений Тринити-колледжа. В конце концов, думалось ему, то и дело теряющемуся в рукописях, которые, в отличие от набивших оскомину прокламаций, не несли с собой никакого практического смысла, в случае, если звезда наконец зажжётся над его долговязой тенью, он будет рад занять должность, которая была предначертана.       К середине декабря, проснувшись с первыми отзвуками почтового рожка, Северус понял, что разомлел. Он не знал, что влияло на его спокойствие больше: кружка ли добротно сваренного кофе в руке, едва слышимое дыхание девчонки, обнажённо возлежащей среди вороха кипячённых простыней, дуновение ветра, но то утро, единственное из многих, дало ему понять, насколько быстро он способен потерять хватку, бездумно поддаваясь соблазнительному и разрушительному потоку. Телефонная линия, проложенная до их дома, работала исключительно на принятие экстренных звонков из центрального телеграфного бюро Дублина. А потому бессмысленной болтовне с Коллинзом ли, Поттером, не решавшимся навещать исчезающую в саду нимфу, покуда он собственноручно охранял её сон, или с любым, кто возжелает высказать своё одобрение или дать непрошеный совет, он предпочитал ежеутреннее чтение местной прессы. Не отличавшиеся следованием в фарватере единой политической линии, выпуски «Килкенни Модерэйтор» и «Ленстер Репортер» пестрели стенограммами с последних заседаний парламента — и, к его тихому удовольствию, как британского, так и того, членом которого являлся он сам, рекламными объявлениями, некрологами и бездумными статейками, что были посвящены визитам какой-либо из знатных континентальных особ на местные пивоварни с экскурсией. Дававшие разгуляться фантазии, они становились кривым зеркалом, в котором отражались государственные пороки, и не давали единственно правильной оценки любому из событий, происходящих в границах потерянного в Ирландском море острова. В то декабрьское утро, докуривший на балконе и сошедший вниз, в кухню, сохранившую сухое тепло растопленного с вечера очага, он привычно расположился во главе стола, сухо кивнув в тот же миг распушившему от неудовольствия хвост рыжему чудовищу, и потянулся к подобранной с порога газете. Поперхнувшись кофе так, что горячая жидкость неприятно окатила нёбо и заднюю стенку горла, он почувствовал, как пальцы, сжимающие покрытые ещё свежей типографской краской страницы, медленно и мелко задрожали. Газеты не давали единственно правильной оценки любому из событий, но оказались поразительно единодушны в своём анабиозе, что сковал все его внутренности. Он не верил, вчитываясь раз за разом, в написанные на передовице три слова, не рискнув опускать взгляд ниже, противясь собственному страху, что впервые за долгое время сжал что-то около солнечного сплетения. Даже перед лицом собственной смерти, приговорённый к расстрелу без права последнего свидания, он не ощущал так явственно пробегавшей по спине дрожи и недостатка воздуха, как в момент, когда нечёткая, словно через мутное стекло, картинка преобразилась в фотографию Майкла, сходившего вниз по трапу парохода «Лондондерри».       «Глупость или измена?       Переговоры между правительствами Великобритании и Ирландского государства, о которых стало известно в начале месяца, подошли к концу. Единственным делегатом, прибывшим в Лондон на подписание договора, стал Майкл Коллинз, занимающий должность министра внутренних дел и обороны при президенте Снейпе. Подобный ход стал для широкой общественности неожиданностью. Получивший известность во время конфликта, который некоторые периодические издания именуют не иначе как «Войной за независимость», Коллинз представлялся отнюдь не тем человеком, что должен был впервые в ирландской истории заключать мир. И в действительности, можно ли назвать условия, им подписанные, основой для мирного соглашения? Ни о какой независимости, за которую с 1916-го года боролись республиканцы, из крепкого большинства которых сейчас состоит штат всех государственных органов страны, не может быть и речи. Приведём те несколько положений из, вероятно, будущей новой конституции, о которых стало известно публично:       «…Ирландия будет иметь тот же конституционный статус в обществе наций, называемом Британской империей, что и доминион Канада, Австралийский союз, доминион Новая Зеландия и Южно-Африканский Союз, с парламентом, имеющим право издавать законы в целях сохранения мира, порядка и хорошего управления в Ирландии, и с исполнительной властью, ответственной перед этим парламентом; и она будет называться и являться Ирландским свободным государством…       …Впредь до заключения такого соглашения между британским и ирландским правительствами, по которому Ирландское свободное государство примет на себя собственную береговую оборону, оборону Великобритании и Ирландии с моря примут на себя имперские силы Его величества…       …Чтобы обеспечить соблюдение принципа международного ограничения вооружений, военно-оборонительные силы, если правительство Ирландского свободного государства завёдет и будет содержать их, не будут превышать такой пропорции к составу сил Великобритании, в какой население Ирландии относится к населению Великобритании.       …Порты Великобритании и Ирландского свободного государства будут полностью открыты для кораблей другой страны с уплатой установленного портового и других сборов.       …До истечения месяца по принятию парламентом акта о ратификации этого соглашения права парламента и правительства Ирландского свободного государства не будут осуществляться в отношении Северной Ирландии, а постановления акта о правительственном строе Ирландии, поскольку они относятся к Северной Ирландии, сохранят всю свою силу и всё своё действие. И никакие выборы в члены парламента Ирландского свободного государства от избирательных округов Северной Ирландии не будут производиться, поскольку обе палаты парламента Северной Ирландии не примут резолюции о производстве таких выборов до конца указанного месяца».       Первое публичное интервью, данное Майклом Коллинзом после прибытия, не изобилует подробностями. Наш специальный корреспондент сообщает, что посыльный выглядел встревоженным и растерянным, оказавшись лицом к лицу с журналистами. По его мнению, договор, заключённый с Великобританией, станет ступенью для развития независимого государства в будущем. Экономические, политические (господин Коллинз позволил себе дать несколько комментариев, касающихся нынешнего плачевного, с его точки зрения, состояния нашей демократии) и социальные преференции, которые получит Ирландия за время нахождения в составе Империи в качестве доминиона, помогут реформировать систему государственного устройства и, цитата, «существовать в добрососедских отношениях» с Великобританией. На вопрос о том, сколько продлится период «автономии», чёткого ответа не последовало.       Подписанный в Лондоне договор грубо нарушает положения конституции, принятой большинством голосов населения, однако до сегодняшнего дня позиция других членов кабинета, в том числе и президента Ирландского Свободного государства Северуса Тобиаса Снейпа, остаётся неясной. Если правительство разобщено по вопросам заключения мира с Великобританией так же, как разобщено и ирландское общество, пытающееся приспособиться к новым условиям ведения войны — то есть, возвращения освободительного движения в полулегальный статус в условиях сильнейшего имперского доминирования — то не началом ли нового кровопролития, уже братского, стал привезённый «Большим парнем» договор?».       Он не заметил, как бледная сжавшаяся фигурка, встав за его спиной безмолвной тенью, вчитывалась в каждую строку, но ощутил повисшую в воздухе горечь, боль и вселенскую усталость. Ему не пришлось оборачиваться, спрашивать, не привиделось ли ему, опьянённому луговым воздухом и еженощными свиданиями с единственной, не является ли прочитанное глупой, страшной шуткой, и не уничтожил ли он, Северус Тобиас Снейп, фиктивный президент и несуществующий человек, главное творение всей своей жизни собственными руками. Хрупкая ладонь будто желала опуститься на его плечо, сжимая напряжённые мышцы и становясь опорой посреди бушующего моря, в котором он вновь оказался, но, взметнувшись, так и не коснулась его мертвенно-холодного тела. Ведь покойников, как говорил ему отец, касаться нельзя.              — Я соберу вещи.       Она не задавала вопросов, не плакала, опасаясь за его жизнь, словно не находила в нём больше самой причины к дальнейшему существованию. Ставший тенью в мгновение ока, позволивший претвориться в жизнь самому нелепому, невероятному и сумасбродному плану, отправивший палача облизывать пороги Даунинг-стрит со всем усердием. Размышления не покидали его, пока он автоматически, покачиваясь, словно сомнамбула, надевал свежую рубашку и первый из попавшихся под руку пиджаков; пока он продевал в манжеты запонки, стараясь ощутить холод металла подушечками пальцев и доказать самому себе, что всё происходящее — не плод его воображения; пока пытался завязать галстук раз, второй, третий. В конечном итоге, скинув бесполезную полоску ткани, не вызывавшую в нём ничего, кроме отвращения и к себе, и к каждому окружающему предмету, он ударил кулаком по каменной стене, думая о том, что малыш Мик, человек, которого он знал всю свою треклятую жалкую жизнь, всё-таки согласился продать и его, и собственную землю в обмен на орден Подвязки и безбедное существование жены и будущего отпрыска. Ободранная на костяшках кожа позволила почувствовать мимолётное жжение, исходившее, казалось, из каждой клеточки его тела.       — Что ты будешь делать, Северус?       А что он мог сделать? Бросив на неё бездумный, дикий, остекленевший взгляд — стоило приглядеться, и в антрацитовой его глубине она могла бы заметить собственное отражение — он продолжал стоять посреди зала его собственного дома, наполненного ярким солнечным светом, то сжимая, то разжимая кулак. Он притворялся всю свою жизнь. Правда о том, что каждое из его действий лишь разрывало могилу глубже, оглушила и обездвижила его. Только капли крови, проступившие на ссадинах во время очередного сжатия пальцев, подсказали ему, что даже у покойников в исключительных случаях продолжает биться сердце.       — Я не знаю, — в его голосе, упавшем до глухого шёпота, не было ни единой эмоции. Стекляшка, выброшенная приливом к берегам близ острова Норт-Булл. — Я не знаю.       До Дублина они добирались в траурном молчании. Имевшая значительное влияние на ячейку братства в Килкенни, Гермиона одним телефонным звонком сумела вызвать к подъездной дорожке импровизированный таксомотор, оказавшийся списанным ещё в военное время «Рено» с укреплёнными металлическими пластинами на корпусе. И без того небольшое пространство салона своей болтовнёй и смрадом от дешёвых сигарет пытался занять водитель, смуглолицый гражданский служащий, нанятый для конторской работы и походивший более на итальянского эмигранта, чем на ирландца. По всей видимости, до мальчишки, что из раза в раз во время вынужденных из-за сброшенного сцепления остановок бросал восторженные взгляды на его спутницу, ещё не дошли последние вести — прибыв в город в глубоких сумерках, он даже заслужил рукопожатие и уверения в безукоризненной лояльности. Моргнув фарами, «Рено» исчез в переулках Бомонта так, словно его никогда и не существовало. Не существовало и самого города, погрузившегося в анабиоз, подобно своему лжелидеру: закрытые ставни жилых домов, запертые двери бакалейных и ателье, приглушённый свет керосиновых фонарей и ни души на мощёных булыжником мостовых. Бездумно втянув солёный и влажный воздух ртом, Северус кивком головы указал на теплящиеся светом окна «Крайдемн». Наверное, впервые он был благодарен разношёрстной братии, наводнившей заведение под предлогом охраны — ему было, в чьи руки передать утерянное сокровище, более ему не принадлежащее. Она не сказала на прощание ни слова, каждое движение со стороны казалось сюрреалистичным, измученным, почти неживым, пока размытый из-за постепенно усиливавшегося дождя силуэт не исчез за красной дверью. Отречённый от своего престола царь оказался в одиночестве, не пытаясь скрыться от капель, и вынужден был вновь отправиться в бесконечное странствие по улицам собственной юности, по границам между рукотворными Лимбом и Адом. Путь до Энфилд-роуд впервые был проделан без ощущения приятного тепла в груди, но ему потребовались все силы, что ещё оставались в сломленном, уничтоженном теле, чтобы не остановиться у тупичка в конце улицы, не проверить, горит ли в доме, около которого он бдел часами, лелея надежду, свет. Не задавался он и вопросом о том, где сумеет отыскать Майкла — топографическая карта их совместной биографии не изобиловала местами, в которых можно было бы укрыться от надвигающегося шторма. Мимо парка Сент-Эннс, не обращая внимания на завлекающую прелесть скрывающихся посреди мокрой рощицы нимф, которых не волновала ни война, ни мир, вниз по набережной, где запах сельди становится нестерпим, жаля и без того саднящее горло, через доки, темнеющие силуэтами подъёмных кранов и грузовых контейнеров, он вышел к берегу залива Дандлок. Каменная гряда под подошвой, уходящая оконечностью в сизую глубину вод, стала местом главного жертвоприношения. Он приложился к протянутой бутылке виски и сделал несколько щедрых глотков с маниакальной пассивностью, не отводя взгляда от накатывающих на покрытый водорослями песок волн.       — Ты подписал договор без моего предварительного одобрения.       — Они отвели меня в отдельный кабинет и заперли двери. Если бы я не подписал его до трёх часов ночи, Дублин стали бы бомбить с воздуха.       — Я совершил, вероятно, самую большую ошибку в своей жизни, когда решил, что отправить тебя в Лондон будет удачной идеей. Вся эта болтовня, запугивания и пустой трёп… Они никогда не были способны на что-то большее. Будь ты более дальновиден, то настоял бы на своём. У них нет ни людей, ни военных ресурсов для того, чтобы претворить хотя бы часть подобных угроз в жизнь. Но сейчас это уже не так уж и важно, верно?       — Великий государственный муж признал свою ошибку? За все те годы, что тебя знаю, я слышу об этом впервые. Видимо, Гермионе удалось хотя бы немного укротить твоё слепое упрямство.       — Они предлагали тебе что-то за лоббирование договора в Парламенте?       — Предлагали. Ничего, чего я бы не смог добиться собственными силами, не продав при этом шкуру за бесценок. Я отказался.       — Нужно созывать собрание. Думаю, завтра к вечеру все те, кто ещё остались в городе, сумеют организоваться — ни один из вопросов не должен в настоящее время волновать нас больше. Но прежде чем уйду, я хотел бы задать ещё один вопрос, — мужчина судорожно выдохнул, вновь сделав внушительный глоток. — Ты действительно веришь во всё, что было сказано в интервью после твоего прибытия?       — А, журналисты. Теперь ты можешь не расстраиваться, головное управление, если не будет вести себя, подобно слепым идиотам, заимеет, наконец, мою фотографию в своих архивах. Да, Сев. Верю. Чёткие инструкции, написанные тобой и Артуром, оказались лестницей прямиком в Ад. У меня было два выбора: либо принести на остров войну, либо пытаться строить что-то на том фундаменте, который мы смогли заложить. Подумай сам, лет пять, может быть, десяток, и мы наконец-то окрепнем. У нас будут регулярная армия и собственный флот. Промышленность станет развиваться не благодаря тем единоличникам, что привыкли тащить на своих плечах всё производство, а с помощью концернов и трестов. Возможно, и в казне начнут водиться деньги. Мы стали раковой опухолью, и чем дольше она будет находиться пусть и в гнилом, но теле, тем больше она разрастётся. Её полное удаление — наша независимость — лишь вопрос времени. У нас появилась возможность, Сев, строить, созидать и жить в мире…       — Да что ты вообще знаешь о мире, Майкл?       Их пути расходятся на том же месте, где больше тридцати лет назад сошлись впервые, обрекая на извечное соперничество, заботу о ближнем, братскую любовь и веру в то светлое, что когда-то сумело их объединить. Погружённые каждый в собственные тревоги, они молчали несколько минут, покуда голос Майкла, своим рокотом заглушивший шум волн, не приоткрыл ему до смешного простую истину:       — Я сделаю всё, чтобы мой ребёнок никогда не стал свидетелем того, через что пришлось пройти его отцу, Сев. Только и всего.       Только и всего. Тридцать лет назад скрепившие рукопожатие над могилой Эйлин Снейп, они обменялись им в последний раз. Глядя друг другу в глаза, ощущая, как в их жилах течёт одна и та же кровь.       Очнуться Северус сумел лишь ближе к девяти часам утра, когда первые торгаши и лавочники стали выкатывать на площади телеги, гружённые товаром. Наблюдая за торопливым перемещением пёстрых фигур, он медленно закурил, позволяя течению базарного дня ненадолго унести мысли как можно дальше из города. За ночь он прошёл вдоль набережной Лиффи через весь Дублин, стараясь надышаться им, впитать в свою кровь и разум так, будто ему не был известен каждый проулок и булыжник мостовой, так, будто и с мерно дышащим под ногами чудовищем, сохранившим и схоронившим все чаяния и надежды, он виделся в последний раз. Не чувствуя собственного тела, более неподконтрольного голосу разума, обезвоженного не алкоголем и кокаином, но отчаянием, он закончил свой путь на площади близ колоннады Почтамта. Побелка на его фасаде, скрывшая следы от пуль, одна из которых, миновав гранитные препятствия, целую вечность назад угодила ему в плечо, лишила его возможности пережить трепетно хранимый опыт заново. В тот день в конце апреля он не был одухотворён, не считал необходимым бороться за идею с винтовкой в руках, однако, смотря на подвиг — отрицать это было бы глупым даже для него — своих братьев по духу, крови и оружию он понял, что всё делает правильно. Он понял, что всё делает правильно, когда сидел в накрытом брезентом кузове армейского грузовика, с силой зажимая вновь начавшую кровоточить рану, и, вопреки всему абсурду ситуации, улыбался, понимая, что взгляд, с которым на него смотрела девчонка, был полон зачатков запретных, невозможных, возвращающих к жизни чувств. У него был шанс стать кем-то большим, выйти из тени, лишив фигуру неоспоримого лидера их движения былого флёра, скрытого за изданными под псевдонимами программными работами, отринуть романтизм и юношеский пыл… Но не было ли с самого начала всё происходящее фикцией? На мгновение почувствовав себя героем сентиментального романа, рыцарем в сияющих доспехах, он не предполагал, что никто, кроме него самого, вероятно, не готов положить на алтарь собственную жизнь. Он хрипло рассмеялся в морозный утренний воздух — лучше бы ему было стать мучеником, умерев за идею. Смерть, что могла настигнуть его на заднем дворе казематов Дублинского замка, более походила бы на правду, чем все дальнейшие попытки удержаться на плаву. Оттягивавший неизбежное, позволявший себе помыслить о существовании спокойной жизни и чувстве, что было самой сильной и ноющей болью, он был единственным, кто должен был отплатить по долгам. Он никогда не сомневался в том, что попадёт в Ад, но перед последним вздохом, наблюдая за тем, как безудержный поток жизни новой, которая не имеет к нему никакого отношения, стирает о нём последние воспоминания, ему хотелось расквитаться хотя бы с парочкой из них.       До главного отделения Гэльской лиги сегодня, несмотря на толчею на лестнице, состоящей из желающих торопливо докурить, окутанному непривычной тишиной, он добрался к половине шестого. Мокрая шерсть пальто тяжелела на плечах, сковывая движения. Игнорируя протянутые ладони и не рискнув посмотреть ни одному из приветствовавших его в глаза, он вошёл в освящённый десятками, сотнями электрических лампочек холл в одиночестве. Весь груз ответственности испарился, словно по щелчку пальцев, стоило ему услышать доносившиеся из зала заседаний возгласы. Он смог различить хриплый, но не потерявший былой силы голос Артура, что, по всей видимости, перешёл к стадии гнева гораздо раньше его самого, нарастающий с каждым неосторожно брошенным парламентарием словом гул и, кажется, глухо раздавшийся под сводами спуск затвора боевой винтовки. Северус до яркой вспышки боли и мелькающих перед глазами мелких звёздочек закусил белеющий с нижней стороны левой губы шрам, собираясь с силами для того, чтобы предстать перед двумя женщинами, занимавшими в его жизни одно и то же место, на щите. Предстоящая борьба с самим собой представлялась не такой уж и страшной, как увидеть пренебрежение и отвращение и в глазах потонувшего на аргентинских берегах видения, и всего его сущего… О, он не сомневался, что храбрая пташка наденет доспехи — и наверняка все те, кто были присланы для охраны и тихого воздыхания, составили бы ей компанию — стремясь спасти ещё несколько жизней.       Трибуны, на которые из стен «Крайдемн» перекочевало изумрудное море, замолкли. Сняв очки, чтобы протереть запотевшие линзы от дождевых капель, он криво ухмыльнулся. Зал заседаний был поделён на две неравные части, где его сторона пребывала в явном меньшинстве. Бывший Чемпион Британских островов в среднем весе держался, спустя столько десятилетий, подобающе своему статусу. Скрестив руки на груди, он нервно попыхивал папироской, отмахиваясь то от одного, то от другого собрата, что прежде не переносил его на дух, но желавшего в столь сложный для нации час высказать слова поддержки. Над амфитеатром, сжав трость с такой силой, что из середины зала Северус заметил бледность тонкой кожи на костяшках, восседал Артур. Вынужденный примерять роль непредвзятого судьи, он, тем не менее, взглянул на него по-отечески, так, словно прощал ему все прегрешения и ошибки. Коротко и благодарно кивнув, он пробежался глазами по нестройным рядам. Самые словоохотливые, как и можно было ожидать, прибыли из местных ячеек. Не успевшие переодеться из полковых мундиров в гражданскую одежду, они, вопреки невысказанному правилу, в здании, где царит закон и говорить способен только закон, поигрывали пронесённым оружием и то и дело в порыве гнева бросали измятые кепки себе под ноги. Конторские рабочие, учителя гэльского и истории, предметов, что были возрождены в ирландских школах благодаря указам, составленным им лично, представители тред-юнионов и прочие из тех, кто слышал о войне только благодаря мальчишкам-газетчикам на главных площадях, держались обособленно, но решительно — вероятно, именно те, кто не понимал масштабов происходящего, и являлись движущей силой для пацифиста Коллинза. Не успев посмеяться над оксюмороном собственного сочинения, он почувствовал, как по спине мелкой дрожью прошёл озноб. Разумеется, она была здесь. Выглядящая в своём расшитом батистовом платье как лучшая из парижских проституток, Лили тем не менее прошла в здание по треклятому партийному билету. Желая увидеть, как главную причину всех её бед и потраченной впустую молодости прилюдно линчуют, она заняла место в первом ряду. Кто он такой, чтобы отказывать в удовольствии куда большем, чем то, что ощущала она во время каждой из множества разделённых с ним ночей?       — Я прошу тишины. Теперь, когда все, — Артур на мгновение осёкся, дав ему возможность занять место, пока ещё законное, в полупустой половине амфитеатра, — в сборе, мы можем приступать к обсуждению. Всем вам известно, что условия договора, подписанного господином Коллинзом, не были санкционированы Парламентом и нарушают положения действующей Конституции. Военное положение, введённое в Ирландии с началом вооружённого сопротивления, не даёт…       — Достаточно, Артур, — Майкл, тоскливо улыбнувшись, поднял раскрытую ладонь в воздух. — Все мы знаем, к чему ты на самом деле хочешь подвести.       — …Права игнорировать закон. В ином случае подписанное между Британией и Ирландией соглашение можно расценивать как попытку государственного переворота.       — Государственный переворот? — нестройным эхом отозвались трибуны. — Государственный переворот нашего единственного генерала, человека, который спас страну от гибели?       — Сторонники господина Коллинза не преминули упомянуть, что он генерал. Где приказ о его назначении? И в какой момент в стране, которая по действующему законодательству не имеет права иметь собственные вооружённые силы, появился генерал?       — Я прошу тишины! — голос Артура отразился от гранитных стен чуть громче, вынудив Снейпа откинуться в кресле. Всё происходящее напоминало театральную постановку откровенно дрянного качества. Призванный быть в ней главным действующим лицом, он вынужден был довольствоваться наблюдением со стороны. Раскрывшие розовые, полные горячей слюны пасти псы окружили его со всех сторон, обнажая ряды острых как бритва клыков, но не приближались, лишь запугивая. — Обсуждения кризиса нашей внутренней политики не являются предметом сегодняшней повестки. В настоящий момент мы оказались в ситуации, при которой внутренняя политика и вовсе может перестать существовать. Упразднение должности президента Ирландского Свободного государства приведёт к необходимости перестройки всего аппарата управления.       — Постой, Артур. — На удивление, от сгорбленной фигуры, натужно сжимавшей горлышко бутыли «Джеймсона», не осталось и следа. Майкл выглядел откровенно довольным собой. Медленно поднявшись со своего места, он повёл руками из стороны в сторону, словно проверяя, достаточно ли тянется ткань пиджака для того, чтобы в случае чего можно было защитить свою честь с помощью кулаков, прошёл в центр зала. — Да, те люди, с которыми я работал в последние несколько лет, называли меня генералом Коллинзом. То же самое в личной переписке, которая, к стыду нас обоих велась с недостаточной частотой, — глаза его блеснули, — делал и господин Снейп, обладающий большей властью, чем я. Я создал вооружённые силы, потому как называть освободительную армию «горсткой добровольцев» значит уподобляться британской периодике и отказываться замечать очевидное. Благодаря армии, в составе которой на сегодняшний день находятся пять бригад общим числом около двенадцати тысяч человек и где, я прошу заметить, представлены все роды войск, за исключением флота и авиации, мы выбили из столицы всё военное присутствие противника. Благодаря армии, а не дипломатической деятельности, которую мы все имели неосторожность превозносить, у нас появилась возможность заключить перемирие. Я склонен верить в очевидное: откажись мы от предложенных условий, какими бы кабальными они ни казались на первый взгляд, то нас бы всех уничтожили. Имперская машина за долгие столетия научилась перемалывать кости своих оппонентов в труху. Потому в настоящий момент, Артур, мы оказались в ситуации, которую я бы именовал «ожиданием». Гарантия будущей независимости была предоставлена самим фактом начала подобных переговоров. Впервые за всю нашу историю наши враги признали в нас не только убийц и террористов, но и людей, с которыми можно контактировать. Если ценой для постепенного развития, становления на ноги, а в недалёком будущем — обретения Республики путём мирного выхода из состава доминионов станет упразднение должности президента и переизбрание Парламента, то я согласен. Я не готов более брать в руки винтовку, я не готов проводить месяцы в полевых лагерях и оценивать количество убитых во время конфликта гражданских лиц. Достаточно крови. Я привёз вам всем мир, и вы должны быть благодарны. Господин Снейп не сумел добиться такого ни во время своего заокеанского турне, ни во время заигрываний с официальной Его Величества оппозицией, ни за все те предыдущие двадцать лет своей активной политической деятельности.       — Как можем мы говорить о мире, когда вынуждены будем присягнуть на верность чужому правителю? У нас не будет права влиять на британскую политику ни на островах, ни в доминионах. Десять лет в условиях, когда мы будем словно накрыты крышкой, отделяющей нас от всего цивилизованного мира, и ирландская нация перестанет существовать. Неужели никто из вас не помнит о прибытии в Дублин переселенцев с острова Мэн?       — Скоро в столице протестантских церквей станет больше, чем костёлов. Потеряем Ольстер — потеряем свою идентичность. Пеленальщики поймут, что нас можно ассимилировать, и мы даже не будем сопротивляться. Как возможно было проливать кровь на протяжении пяти последних лет ради мнимых заверений о будущем развитии? Как можно было предать народ, что собственными голосами поддержал текущее правительство, которое, как оказалось, готово идти на переговоры с оккупантами? И кто из вас, господа министры, первым преклонит колени перед чёртовым королём?       Северус не шевелился. Окруживший его кокон растворял доносившиеся то с одной, то с другой половины зала обвинения, слова поддержки, нескончаемый вой, становившийся, в зависимости от желания загоревшейся публики, то громче, то тише. Бездумно водя кончиком мизинца по шершавым, потрескавшимся из-за морского ветра губам, он следил за редким перемещением людей, которым имел неосторожность когда-то довериться, расфокусированным взглядом. Он не был уверен в том, что его время придёт этим вечером или когда-либо ещё, но возникало ощущение, что собравшиеся в главном здании Гэльской лиги люди готовы перегрызть друг другу глотки без сторонней помощи. Выжили бы только он и Майкл, которым суждено было сойтись в схватке один на один. Победитель в их противостоянии, растянувшемся на всю сознательную жизнь, был очевиден: он, которому более было нечего терять, сдался бы на первых мгновениях. Не чувствуя течения крови по своим жилам, он удивлялся, что всё ещё способен сохранять бесстрастное выражение лица. Так и не увидев среди пестреющей публики ту единственную, что когда-то имела значение, беспристрастного судью, что способен был вынести приговор — жить или умереть — он продолжал апатично наблюдать, ощущая лишь то, как шерсть пальто, неприятно отдающая сыростью, продолжала тяжелеть на плечах.       — Господа, прошу вас голосовать!       К нему продолжали подходить безликие фигуры, высказывающие слова поддержки и братским жестом касавшиеся предплечья так, словно он давал на подобное разрешение. Стараясь хоть как-то спрятаться от десятков, сотен, тысяч тех, кто желал показать ему свою лояльность, Северус медленно потянулся за портсигаром. Неудовольствие от осознания того, что он оказался пуст, выразилось только в том, что подрагивающие пальцы правой ладони сильнее сжали подлокотник кресла. Прибывающие, окружившие его плотной стеной, не осознавали, что собрались над вырытой на расстоянии пяти ярдов вглубь земного ядра могилы, чтобы зачитать траурную речь. Какой бы могла быть эпитафия на том сером камне, что накрыл бы его, вдавил его внутренности в стылую землю, не позволяя физической оболочке с последним порывом вырваться, сбрасывая сковавшие всё его существо цепи? «Кости его сожрут черви, а имя потонет в веках». Он будет одним из многих десятков, сотен, тысяч, что так и не сумели найти цели в своей жизни, погнавшись за тем, что когда-то всего на одно крошечное мгновение показалось светом.       Покойников касаться нельзя — это приносит неудачи. Слова отца, сказанные в день, когда тот запретил ему ехать на похороны матери, единственной женщины, что осталась с ним до самого конца, обрели, наконец, телесную форму, выудив из толпы, окружившей его стеной, тихий вздох.       — Семьдесят четыре против пятидесяти девяти. С разницей в пятнадцать голосов побеждают сторонники ратификации договора.       Пожалуйста, дай ему последнее пристанище. Схорони его на глубине пяти ярдов под землёй и дай всему миру забыть его имя.       — Я бы хотел, чтобы мои слова были услышаны как страной, так и всем миром. Ирландская республика, — голос его был пуст, не напоминая о наследии того умелого оратора, что видели все присутствующие накануне, но сумел подавить возгласы ликования, доносившиеся с противоположного конца зала, — была создана и провозглашена ирландским народом, и только ирландский народ способен её уничтожить. В качестве протеста против ратификации договора, который сумеет только погубить нашу республику, я и мои сторонники покидаем это собрание.       По своей силе дальнейшие события напомнили раскат грома. Скрип скамей, отпечатавшийся на задней стороне черепа, проевшие его насквозь уверенные шаги десятков тех, кто ещё недавно под командованием Коллинза вступал в Дублин, подобно героям, скорбный вой и проклятия, сыпавшиеся на него, стоящего посреди человеческого моря. Толпа обтекала его, прощаясь только сухими кивками, и в тот момент ему показалось, что на заупокойную мессу по его бездарной жалкой кончине соберётся гораздо больше, чем он ожидал.       — Предатель! Ты — предатель, Снейп! — расталкивающий людей, желающий подобраться к нему вплотную и уничтожить его физическую оболочку окончательно и при свидетелях, Майкл вновь напомнил ему того парня, что блистал на ринге целую вечность назад. Пышущий злостью, он не ожидал, что реакцией его, не поменявшегося в лице, станет один-единственный шаг назад. Он не произнесёт и слова, не позволит коснуться себя, ведь Майкл не сказал ему в лицо ничего из того, что он бы не знал сам. — Предатель!       Желая развернуться, он напоследок оглядел поредевший зал. Артур был последним из тех, кто пожелал проследовать за ним: с силой опираясь на трость, он, тем не менее, покинул помещение со спокойствием и достоинством, подобный служителю божественного культа. Не зная, будет ли иметь дальнейшая борьба хоть какой-то смысл, Северус, однако, почувствовал, как в районе солнечного сплетения стало чуть теплее. Оставалась призрачная надежда на то, что Гриффит, государственный муж, ярый социалист и человек, ставший ему чуть менее, чем отцом, сумеет исправить совершенные им ошибки. Гарри натужно сжимал мячик для сквоша, спрятанный в кармане рабочей куртки, стараясь не встречаться с ним взглядом, но не покинул своего места во втором ряду, прямо за спиной Коллинза. Он не имел права его судить — переживший в жизни потрясения, с которыми не сталкивался никто из тех, кто перешёл порог зала заседаний сегодняшним вечером, он заслужил хотя бы видимость покоя. Лили… Её единственной реакцией на прижизненный некролог, свидетельницей издания которого она стала, была полная горечи ухмылка: она потратила на ничтожество, подобное ему, половину собственной жизни. Пусть покойники и не умеют любить, это было не столь важно — шлюх возможно только трахать, делая вид, что это хоть как-то, но залечивает распотрошённую душу.       Внезапно он почувствовал дыхание весны. Едва заметное, оно скрывалось за тихими шагами, раздавшимися с лестницы, ведущей на верхние ярусы. Мечтавший закрыть глаза, только чтобы продлить чарующее мгновение, он не шевелился, позволяя ему окутать всё его нутро, затеряться и забыться в чудесном аромате мёда и лимонника. Вдохнув полной грудью, он ощутил, как хрупкая ладонь накрыла его предплечье, как на пылающем очаге их связи, единственной точке соприкосновения двух тел, продолжает мерным потоком биться течение жизни. Повинуясь невысказанному приказу, он позволил этому ощущению увести себя прочь, в просторный холл, за закрытые навсегда двери, и вздохнуть ещё раз, опустив взгляд. Пенелопа, смотрящая на него с мудростью, сокрытой в веках, спокойствием, что разливалось по венам, и тем, что стало для него самой сильной болью и единственной причиной жить, на мгновение увидела в нём героя, прибывшего спустя сотни лет бессмысленных скитаний к берегу священного острова.       — Никогда не покину, Северус.       И он прикажет заколоть быков, ведь у него ещё оставалась причина для того, чтобы продолжать сражаться.