Улисс

      Прежде чем позволить себе сделать ещё один шаг, Северус закурил. Прожив большую часть своей жизни на острове, который при желании можно было бы объехать по железной дороге за несколько дней, он ни разу не побывал в Уотерфолле. Краткие познания, с которыми он прибыл в это местечко, блистающее в лучах солнца, не сходились с тем, что он видел перед собой: шахта уже лет десять была закрыта в связи с нерентабельностью и банкротством угледобывающего предприятия, а таверн на покрытых добротной брусчаткой улочках было как минимум три. Ему, несколько лет проучившемуся во времена бурной молодости в Корке, понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к местному акценту; люди здесь казались поразительно спокойными и необременёнными тяжкими думами относительно своей родины. Настоящие ирландцы, за добрые сотни лет они привыкли менять господ настолько часто, что вовсе перестали обращать на подобные незначительные вещи внимание. Он коротко ухмыльнулся, сбивая пепел, и покачал головой — именно из такого места, как он предполагал, и должна была выйти та, кто деловито, с едва скрываемым волнением осматривала каждый из едва покосившихся домов, нарочно оттягивая встречу с неизбежным.       Он так и не вернулся в Типперэри, предпочтя гниению заживо скучную и однообразную конторскую работу. Отделение на Энфилд-роуд ничуть не изменилось с его последнего визита, разве что народа, бесцельно слоняющегося по лестничным пролётам, стало меньше. К «штабным» — то есть тем, кто не был годен для сколько-нибудь значительной полевой работы — принадлежали он сам, выбивший это право кулаками, несколько партийных секретарей, выполнявших свою работу с глубоким почтением и ревностным молчанием, и Артур. Стоило Северусу впервые за… два, как ему думалось, года занять место за широким письменным столом из тёмного дерева и, закатав рукава рубашки, погрузиться в составление писем-требований, сводных таблиц и смет, как Гриффит вновь вернулся в Дублин, забыв про ставшее совсем слабым сердце и одиночество. Терзавшее его после необходимости «воздержаться», чтобы не приносить стране ещё больше бед, оно в первую очередь было связано с пусть и кратким, но разрывом отношений с президентом республики. Сам Снейп был рад видеть его не меньше, пусть и в первые несколько месяцев погружался в глубокую задумчивость, наблюдая за тем, как первый из его министров — юридически, но в стране ещё продолжал действовать Парламент — тяжко опирается на ставшую суровой необходимостью трость. Порой и он чувствовал себя одеревеневшим дряхлеющим стариком, продолжавшим с натужной силой сжимать в пальцах грифельный карандаш или перьевую ручку. Но подобные наваждения рассеивались, словно дым, и проходили слишком быстро, чтобы заставить его поменять своё решение. Всегда, ровно столько, сколько себя помнил, он сторонился геройского флёра. От рокота станковых орудий и суровости военных лишений его мутило всё сильнее с каждым прожитым годом. Несколько десятилетий назад он упрямо продолжал публиковаться под псевдонимами не только из-за необходимости сокрытия своих во многом сумасбродных действий перед лицом охранительного отделения, но и от нежелания быть узнанным, признанным. Возможно, эта нужда двигала бы всей его сущностью, если бы его жизнь с Лили сложилась так, как некогда он этого страстно желал —похожая на пламя, она не могла блистать лишь в его глазах, требуя большего от каждого его решения. Никогда, ровно столько, сколько он себя помнил, Снейп не чувствовал себя героем, покорно отдавая эту участь закалённому в боях Мику, но текущая его деятельность, желал он этого или нет, приковывала взгляды против воли.       Его возвращение в Дублин, несмотря на немногочисленность публики, знавшей о его перемещениях и дальнейших планах, выдалось громогласным. Насколько ему было известно от Броя, с которым, несмотря на личную неприязнь, которую он так и не смог побороть, ему пришлось вновь сойтись, Тюдор был в абсолютном бешенстве. По началу Северус не поверил в подобный расклад — слишком уж хорошо ему был известен нрав французского майора, прибывшего сюда в начале века из-за распределения «Сердечного Согласия», пока не заметил, что его автомобиль, выделенный всё же с руки бравого полевого командира в связи с необходимостью передвижения «высших лиц государства», преследуют всюду, куда бы в пределах города он ни направился. Газетные передовицы пестрели фотографиями с его публичных выступлений, возобновившихся, несмотря на военное положение, и, если двойной шпион, раз в неделю пропускавший с ним по пинте «Грейстонс» в кабинете, не ошибался, его личность несколько раз за последние месяцы обсуждалась на заседаниях Палаты Общин и совсем не в том ключе, в котором обычно обсуждаются первые лица иных государств.       С первого же дня, вернувшись в город, который был для него оплотом всех продолжающих пламенеть в сердце надежд, Снейп с головой погрузился в дело, которое знал и любил более всего. Усилием воли он из раза в раз доказывал себе, что теневые контакты с официальной Его Величества оппозицией, представленной умеренным социалистом Адамсоном и его куда более скромным, похожим на капризную примадонну, коллегой Макдональдом способны принести куда больше вклада в дело становления независимости. Возможно, Майкл был прав, но ему в действительности пришлось поменять своих господ. В начале марта с политической арены, сокрушительно проиграв выборы, ушёл Вильсон. Об Уоррене Гардинге, его преемнике, Северус знал немного, но той информации, которой он располагал, было достаточно для того, чтобы сохранять переписку с Вашингтоном только по старой памяти — шулер, коррупционер, бабник и республиканец, резко сомкнувший щиты перед нараставшей угрозой кризиса и пожелавший замкнуться на своём полушарии. Снейп, тем не менее, не дрогнул перед лицом столь разительных перемен, твёрдо уверенный, что дело, им заложенное, продолжит постепенно пускать корни. «Ирландская проблема», как окрестили главное чаяние всей его жизни юнионистские газеты, стремительно набирала обороты, заставляя задумываться о ней глубже, чем когда бы то ни было. Виной тому был и упадок в растерявшей всё своё величие метрополии, и, напротив, уверенное становление множества независимых государств, появившихся на карте мира в ноябре 1918 года, и его, Северуса, выступление на площади перед Главным Почтамтом в память о жертвах Пасхи, что привлекло внимание по меньшей мере пяти с половиной тысяч неравнодушных дублинцев, и стремительные, похожие на точечные удары, продвижения бравой армии Свободного государства. Стоило отдать должное Коллинзу, как бы крепко не сжимались от одного звука его имени челюсти, за лето им удалось захватить весь юг, окончательно настроив шахтёров, скотоводов и портовых рабочих против непосильной лондонской кабалы, и сейчас, судя по телеграмме, прочитанной Артуром вслух пару часов назад, несколько вооружённых частей общим числом около пяти сотен человек продвигались в сторону Дублина, нанося противнику значительные потери.       Но ни одно из дел, течение которых он стремился направить, тех дел, что с завидной регулярностью продолжали рассыпаться на глазах, подобно карточному домику, от единственного неверного решения, не стоили и толики главного — после долгих лет погони от собственных демонов, Северус резко поменял направление. Сам, с жалящим хлыстом в руке, загоняющий их, трепетавших от страха и беспомощности, в угол, он пробрался, наконец, в самое сердце сгнившей Империи, стал действительным расхитителем гробницы. Ему были известны имена всех, кто находится в услужении у Тюдора, их распорядок дня, любимое заведение в городе, который они ненавидели, и частота посещений любовниц. Все фигурки в грязновато-зелёной форме с отличительными знаками охранного отделения расположились на его ладони, копошась, словно муравьи, и позволяя рассматривать свои шаги под микроскопом. Их очередная неудача — его очередное становление, закрепление правдивости тех слов, что он говорил с трибуны, чувствуя одобрение толпы. Благодаря данным, собиравшимся в стоящий отдельно ящик с бордовой крышкой, он впервые за все годы мог чувствовать себя вольготно, не оборачиваясь на улицах, и, ощущая за собой слежку, лишь шире ухмыляться. Стопки шифрованной корреспонденции, казалось, поднимали дух Артура и делали из Коллинза героя. Северус не чувствовал себя героем, отнюдь нет, но только не в моменты, когда перечитывал план посещения тех или иных государственных служб Тюдором на недели вперёд, широко ухмыляясь. Пройдя в этой бессмысленной, кровожадной войне на шаг дальше, чем остальные, он мог позволить себе ухмыльнуться.       Ровно по тем же причинам он мог позволить себе покидать Дублин каждые выходные, запирая вторую жизнь на замок. Риск был делом оправданным, но только в умеренных дозах, потому путь, который останется отныне где-то на задворках сознания, приходилось из раза в раз проделывать по железной дороге. Прижимаясь виском к дребезжащему стеклу состава, он устремлял остекленевший усталый взгляд на мелькающие за окном прибрежные городки, отвесные скалы и многочисленные поля, где вольготно себя чувствовал только ветер, ожидая встречи с прекрасным вечером каждой из пятниц. Каждую неделю он проезжал мимо Грейстонса, где всё так же нестерпимо пахло сельдью и морской солью, но ни разу не повернул головы, стоило составу замедлить ход у порочного обиталища. Иногда он, знавший, что от нетерпения, подобный маленькому мальчику, не способен будет держать себя в руках, погружался в поверхностную полудрёму, но неведомая сила из раза в раз заставляла его открывать глаза на полпути к Килкенни. Оттуда, ловя первый попавшийся кэб и переплачивая чудовищную комиссию — хотя, думалось ему, о грабеже в данном случае не может быть и речи — он, поправляя узел галстука и без остановки куря прямо в салоне, добирался до Каппахейден за пару часов, то и дело постукивая по деревянной перегородке и прося водителя, что, слава богам, говорил со схожим на его собственный акцентом, увеличить скорость. По обыкновению, он прибывал к дому уже в глубоких сумерках, ориентируясь на неизменный проблеск горящих керосиновых ламп и звон посуды, чтобы, перейдя порог с чувством глубокого облегчения и твёрдой уверенностью в том, что в ближайшие два дня он будет принадлежать исключительно ей, заключал Гермиону в объятия. Порой, изголодавшийся настолько, что глаза предательски темнели, а руки начинали подрагивать уже на подъезде к их скромному обиталищу, он проделывал последнюю милю пешком, клятвенно обещая себе не срываться… И срывался, позволяя себе вольность, из раза в раз возвращавшую его к жизни — брать её, столь же страстную и измученную, прямо на обеденном столе. В иные дни их встречи были подобны мерному течению жизни старых супругов, знавших друг друга доподлинно больше века — неторопливые прогулки по утопающим в зелени окрестностям, молчаливые вечера у камина, которые один проводил, погружённый в чтение Бодлера или Гюго, другая — за вязанием или оставшимися неразрешёнными домашними хлопотами. Неочевидно, но они перешагнули необходимость в постоянном общении, делясь друг с другом собственными переживаниями и мыслями посредством долгих взглядов и осторожных прикосновений. Ни в ком и ни в чём он не нуждался так страстно, как в её постоянном присутствии, и, как он мог предположить, подобное не стало для неё секретом. В отличие от той женщины, смутного видения далёкого прошлого, его вольная пташка ничего не просила, не требовала взамен, то покорно сдаваясь на милость его нестерпимому желанию, то позволяя ему положить голову на свои колени и уснуть так, дыша глубоко и спокойно. Он знал, что отплатит ей, что рано или поздно девочка, в карих глазах которой он тонул раз за разом, чувствуя, как пробегает по спине озноб, возвысится, заняв присущее ей место мудрой и величественной богини, потому как ему, из раза в раз возвращавшемуся, было без разницы, как именно возвратиться — со щитом или на щите.       Потому в тот день он позволил себе держаться несколько в отдалении, следуя за ней по спутанным улочкам незримой тенью. В воздухе нестерпимо пахло озоном, где-то на горизонте сгущались тучи, предвещая великую бурю, стремясь загнать всех бесцельно бродящих в приют питейных заведений, но они так и не сбились со своего маршрута, откладываемого из раза в раз. Признаться, у Грейнджер смелости было гораздо больше, чем у него самого: погружение в прошлое требовало свою цену, которую она готова была уплатить без остатка. Он же… слишком щепетильно относился к двум сторонам лезвия, по которым продолжал ходить, как неумелый канатоходец. Он не мог показать ей могилу матери — путь в Белфаст, этот оплот пеленальщиков, был ему заказан вплоть до окончания войны, а отношение к отцам у них было слишком разным, чтобы выставлять подобное напоказ. Ни разу, что поразительно, за все эти годы он так и не удосужился рассказать ей всю постыдную правду о собственном детстве, позволив себе сорваться лишь дважды, и всё там, за океаном. Оно и к лучшему, его плечи всё чаще содрогались под грузом грядущей ответственности, чтобы цеплять к себе и тот, что остался в наследство другому полушарию.       Проявлением его смелости стало вслух озвученное предложение посетить вместе двухэтажный побеленный домик, где во дворе рос единственный куст сирени. Теперь, когда солдаты его армии, к которой он не имел никакого отношения, покинули юг, можно было не беспокоиться из-за сомнительных встреч и вероятных засад на главных улицах города. Он знал, что должен был предложить подобное путешествие, обрамлённое болезненной грустью, самостоятельно, и быть с ней на всём его протяжении. Проглотивший собственную скорбь, примирившийся с ней и научившийся жить, Северус видел в ней полную свою противоположность — потерянная, сломленная девочка, что пусть и продолжила жить, несла на себе груз невосполнимой утраты. Он был её частью, что нисколько не било ни по его самолюбию, ни по отношению к ней самой, и сейчас, когда он стоял посреди просёлочной дороги на самом краю деревни, это показалось вдруг абсолютно правильным. Он не хотел разрушать то осознание, что грянуло внезапно, заставив Гермиону замереть, прижав ладонь к закушенным губам, он не хотел прикасаться к ней сейчас, пусть и вид её дрожащих в беззвучных рыданиях плеч заставил всё внутри его тела похолодеть, и только глубоко затянулся, чувствуя, как дым проникает в капилляры. Простоявший почти десять лет без присмотра, дом, однако, не выглядел заброшенным: отсутствие в нём жителей проглядывалось лишь в незакопчёнонм дымоходе, пустых глазницах окон, выставляющих напоказ скромное убранство, да саду, где трава доходила до пояса. Над всем этим буйствующим великолепием, замершем в моменте наивысшего горя, медленно покачивалась от усилившегося ветра сирень, куст, переживший и стремительный побег, и её невыплаканные слёзы, второй его побег, марш солдат бравого полевого командира… Куст, который переживёт его собственный род, и её, вероятно, тоже. Символ скорби, он не цвёл, но мужчина сумел ощутить этот ненавязчивый аромат свежести. Или всё дело в грозе?..       — Северус… — сдавленно произнесла она, опасаясь оборачиваться. Зажав окурок в кулаке, он медленно, давая ей время на то, чтобы выбраться из тягостных мыслей, отбросить покрывало траура, подошёл к ней, мягко, осторожно притягивая к себе за талию. Ощущение его ладоней, очевидно, принесло ей толику покоя — её тело уже не так дрожало, словно закупорив судорогу изнутри. Так в обнимку они простояли вплоть до тех пор, пока небо окончательно не потемнело, а ветер не стал поднимать придорожную пыль, но Северусу не было никакого дела — уткнувшись подбородком в её макушку, изредка оставляя поцелуй в буйных каштановых кудрях, он позволил ей опереться на него. Впервые за всё время их знакомства.       Аккуратно, стараясь не повредить заржавевший металл, он вскрыл замок, чтобы через мгновение вдохнуть аромат затхлости и пыли. То было ничем в сравнении с её блистающими от слёз глазами, румянцем, покрывшим щёки, и сдавленным вздохом, упрятанным, не предназначавшимся для его ушей. Мужчина занял место за тем, что некогда было обеденным столом, и молча рассматривал скудную обстановку. Несмотря на прошедшие год, этот дом дышал ею: оставленные в вазочке на камине засохшие полевые первоцветы, вышивка в запылённой раме, несколько дешёвых акварелей на стенах, изображавших жатву, лоскутное покрывало, казавшееся даже несколько ярким — всё говорило о заботливой женской руке. Также она старалась украсить и то, что отныне именовалось его собственным… домом. К нему она относилась так же, как относилась к отцу, покинувшему её слишком рано для того, чтобы она не считала это своей виной, а потому не позволяла себе оступиться ещё раз. Внезапно, подобная молнии, что показалась за окном, в его разуме промелькнула мысль, заставившая со всей силы сжать кулаки и пропустить грянувший вскоре раскат грома через себя:       «Я бы хотел, чтобы однажды она, сидя перед камином, шила лоскутное одеяло для моего сына». — И столь же внезапно ему стало нестерпимо больно.       — Ты бы понравился ему, — не заметившая столь разительной перемены в мужчине, Гермиона села с противоположной стороны стола, стараясь не смотреть на него. Что-то, родившееся в этом оставленном всеми сельском пейзаже, должно было остаться только внутри каждого из них. — Папе.       — Он — из Коннахта. На людей, подобных ему, не влияет размеренная жизнь на юге, потому я бы показался ему жутким снобом и эгоистом, недостойным внимания единственной дочери.       — В этом ты прав, — на её губах мелькнула тень улыбки, — но только в первые несколько лет. Вы бы сошлись с ним на необходимости тщательно следить за цифрами и любви к чтению.       «И к тебе».       — Я… не знаю, что чувствую, Северус. Это так пугает. Мне кажется, что кусочек моей жизни, моей души так и останется навсегда в этом доме без возможности вырваться. Последние несколько лет я возвращаюсь сюда в мыслях всё реже и реже, но нужда посетить это место, наоборот, всё усиливалась. Казалось, что мешало мне в один из дней не открывать паб, сесть на ближайший поезд и решить всё с собственным прошлым? Но во мне словно боролись две неведомые прежде силы: одна призывала бросить всё, пропасть здесь на несколько недель, месяцев, быть может, и лет, а другая… предостерегала. Шептала, что я не смогу перенести всё это с должным спокойствием, что моих сил не хватит, и это сломает меня, как сломало тогда.       Снейп сжал её ладонь и удивился, насколько же она была холодна. Бедная маленькая пташка, столь сильная, что никогда не осознает это сама.       — Ты никогда не решишь всё с собственным прошлым. Можно сотни и тысячи раз представлять себе встречу с ним, но каждый раз что-то неизбежно ломается. Остаёшься только ты сам, один на один с тем, что пугало и приносило боль. Но иногда эта боль становится облегчением, целительным бальзамом, позволяя двигаться дальше. Год за годом груз становится легче, с ним можно смириться, его можно принять, но окончательно уничтожить — никогда. Такова цена, которую платит всё человечество. За долгими месяцами приходит она, одна-единственная бессонная ночь, ночь, в которую так сильно хочется сбежать от самого себя, чтобы не видеть, не чувствовать, не существовать… Но она лишь одна. И человеческая натура такова, что одной подобной ночи не под силу сломать никого. Я часто, — он сипло выдохнул, — думаю о ней. Боль от её потери, потери, которую я мог остановить единственной фразой, если бы сильно того захотел, стала мыслями. Я думаю о её улыбке и запахе вербены, исходящем от её волос, от той музыки, что она играла мне. Я терялся в ослепительном счастье, и именно оно сопровождает меня до сих пор.       Нежное осторожное касание губ, он почувствовал солёный привкус её слёз. Не спугнуть, предлагая ей, такой маленькой, словно сжавшейся, встать из-за стола, привлекая к себе в объятия, только лишь мягко отвести непослушную прядку за ушко, улыбнувшись, приободрить. Слишком многое, он вновь сказал ей, слишком многое. Но было ли теперь ему до этого хоть какое-то дело?       — Не уверен, — протянул Снейп, стараясь скрыть стоящие в глазах тени далёкого прошлого — «Я всегда буду любить тебя больше всего на свете, Сев», — что твой отец с симпатией бы относился к республиканскому движению и в особенности к тем, кто его представляет, но он бы точно гордился тобой.       Гроза за окном усиливалась. Резкий порыв ветра настежь распахнул оконные ставни, впуская в её дом, где он должен был смиренно нести бремя покорного стража, аромат полевых цветов и редкой летней свежести. Её кудри, сегодня свободные от плена едва заметных новомодных шпилек и ставшего уже несколько привычным карандаша, тоже поддались нежданному гостю, скрывая от него девичье лицо. И всё же он успел заметить, как улыбка её становится смелее, адресованная уже не тяжким думам прошлого, но ему, человеку из плоти и крови. Они замерли, недвижимые, желая переждать грозу: он — сжимая покорное тело в своих объятиях, спрятав лицо в изгибе девичьей шеи, разомлевший и задремавший, она — сидя на его коленях, изредка позволяя себе касаться тёмных прядей его волос. Только в тот миг, погрузившаяся в собственные размышления и изредка бросавшая взгляд на ставшие появляться в небе просветы, она заметила, что часть из них посеребрила седина.       Домой — Северус до сих пор с трудом говорил так даже в собственных мыслях — они вернулись тем же днём. У него не хватило ни сил, ни внутренней смелости для того, чтобы покинуть её, несмотря на воскресный день, и оставить пережидать ту единственную ночь в одиночестве. Он не сомневался в преданности и мудрости рыжего комка шерсти, встретившего их на пороге с призывно поднятым хвостом и видом самодовольного хозяина, потому, сославшись на необходимость купить у лавочника несколько унций индийского табака, по неизвестной причине до сих пор не обложенного акцизом, выехал в сторону почтового отделения. И Брой, и, как он смел ожидать, Артур, способны будут провести без него двадцать четыре часа и при случае сдюжить с показавшимся на подступах к Дублину Коллинзу самостоятельно.       Ему пришлось пережить ещё одну встречу с прошлым в тот день, правда, не столь болезненную, отдающую скорее мягким теплом в груди: распивавший с ней малиновое ситро на станции, Северус отдал девчонке половину своей булки с яблочным джемом. Её широкая улыбка и тихий блаженный полустон — бедняжка сама не осознавала, насколько сильно проголодалась — напомнили ему о белоснежном паруснике, за которым они с Миком наблюдали, сидя на трубах, и о грозных выкриках докеров. Потому по приезде, махнув рукой на предложение поужинать, он расположился на диване, закинув ноги на подлокотник, и медленно прикурил.       — И где же Ваши манеры, дорогой мистер Снейп? — ему пришлось хмыкнуть, а затем и потесниться, согнав надоедливого стража к дивану. Поразительно, но при всей явной антипатии за прошедшие месяцы рыжик проникся к нему доверием.       — Я бы предложил тебе спросить об этом у Коллинза, но он бы не сказал ничего нового — у меня их отродясь не было. Я вовсе не из тех, кто проводил своё детство на званых ужинах в каком-нибудь особняке неподалёку от парка святого Стефана, потому не утруждаю себя ни постеленной на коленях салфеткой, ни необходимостью есть с помощью десятка столовых приборов разной величины.       — Однако в том, что касается внимания к противоположному полу, ты весьма… щепетилен. — Он знал, что за игривыми интонациями и прикосновениями, скрывающими большее, прячется нужда в излечении, потому мягко, не принимая возражений, отвёл её ладонь. Близость бывает целительна, но не должна замещать. Ту боль, которая тонкой иглой продолжает покалывать её сердце, он принять не мог. Это было эгоистичным, но единственно правильным выходом — продолжать оставаться стражем и лишь изредка, по её невысказанной просьбе, нарушать тишину. — Спасибо тебе, милый.       — За что же? — из раза в раз отзывавшийся на столь чувственное обращение едва заметным поворотом головы, он попадал в плен. Слабость столь очевидная, но сколь пленительная…       — Я бы не справилась. Всё это в действительности слишком сложно и запутанно, чтобы я смогла решиться на столь рискованное для себя путешествие в одиночку. С тобой я чувствую себя иначе — ты привнёс в мою жизнь покой.       Снейп едва удержался, чтобы не рассмеяться. Оксюморон, звучавший столь же пленительно, но бывший откровенной ложью. Он ненавидел ложь, но не имел права злиться на неё, слышавшую каждый гулкий удар его сердца, ставшую тенью в мерцающем свете камина. Покой… Слово, бывшее дня него единственной неизвестной в жизненном уравнении. Он не чувствовал покоя в родном доме, разве что только в те редкие дни, когда отец, завсегдатай всех близлежащих кабаков, уходил в запой, позволяя ему слушать сладостные переливы Дворжака и Шопена. Тогда, сидя на подлокотнике старого потёртого кресла, он болтал в воздухе ногами, отчаянно стараясь попасть в такт, и без конца улыбался своему отражению на отполированной боковине рояля. Мама, пусть и не была так молода, как он желал бы, продолжала приносить за собой тёплый свет, она была самой красотой и самой чистой, самой искренней его любовью, выраженной в бесчисленных поцелуях и необходимости спрятаться от всего окружающего мира, уткнувшись лицом в пояс её тёмного бархатного платья. Когда она улыбалась, ласково трепля его по тёмной макушке, от уголков её глаз разбегались крохотные морщинки, словно подкрепляя свидетельство о том, что его любовь была взаимной. Из года в год подобные мгновения возникали в его жизни всё реже, пока вовсе не спрятались в самых тёмных закоулках памяти. Аромат вербены вытеснил привкус кислой капусты и уксуса, а Шопена — грубая речь и треск ломающегося носа. Затем покой, за который он столь страстно желал уцепиться, был уничтожен собственническими прикосновениями и властной ухмылкой Смита. Лили Эванс, девочка, которую весь Бомонт знал, как принадлежащую исключительно ему, сделала выбор в пользу красоты и смелости — тех качеств, которыми он не располагал. Тяжелее всего было во время стажировки, когда он впервые за всю свою жизнь был вынужден покинуть город, где хотя бы отчасти мог чувствовать себя своим. Рядом не было крепкого плеча Мика, на которое можно опереться в случае любой невзгоды, не было Мэри, неизменно встречающей его накрытым столом и участливыми разговорами о содержании его нового методического пособия, отправленного в издательство, не было — даже издалека — самой Лили. Даже после их расставания, отдававшегося в затылке взаимными оскорблениями, потому как никогда не умел выяснять отношения, он не прекратил ходить на танцплощадку, наблюдая за её счастьем украдкой, так, словно он всё ещё мог на него претендовать. И ведь если подумать, то действительно мог… Но даже тогда, проклиная сбежавшего Коллинза, скрывшегося за столь удобной, но столь же уязвимой фразой про необходимость дать им возможность поговорить. Потрошить прошлое в момент, когда он, стоя на их маленькой убогой кухне, с силой оттягивал рыжие пряди на затылке и ощущал прикосновение к задней стенке горла, казалось чем-то лишним. Это «лишнее» заставило его проглотить язык уже позднее, наблюдая, как она, столь же призрачное видение, как и все прошлые, в последний раз кружится перед ним в своём необычайном белом сарафане под навязчивую скрипичную мелодию. Разве ощущал он покой, окончательно отпустив её, отправив на другой конец света со смирением, в момент, когда душу вновь покрыл пепел обиды? Тщетно пытавшийся нащупать вечно ускользавшую из пальцев нить, дважды он посещал Грейстонс. Дважды оказывался в её постели, отчётливо зная, что сознание видит её не как оплот всех надежд, похороненных и с его, и её вынужденной и болезненной ссылкой, а как ту, у которой он может купить любовь, если только пожелает. Северус бы прожил с висящим над головой «иксом» всю свою жизнь, если бы, страдавший от оголённой на сердце раны, не увидел девчонку в красном платье. Не обратил бы внимание на плавные, совершенные изгибы её шеи, которых имел счастье касаться — варварскими ли укусами, оставляя в извечное напоминание о себе багровые кровоподтёки, или самыми кончиками пальцев, прослеживая едва заметную под нежной кожей синюю венку. Если бы не встретил её, страдавший от чудовищного похмелья, на пороге тогда ещё своей квартиры, если бы не назвал её впервые так многообещающе, так покорно и так страстно. Девочка… Его девочка, заместившая собой всё, ставшая константой, именно она была оплотом покоя, благодаря которому держался на плаву заведомо обречённый на потопление плот их совместного бытия. И вот сейчас, уперевшись щекой в его грудь и раздражённо вздохнув, она говорила такие невозможные, такие… невероятные вещи.       — Ты ничего не говоришь мне о войне, потому что дело действительно плохо или по другой причине?       — Не хочу. Я попросту не хочу, — пробурчал он, крепче сжимая её в кольце своих рук. — Целую неделю я провожу в этом клоповнике, что пухнет день за днём, и это лишает меня всяческих сил, — он ненавидел ложь, но безбожно лгал сам. Впервые за долгие годы, проведённые в Ирландии после возвращения, он был твёрдо уверен в том, что делает всё правильно. Что каждый его шаг, идущий наперекор приказам полевого командира, сосредоточившего в своих руках всю полноту военной и, правда, лишь отчасти гражданской власти, был подкреплён. Что все дела, которые он совершал в предрассветных сумерках, покидая одно головное управление за другим с толстыми папками в руках, были сделаны для общего блага. Оттого он и не мог быть уверен, что должен приносить за порог этого дома груз собственных забот, вновь вовлекать её в дело, от которого сознательно и методично отводил на протяжении года. — Я расскажу тебе обо всём, что тебя интересует, обещаю, но только когда буду окончательно уверен в том, что моё древо вновь стало плодоносным.       — Я уверена, Майкл будет недоволен. Посуди сам, своими таинственными делами, в которые не посвящён никто, ты отнимаешь у него лавры победителя. Гарри говорил мне, что…       — Ты переписываешься с ним? — странно, но он не почувствовал ревности. Молодой человек, оставленный вопреки собственным желаниям где-то посреди вересковых пустошей, стал для неё слишком близким, чтобы насильственно отбирать. Нужды в этом не было — обида, промелькнувшая в глубинах карих глаз, сказала ему всё необходимое.       — Да, — Гермиона нахмурилась. — Но это не столь важно, он знает немногим больше меня. Я бы могла сказать, что меня это нервирует — сам факт того, что тебе не на кого опереться, если что-то произойдёт, кажется мне неправильным, но не буду. Ты знаешь лучше, и я, и он, мы все тебе доверяем. Господь, когда ты только вернулся с этого чёртового полевого посвящения, придуманного Коллинзом, я думала, что вновь тебя потеряла… Каким отрешённым ты был! Словно вновь прошёл все круги своего мысленного Ада в одиночку. Пожалуйста, Северус. — Ночь вступила в свои права. Все метания молодой души, все непролитые слёзы, вся нерастраченная забота и нежность причитались ему, ни словом, ни жестом не давшему понять, насколько его это взволновало. — Обещай мне, что никогда более не позволишь себе погружение на эту глубину. Не позволяй себя погубить.       — Девочка, ты совсем истерзалась, — не принимая возражений, выраженных в попытке сильнее вцепиться в своё тело, он медленно поднялся, разминая успевшую затечь шею, и поднял её на руки. Невесомая, она сама не стремилась вырваться из пробравшегося в разум столь неожиданно кошмара, холодившего кровь, потому, едва сдерживающая рыдания, со всей силы сжимала смятую льняную рубаху на его груди. Каждая ступень на пути к их общей спальне являла собой пересечение очередного круга того же Ада, но на этот раз он научился плотно запирать за собой двери. Не заботясь ни о чём, кроме того, чтобы позволить ей, несмотря на царившую в комнате духоту, плотнее укутаться в пуховое одеяло, он открыл дверь несильным пинком. Она позволила раздеть себя с какой-то неизвестной доселе отрешённостью, абсолютно не заботясь о том, что её невесомая блузка оказалась отброшена на пол вместе с юбкой. Расстёгивая ремешки аккуратных тёмных туфель, столь им любимых, что он сам бы не рискнул признаться в такой слабости, Северус оставил мягкие поцелуи на изящных щиколотках и, коленопреклонённый, поднял, наконец, взгляд на её лицо. Блиставшие в лунном свете дорожки на её щеках заставили его тяжело сглотнуть. — Я не могу обещать тебе того, в чём до конца своих дней не буду уверен сам. Но ради тебя, клянусь, буду всеми силами пытаться сделать это.       И было совсем неважно, что завтра он покинет её первым же поездом, чтобы вечером встретиться с похожим на лиса мужчиной, слугой двух господ, таким же, каким он, вероятно, был сам. Было неважно, что он услышит от Артура в утренней телеграмме, каковы будут жертвы, наступит ли для него лично это «завтра» и сколько ещё раз на собрании кабинета министров на Даунинг-стрит будут препарировать его имя. Неважно, сколько людей на улицах будут встречать овациями проезжающий мимо «Форд» с избранным народом президентом, и будет ли среди них та, кто растворилась в пене аргентинских побережий. Всё это казалось столь незначительным, столь далёким, когда она смотрела на него сверху вниз, обводя контур искривлённой переносицы самым кончиком пальца. Ночь непременно закончится, и он обязательно проследит за тем, чтобы на небе, которое звёздным полотном укрывало тайну их неозвученной связи, стали заниматься первые проблески рассвета.

***

      — Благодарю, что согласились на встречу. В последние несколько месяцев каждая из них даётся мне с невероятным трудом…       — Боюсь, не в моей компетенции решать вопрос с возможным финансированием. Вам стоит дождаться, пока генерал Коллинз, — губы исказились в усмешке, — не вступит в Дублин под бой барабанов и фанфары.       — Увольте, мистер Снейп! — Брой неприятно хохотнул, и от столь мерзкого звука, давящего на барабанные перепонки в относительной тишине занятого ими обеденного кабинета, пробежал озноб. — Я лишь хотел сказать, что ещё больше ценю каждую из встреч с Вами.       — Личина двойного агента не позволяет мне поверить в искренность подобной фразы. Я не буду утруждать себя предположениями о том, насколько сильно увеличилось по объёму моё личное дело в головном управлении. И дело не столько в Вас, просто авантюра, в которую мы погружены с головой, не позволяет нам руководствоваться доверительными отношениями.       — Есть ли в Вашем окружении, мистер Снейп, хоть один человек, которому Вы доверяете? Как мне кажется, этот вопрос для политического деятеля…       — Я не политик, мистер Брой.       — …Масштаба, подобного Вашему, останется без ответа. Доверие — вещь эфемерная, потому как его невозможно полноценно заслужить. Я могу быть безраздельно предан подпольному движению — как я говорил ранее, мистер Коллинз умеет убеждать, если это потребуется — но навсегда буду связан с департаментом политической разведки при Имперском военном кабинете. Мне известно, что последние два месяца Вы медленно, но верно наводите мосты с теми, кого в моём государстве принято называть оголтелыми социалистами. Это выверенный шаг, который, несомненно, принесёт плоды, но в глазах тех, с кем Вы состоите в переписке, Вы являетесь не только рычагом, с помощью которого можно будет при случае дестабилизировать нынешнее правительство, не только союзником, чётко вписывающимся в формулу «враг моего врага — мой друг», но и человеком, который всю свою жизнь последовательно выступал против социалистического движения и тех ценностей, которые оно продвигает.       — Я бы не назвал их социалистами. Желание национализировать шахты, судоходство и ввести прогрессивную шкалу налогообложения не означает, что они будут последовательны, когда придут к власти. Они придут, в этом я даже не сомневаюсь, — Северус в нервном напряжении щёлкнул креплением зажигалки, но не закурил — затхлый воздух в кабинете «Грейстонс», затуманивал разум и притуплял чувства не хуже никотина, — потому как старик Ллойд Джордж не способен будет справиться с той грудой проблем, которые внезапно на него навалились. Он поверил в себя — это проблема слишком многих, как Вы выразились, политиков. Позиционирование себя джентльменом, мудрым старцем, руководящим политикой не только своего, но и половиной континентальных государств, вынуждает его слишком часто… идти на компромиссы. Для того чтобы не потерять статус, заработанный в кабальных кредитных процентах и смертях тысяч людей. Я уверен, что в течение года, быть может, полутора, то уродливое детище, которое сейчас управляет империей, сожрёт его и выплюнет за ненадобностью. Общаться с оппозицией удобно. И пока это удобно обеим сторонам, я полагаю, мне стоит продолжать. У Вас иное мнение, мистер Брой?       — А что произойдёт, когда это перестанет быть удобным? Для любой, как Вы выразились, авантюры нужна твёрдая почва под ногами.       — Мы проходили через это тысячу раз, пройдём и ещё один, — он глубоко вздохнул, делая глоток содовой. Заднюю стенку горла стало неприятно покалывать. — И если возвращаться к вопросу о доверии, то сейчас мы находимся в таком положении, когда доверять нельзя никому. Я не знаю точное местоположение Коллинза ровно по той же причине, по которой он не знает моё, и совсем не потому, что сейчас, как несколько лет назад, есть риск получить от Вас список адресов обладателей каждого из министерских портфелей. Я пытаюсь окружить нас связями извне, Стивен, исключительно из-за того, что в ином случае мы можем начать гнить изнутри. До тех пор, пока на острове трещат пулемёты и разрываются бомбы, нужно полагаться самим на себя.       — У Вас есть предположения, когда это может закончиться? Последняя встреча с мистером Коллинзом дала мне понять, что он уверен в себе. Чрезмерно уверен, я бы сказал.       — Вы правы, каждая из наших встреч отныне даётся с невероятным трудом, но потому, что впервые за долгие месяцы Вы сами задаёте вопросы. Я понимаю Ваш интерес, но в данном случае я полностью уверен, что знаю даже меньше Вашего. Мы не общались лично довольно давно, около трёх месяцев, если быть точным. Последнее сообщение я получил от мистера Поттера, а чуть позже — из новостных сводок. Оно касалось продвижения его частей к столице. Решение, к которому мы с ним пришли, заключалось в том, что каждый из нас должен заниматься работой, к которой наиболее приспособлен. — Потому как в ином случае, Северус, Вы бы выпотрошили друг друга. — Я не претендую на геройские лавры, потому с готовностью уступаю ему столь почётную миссию. Я не буду опечален, если лет через десять в пабах будут распевать песни, превозносящие его подвиги — то, что он делает на поле боя, действительно похоже на чудо, но лишь потому, что мне доподлинно известно о том, что у британской стороны начался снарядный голод, а большая часть войск переброшена в Индию. Они не угомонятся, пока не разорвут все страны, что когда-то были преподнесены им, на части. Всё во имя Империи.       — Мне необходимо было понять Ваш настрой, мистер Снейп, — на мгновение Брой показался смущённым, — только и всего. Профессиональный интерес, который может многое показать, руководит всей моей деятельностью. Я попросил Вас о встрече как раз из-за вопроса, что был мной задан. Не умаляя тех успехов, которых Вам удалось добиться за прошедшие месяцы, я располагаю чуть более широким кругом достоверных источников, часть из которых заседает не только в Дублинском замке, но и в Палате Общин. Судя по настроениям, там царящим… мы можем предполагать, что стоит мистеру Коллинзу ввести войска в столицу, кабинет будет запрашивать перемирия. При грамотном составлении его положений через несколько недель можно будет говорить и о мирном договоре… если такой и возможен в случае непризнанного одного из сторон государства.       — Дело обстоит только в том, что у них нет ресурсов для того, чтобы обороняться, или в чём-то…       — У них нет сил для того, чтобы обороняться. Любая из империй, как хорошо нам показал опыт предыдущего десятилетия — не более, чем колосс на глиняных ногах. Когда территории простираются от Тихого до Атлантического океанов, очень трудно позволить себе переключить всё внимание лишь на одну из язв на теле. Такой мне мыслится эта ситуация, однако суть её, рискну предположить, в несколько ином. Ни Парнелл, за чтение и хранение работ которого можно оказаться за решёткой, ни один из его предшественников, включая кельтских вождей, не обладал даром убеждения. Кроме того, эта война… Она изначально должна была стать знаковым событием: её масштаб, не скрытая от посторонних глаз мощь, множественные жертвы среди гражданских… Вы выбрали хороший момент, чтобы атаковать — когда человеческие эмоции обострены до предела, очень трудно вернуть их в необходимое власти русло. Они испугались, что, если не отпустят Ирландию из-под своего крыла сейчас, в течение следующих нескольких лет мистер Коллинз окажется на подступах к другой столице. Этого бы никогда не произошло, разумеется, но зачем заглядывать в раскрытую пасть тигра?       Северус хранил молчание, продолжая бездумно поигрывать зажигалкой. Его место на политической арене — или её гнусной копии, он не мог сказать точно — было бы заказано, если бы он не предполагал подобного варианта развития событий. Все те сводки, которые он получал еженедельно, паника, рассеивающаяся по улицам, прилегающим к Замку, усиленные патрули по рабочим кварталам и появившиеся на набережной Лиффи снайперы говорили ему о том, что и Тюдор, и многие из тех, кто ходит под его управлением, собственными руками затягивают петлю на шее всё туже и туже. Сейчас, сидя в предательски малом пространстве закрытого кабинета, он ощутил, как вниз по спине раз за разом пробегает холодок: он не мог поверить в то, что кровопролитие, стоившее ему потери не только личного состава армии Ирландского Свободного государства, но и веры в лучшего друга, человека, которого он знал всю свою треклятую жизнь, способно закончиться так быстро. Стоя на балконе квартиры на Лафайет-авеню, не слыша тихого и размеренного дыхания единственной из своих спутниц за стуком крови в ушах и сиренах проезжающих полицейских патрулей, он морально пытался приготовиться к тому, что бойня, вырвавшая его с корнем из рукотворного Рая, продлится несколько лет. Любые вооружённые столкновения подобного характера, о которых он читал, будучи ещё неоперённым юношей, неизбежно становились шахматной партией: ход вперёд, неизбежная потеря перед лицом превосходящей опасности, два шага назад; любая повстанческая инициатива представляла собой многолетнее подтачивание врага изнутри, жизнь в подполье, лишения и постоянную боль. Он медленно размял шею, пытаясь привести скачущие галопом мысли в порядок, пока осознание, столь простое и одновременно столь же важное, не вызвало ноющей боли где-то рядом с сердцем — сам он, Северус Снейп, избранный народом президент Ирландского Свободного государства, сидящий сейчас с агентом Имперской разведки, словно со старым знакомым, потратил на подобное больше двадцати лет своей жизни. В его жизни было всё вышеперечисленное и, горько, обозлённо усмехнувшись, он всё же закурил. Тлеющий в папиросе табак напоминал ему обо всех поступках и решениях, и, стоит только докурить до фильтра, так, чтобы стало жечь кончики пальцев, как он достигнет призрачного мира — как на полях извечных сражений, так и в собственной душе.       — Перемирия требует как и консервативное большинство в Палате, так и официальная Его Величества оппозиция в лице хорошо знакомых Вам господина Адамсона и господина Макдональда. Даже если Тюдор не захочет прекращать огонь, его вынудят это сделать. Всё, что требуется от Вас, мистер Снейп — внимательно следить за изменением внутриполитического климата в стране и за ситуацией на ирландском фронте. В тот момент, когда мистер Коллинз покажется у истоков Лиффи, в кармане Вашего пиджака уже должны будут лежать условия. Я не сомневаюсь, что Вы будете настойчивы, но не давайте возможности менять даже формулировку каждого из пунктов. Стратегический перевес на Вашей стороне…       — Нам всем нужен мир, — последнее слово вырвалось у него непроизвольно, полушёпотом, как любая из самых сокровенных мечт. — Меня не прельщает жизнь в условиях замороженного конфликта, когда каждой из сторон достаточно будет сказать лишнее слово, чтобы бойня началась вновь. Помяните моё слово, Брой, тогда она будет куда более жестокой. Я не уверен, что способен буду взять на себя подобного рода ответственность, а отправляться на встречу с британской делегацией полным составом кабинета министров кажется мне абсолютно невозможным.       — Более того, подобной ситуации допускать нельзя. Им прекрасно известен каждый ход той дипломатии, которую Вы ведёте, каждая сторона, которую Вы считаете выигрышной. Поймите меня правильно, я ни в коем разе не считаю, что Вас возможно подкупить — в конце концов, заверения о долгой и спокойной жизни не выглядят тем, за что Вы готовы поставить под сомнения собственные идеалы… Потому переговорщик в Лондоне, где, как я уверен, они и будут требовать заключения мирного договора, должен быть иным. Роль главы государства — разрешить ситуацию здесь и сейчас, на месте, роль его полномочных представителей — окончательно завершить её с максимальной для себя выгодой. Я советую Вам определиться с возможной кандидатурой как можно скорее, потому как подходящий момент может наступить тогда, когда его никто не будет ждать. И, возвращаясь к вопросу о доверии… Пусть его личность останется в тайне до последнего момента.       — Вы обладаете сведениями, о которых мне неизвестно, Стивен?       — Тот информатор, о котором мы говорили накануне Вашего ареста, продолжает свою деятельность и с завидной регулярностью информирует Дублинский замок о каждом действии Вашего кабинета министров. Мне известен только позывной, который, я уверен, встречался и Вам — «Иволга». К большему количеству информации у меня нет доступа. Разговоры, оставленные в пределах четырёх стен — то немногое, чем Вы можете постараться минимизировать возможную ошибку. Не мне Вам говорить о её цене, Северус.       — Я не понимаю нужды в столь рискованных действиях. Если те выводы, к которым мы сегодня с Вами пришли, являются правдой, им нет необходимости тратить ресурсы на продолжение подрывной работы в стане врага, который оказался им не по зубам. К тому же британский охранительный корпус действует гораздо топорнее, предпочитая многолетней слежке и выжиданию аресты любого подозреваемого. Презумпция невиновности в этом государстве отсутствует как факт, заменяемая тюремным заключением или расстрелом по законам военного времени.       Глубоко затянувшись, Северус позволил дыму плавно осесть в лёгких, наполняя каждый капилляр. Он знал, что сейчас пытается отринуть от себя очевидное, потому как не желал признаваться в совершённой ошибке. Всю сознательную жизнь старавшийся вести отшельнический образ жизни, не размениваясь ни на эмоции, ни на привязанность — единственное исключение оказалось слишком пленительным, чтобы от него отказываться — он поверил в искренность и святость своей идеи, а значит, и в искренность и святость каждого, кому позволил к ней приблизиться. Человек, скрывавшийся за смехотворным прозвищем, подходящим более для страниц бульварного романчика, был в его ближайшем окружении. Неоперившийся юнец, сидящий на задних скамьях во время собраний и направившийся искать приключения в вересковых пустошах по первому же зову, вряд ли мог привлечь внимание высокопоставленных лондонских чинуш. Из раза в раз он возвращался в мыслях к поразительно успешному, не встречающему практически никакого сопротивления, походу Майкла — что, если за право именоваться освободителем, он продал всех и каждого?.. Нет. Как бы ни тлела в груди ненависть, он знал Коллинза лучше себя самого, знал, что молодого человека, ослеплённого республиканскими идеями ещё в начале века, положившего на алтарь во имя свободы жизнь, купить невозможно. В ином случае он, Снейп, мог бы застрелиться в тот же вечер, как спадёт покров страшной тайны — весь смысл его существования, двадцатилетней борьбы, одиночества, извечной боли с самого начала не стоил и гроша. Но кто?       — Если врага не получилось обыграть на его поле, можно с лёгкостью сделать это на своём — ответил Брой, невозмутимо поведя плечами. — Например, навязывая выгодные себе условия мирного договора: Ирландия входит в состав Британской империи на правах автономии, имеет собственную валюту, судебную власть, Парламент, но внешняя политика и торговля остаются в руках Даунинг-стрит. О положении Ольстера при подобном сценарии говорить не приходится — местные протестанты со времён Вильгельма Оранского говорят о необходимости воссоединения с духовной родиной. Как бы ни была сильна на Севере агитация «Шинн-Фейн», и как бы благородно ни действовал мистер Поттер, национально окрашенные устремления хороши лишь до того момента, пока выгодны. В случае, если будет введено главенство англиканской церкви, вас, без сомнения, ждёт существенная территориальная потеря и приток беженцев, и лишь Богу известно, насколько сильно они будут обозлены. В первую очередь на вас самих. Я понимаю, — мужчина поднял ладонь, не позволяя Снейпу вмешаться, — что война, подобная этой, ведётся за свободу… Но и свобода может быть разной. Вы явно не намерены сохранять добрососедские отношения с Великобританией в случае, если получите независимость, но это то единственное, что имеет значение. Последние пятьдесят с лишним лет главным внешнеполитическим принципом моей страны было недопущение усиления любой из континентальных держав для сохранения необходимого баланса сил, то есть очевидной британской гегемонии. Подумайте, Северус, возможно ли сохранить её в случае, если на расстоянии нескольких часов корабельного хода существует земля, которая может направить ружья в сторону Лондона? Я так не думаю. Наличие в стане врага информатора позволит развернуть курс всего республиканского правительства в считаные минуты. Не стоит недооценивать полноту и силу их агитации, а также потенциальное вознаграждение. Многие из тех, кто вступили в партию после зверской реакции 1916 года, готовы сейчас согласиться на шаткий, но мир, с надеждой в скором будущем стать в действительности независимыми. Время, проведённое в составе империи на условиях, описанных выше, даст возможность манёвра… Потому можно рисковать. И их стороне, и вашей.       — Я не уверен, мистер Брой, что слова, сказанные Вами, способны принести мне хоть толику спокойствия, — мрачно пробормотал Северус, с силой затушив окурок в пепельнице. Сгоревший фильтр прижёг концы мозолистых пальцев. — И не буду лукавить, если скажу, что перспектива, подобная той, что Вы описали, ни в коем разе меня не удовлетворяет. Я не собирался ехать в Лондон, слишком велика вероятность оттуда никогда не вернуться, особенно после того, как во время войны нас уличали в связях с Германским рейхом… Но и отправлять делегатов кажется мне делом слишком рискованным. Единственный, как мне казалось, человек, пригодный для подобной роли — мистер Гриффит, но состояние его физического здоровья становится хуже от месяца к месяцу. Вы задали мне непростую задачку, — его раздражало, что Брой, этот явный человек Коллинза с глазами лиса, смотрит на него со снисхождением, — но, очевидно, у меня нет другого выбора. И, очевидно, назначение на должность переговорщика входит в мою сферу обязанностей. Я не буду сообщать Вам о своём решении — оно останется в рамках моего кабинета министров вплоть до того момента, пока об этом не напишут лондонские газеты. Вашу деятельность в рамках связей с правительством можно приостановить, но если у Вас появится информация, касающаяся личности Искариота, прошу сообщать о ней немедленно.       — И в который раз встречу завершаете Вы, а не я, — хлопнув себя по карманам для верности, Брой кривовато ухмыльнулся и выудил из нагрудного кармана купюру в десять фунтов. — Мне неприятно осознавать, что должного доверия между нами так и не установилось, но я должен считаться с Вашим положением. Я полагаю, сообщать содержание сегодняшней беседы мистеру Коллинзу будет лишним? — встретившись с помрачневшим взглядом мужчины, продолжавшего в забвении покручивать зажигалку, он поспешил ретироваться. — Глупая ремарка. Ваши слова о зонах ответственности сказали мне больше, чем необходимо. Доброго вечера, Северус.       И всё же бремя сильнейшего — пусть и не мира сего — утруждало. Дождавшись, пока дверь кабинета закроется с тихим щелчком, а из узкого коридора раздастся отзвук мягкой поступи, Снейп прижался затылком к покрытой деревянными панелями стене и чуть оттянул галстук, впервые за вечер позволив себе вдохнуть полной грудью. До целительной встречи оставалось ещё три дня. Предстояло вновь облачаться в шкуру пастыря, проповедующего исцеление и полную благ жизнь для каждой души, населяющей остров, становиться тенью, скрываясь в мрачных переулках, соседствующих со штабами охранительного управления, с разбухшим от количества информации новым делом. Расхититель гробницы, сохраняющий невозмутимость и отстранённость на лице ровно до того момента, пока не выходил на перрон станции Килкенни и не ловил первый же попавшийся кэб, он страстно желал сейчас лишь одного: отогнать непрошеные мысли прочь, запечатать их за каменной кладкой, затеряться в чём-то ином, том единственном, что приносило ему удовольствие. Ему предстояло продержаться каких-то три чёртовых дня, но горло предательски пересыхало, а образы смешивались на задворках сознания. И всё же способ расставить всё насущное по полочкам существовал. Кивнув услужливо заглянувшему официанту, он попросил бутылку «Плимута», свернул папиросу и, прикурив от стоящей керосинки, погрузился в размышления.       Первым образом, проступившим в интерьерах «Грейстонса» особенно явственно, была Лили. Ощутив, как вниз по пищеводу скользит неразбавленный джин, Северус ощутил прилив внутренней силы, отметавший всех призраков прошлого. Сейчас, в одиночестве, мелькающая среди сигаретного дыма, она была для него шлюхой, без зазрения совести пропускавшей через свою постель весь дублинский гарнизон, и обиженной оставленной любовницей с дряблым телом и замершим потерянным взглядом. Кто знает, быть может, именно в этот вечер, в этот самый момент в её постели, мокрый от пота и с задорной улыбкой проводит время сам Тюдор? С первой их встречи его осведомлённость в каждом её шаге и действии была поразительной. Тогда ещё майор, он первым нарушил один из постулатов неписаного джентльменского соглашения — никогда не привлекать к личной неприязни женщину, а потому мог использовать его в собственных интересах. Роль потенциального осведомителя подходит Лили многим лучше, чем роль его возможной супруги, канувшей в лету, и единственной женщины, которая имела над ним власть. Отчего-то Северус не сомневался, что, прочти она в «Индепендент» некролог о его кончине, физической ли, политической, её единственной реакцией будет полная горечи ухмылка — она потратила на ничтожество, подобное ему, половину собственной жизни. Некогда его внимание было, разумеется, приятным, и он хорошо помнил вкус её возбуждения на своих губах, но нити, скреплённые на её запястьях, с пронзительным треском оборвались. Более она не могла помыкать им, как своей маленькой игрушкой, пользоваться плодами его трудов и спать в его постели — веская причина для того, чтобы продолжать разрушать его жизнь, принявшую слишком умиротворённый среди всего происходящего кошмара вид, с маниакальным усердием и решимостью. Если судить здраво, с новым ощутимым глотком прогнав признаков былых… отношений, сказал бы он раньше, то подобное развитие событий вряд ли можно было бы считать невозможным. В конце концов, свой партийный билет она получила не как представитель дублинского совета, медсестра Республиканского братства, член «Гэльской лиги» или секретарь одной из штабных организаций, но как член профсоюза. Снейп глухо рассмеялся, и с его губ сорвался большой клуб дыма — ему слишком хорошо был известен её изворотливый, змеиный характер, чтобы, подобно Артуру, принять это как правду. Кому, как ни ему, было известно, что в своей жизни она не проработала ни дня, влача своё существование за счёт случайных связей? Пятнадцать фунтов, что грели душу, пятнадцать фунтов, на которые она могла продержаться, никак не соотносились в его голове с грациозной осанкой, хищной улыбкой, дорогими батистовыми платьями и томным взглядом, которым, поднявшись на ступеньку выше в незримой иерархии их связи, она пыталась вновь и вновь соблазнить его. Её связь с человеком, разрушившим его жизнь, вынудившим его провести на другом конце света долгие годы, годы, в которые он мог стать непререкаемым лидером, избравшим путь диалога, но не насилия, казалась даже в чём-то правильной, а оттого и ещё более сюрреалистичной. Он был уверен, что встреть её сейчас на перепутье аллей парка Сент-Эннс, прошёл бы тенью незнакомца. Даже злоба стала бы для неё подарком — то было чувством слишком сильным, напоминавшим о былом в своих невысказанных обидах и горечи. И всё же… нет. Руководствуясь собственным удовольствием на протяжении всей своей жизни, Лили не вступила бы в игру, где по одному мановению чужой руки рисковала бы потерять всё. Он был уверен, что цепные псы Тюдора при желании способны были разыскать её даже в Аргентине. Не мог он и предположить, откуда она черпает информацию, что могла бы привлечь внимание главы охранительного корпуса: решения, принятые на собраниях, на следующий же день издавались в периодической печати существенным тиражом, а её связь с партийными деятелями, министрами, рассеянными сейчас по территории всей страны, прослеживалась с трудом. Несомненно, Артур был очарован ею при знакомстве, и, Северус был уверен, подобные чувства пробудила в нём исключительно близость молодой и относительно привлекательной женщины, с живостью поддерживающей диалог, Гарри казался слишком наивным, погружённым с головой во флирт с белфастскими секретаршами и братскую невинную заботу о его девочке, а Майкл… Майкл знал, с кем имеет дело. Отчего-то Снейпу казалось, что даже при нынешнем положении дел старый товарищ сохранит тайны минувших дней нетронутыми. Кому, как ни ему, человеку, что поддерживал его за грудь после длительных запоев, не давая захлебнуться в собственной блевотине, человеку, который видел каждый шаг, каждую мимолётную искру их взаимоотношений, который излечивал его после предательства — первого, взрастившего в лучшем друге тлеющую ненависть и стену отчуждения, до сих пор закрывавшую его от остального мира — было не знать, что он был болен ею больше двадцати лет.       Наливая второй бокал, Северус устало ухмыльнулся — он ощущал, как медленно растекается по крови сладостный яд, а первоначальная злоба притупляется, оставляя за собой лишь шлейф невысказанного разочарования, что, вероятно, останется с ним до конца жизни, несмотря на все достижения и регалии. Он не стыдился своих ошибок, в конце концов, это было тем, что делало его человеком, но порой цена этих ошибок становилась слишком высока. Мог ли он, ещё будучи молчаливым болезненным мальчишкой, предпочитавшим общению с однокашниками рисование на полях тетрадей, сделать неправильный выбор? Мик с раннего детства желал стать кем-то большим, вырваться как из плена своих иллюзорных ожиданий, так и из-под опеки старшей сестры, которую разочаровывала даже справка о наличии полицейского надзора за разбитую камнем витрину. Если со вторым пунктом своего плана на жизнь Мик, пусть и из-за обстоятельств, к которым не имел никакого отношения — Мэри нужны были деньги и спокойная жизнь — сумел разобраться, то вот первый… Что они могли ему пообещать? Вершины политического Олимпа, возможность на правах первого среди равных заседать в Парламенте, выводить свою партию на выборы, чтобы впоследствии называться президентом республики, никогда не привлекали его, вкусившего адреналина и крови на жёстком покрытии ринга, оборонявшего колоннаду Почтамта и окрестившего себя полевым генералом, о котором уже начинали слагать первые песни в пабах окрестных деревень. Другое дело — стать частью сильнейшей армии мира, чьи гарнизоны простирались от Ньюфаундленда до Калькутты, возглавить её восстановление после разрушительной мясорубки континентальной войны, бороться с врагом куда более грозным, чем охранительное управление и шотландские стрелки, чтобы чувствовать, как с наслаждением втягивает аромат чужого страха спрятавшееся внутри чудовище ежедневно, ежечасно… Ему бы пошёл и красный парадный мундир пехотного полка, и Викторианский крест, а следом за ним, возможно, и орден Подвязки. Он мог бы обеспечить красавице жене, давно ставшей не более чем придатком к сохранению бытового уюта, и своим ещё нерождённым наследникам безбедное существование и высший лондонский свет. Мик был слишком падок на подобные вещи, и за внешней жестокостью и решимостью, взращённой, как броня, на протяжении десятилетий, нет-нет, но проглядывался маленький мальчик, что пусть и ходил по Бомонту в лучших шерстяных костюмчиках, но был обделён и матерью, и отцом. У него были свои причины не открывать ему, Снейпу, всей правды, на протяжении многих лет выслуживаясь перед необозначенными господами, превознося свою политику внутреннего разложения главного и самого опасного врага. Он отнюдь не заблуждался о силах, которыми располагает Ирландия, но твёрдо понимал, что иметь пороховой погреб, где повстанцы денно и нощно перезаряжают винтовки прямо у себя под боком — та реальность, с которой нельзя мириться. Мог понимать это и Коллинз, смотря на это из другого лагеря, продумав свою жизнь на десятилетия вперёд… Мог ли? Когда на дне не осталось и капли, Северус устало мотнул головой, словно проигрывая в споре внутреннему собеседнику: конечно, нет. Вероятно, выбор, сделанный молчаливым и болезненным мальчишкой, и был во многом неправильным, но расплачиваться за него они будут не перед британским правительством, но друг перед другом. Он готовился к предстоящей битве с поразительным спокойствием, что можно и вовсе принять за апатию, потому как ему было решительно всё равно, как из неё выйти — со щитом или на щите. Никто, ни старуха-судьба, что сплела свои сети так, что жизни их оказались неразрывно связаны, ни девочка, открывшая ему глаза на страшную правду, которую он множество лет отказывался принимать, не мог знать, чем разрешится их противоборство, растянувшееся на десятилетие. Он будет держать ответ перед самим Миком, стараясь не думать о том, что видит перед собой мальчишку в сером форменном пиджачке, вновь и вновь сбегающего с уроков античной литературы.       Последующие два бокала, после которых бутылка осталась полной лишь на четверть, подкрепили Северуса в ощущении, что ни Гарри, ни Артур не походят на людей, которым выгодно было бы продавать собственную честь и идеалы. Кандидатуру Гриффита, с которым он должен будет встретиться завтра утром для очередного томительного бдения, он постарался выбросить из головы сразу же. Каким бы скептическим ни было по началу его мнение насчёт оголтелого социалиста, предпочитавшего здоровой конкуренции национализацию всех тех отраслей промышленности, что уже сейчас находились на грани своего краха из-за непрекращающихся войн, как бы ни было им сложно работать в первые несколько лет, Северус с трудом представлял, как мог бы продолжать существование в политическом болоте, внезапно ставшем всей его сутью, в одиночку. Они не давали друг другу советов, считая, что каждый уже положил на благо республики слишком многое, не вступали в прения насчёт идеологии, потому как понимали, что желание их в корне едино — обеспечить независимое существование. Будь его, Снейпа, воля, он бы, без сомнения, передал страну под руководство Артура. Никто из них не держался ни за свои политические посты, ни за влияние, что приходит за ними следом, продолжая работать в тишине одного на двоих кабинета. В глубине души Северус понимал, что именно он, старый матёрый журналист, политик, создавший больше пятнадцати лет назад правящую партию, объединившую их под единым знаменем, человек, падкий на красивых женщин, воспитанный в викторианской манере — единственный, кто заслуживает его безраздельного доверия. Сейчас, с внутренней тревогой ожидая приближения многочисленных отрядов Коллинза к городу, который был его колыбелью, он знал, что будет спокоен и во время обличительных речей бравого полевого командира, и во время очередной невысказанной претензии на власть, потому что кто-то, не знавший его собственных юношеских переживаний и братского чувства, будет готов вступиться за него, доказать, что он не сошёл с намеченного пути, стараясь привести за собой пусть и хрупкий, но мир. Поттер, смотревший на него мёртвым потерянным взглядом после очередной бессмысленной резни, надорвавшей что-то в их душах, не походил более на юнца, встреченного накануне. Ставящий интересы людей, его окружавших, превыше своих, он вырос из своей военной формы так же, как вырос и из рабочей куртки. Глава тред-юниона, человек без явственной политической идеи, примкнувший к ним по счастливой случайности, окреп как духовно, так и физически, лицом к лицу встретившись с перипетиями жизни, на которую обрекли себя все, кого он знал. Возможно, жизнь эта будет бесславной, и через сотню лет потомки будут препарировать их кости, которые давно укрыл пепел внутренней потери и поражения, но покуда Гарри улыбается робкой улыбкой, едва заметив на горизонте ту, что и для него самого была… большим, он не будет сомневаться. Молодой человек, смотревший на неё с обожанием, а на него самого — с уважением и внутренней стойкостью, которая до сих пор стоила ему колоссальных жертв, предан им, как пёс, и Снейп считал это большой удачей. Если у него однажды не хватит сил дойти до конца, если он, коленопреклонённый, испустит последний свой вздох, ощутив на задней стенке горла привкус мёда и лимонника, он мог не беспокоиться: и страна, и девчонка будут в безопасности. Он не ощущал болезненной ревности, что была ему когда-то присуща, потому как знал, что Поттер будет превозносить её, наблюдая издали, позволяя себе лишь редкие встречи и долгие взгляды. Это не было любовью, и никогда не будет ею. Кому, как ни ему, охмелевшему, бездумно произносящему в пустоту маленького кабинета лишь одно слово, ставшее молитвой, было знать разницу.       Он плохо помнил, как расплатился с мальчишкой-подавальщиком, и, чуть было не забыв пиджак, вышел на опустевшую набережную Лиффи. Лунный диск отражался на сетчатке искрами, словно стараясь сбить с пути, но и сам Северус с трудом понимал, куда ему направляться. Наблюдая за мерным течением вод, он перегнулся через ограждения, глубоко вдыхая запах речной воды, мазута и ила. Все былые переживания исчезли, словно по божественному мановению, а оттого нужда зайти в «Крайдемн» — пусть и опустевший, но всё так же бывший единственным местом, где он мог ощутить покой — стала нестерпимой. Он бы мог войти в пронизанный тишиной зал, не зажигая единственной электрической лампочки над стойкой, не увидев в дубовых половицах отражения собственных ботинок, наслаждаясь интимным уединением. Предаваясь воспоминаниям, пройти по крутой лестнице наверх, открыть дверь в святая святых, проведя ребром ладони по спинке дивана, с пресытившейся пьяной ухмылкой думая о том, что место, в котором она впервые возжелала ему отдаться, смотрится в темноте сиротливо и покинуто. Он бы мог рухнуть на постель, не раздеваясь, и уткнуться лицом в её подушку, хранившую, как ему покажется, сладостный аромат её кожи и волос. Уснуть с ней в объятиях, находясь за мили от неё, словно ощутить её присутствие… Но вновь нет. Воды Лиффи не замирали ни на минуту, унося за собой в Ирландское море его ставшую болезненной нужду, и призывали продолжить бесцельное странствие. Он знал, что проведёт эту ночь на узкой тахте на Энфилд-роуд, думая о том, что кирпичные стены отделения пропускают и влажность, и редкие порывы ветра, кутаясь в свой шерстяной пиджак, как в одеяло, чтобы наутро, измученным от судороги, сводившей ноги, продать душу за кружку водянистого, отвратительного на вкус кофе, приготовленного какой-то из дежурных секретарш. Миловидная девочка будет ненавязчиво приподнимать подол своей юбки и приторно улыбаться, возможно, если окажется несколько смелее, чем он предполагает, и вовсе отпустит несколько комментариев по поводу его помятого и извечно хмурого вида, но он не поддастся, не произнесёт и слова, погружаясь в просмотр утренней корреспонденции. Артур, что прибудет на несколько часов позже, покачает головой, едва завидев следы грубой щетины на его скулах, и по-отечески, едва слышно спросит, как чувствует себя его девочка. Господь — свидетель, но ничего он не желал так же сильно, как обнять её, и, продолжая наблюдать за речным потоком, он заметил, как полноводное течение унесло за собой и его отражение. Не было, не существовало ничего, кроме огромного лунного диска, висевшего так низко, что он при желании мог задеть козырьком кепки, и шума воды, заглушавшего его разлуку. Но почему всё было именно так? Северус обернулся через плечо, прищурившись, и тяжело выдохнул через нос. Весь город, расходившийся от реки нестройными переплетениями переулков, брусчаткой проспектов и площадей, словно перестал существовать. Над ним, походившем в своём облачении на Харона, нависали узловатые тени каменных построек, и только «Грейстонс», опасно приглушённый, сиял единственной путеводной звездой. Не зажглось ни одного газового фонаря, а окна домов показались бы безжизненными, если бы не лёгкое трепетание занавесок и открытые настежь ставни. На одно мгновение ему показалось, что его дыхание стало дыханием города, глухим и надрывистым, словно в агонии. За стуком крови в ушах и журчанием вод стал слышен гул, нарастающий с каждой минутой — всё ближе, ближе, ближе. Вековая брусчатка затряслась под ногами. Повинуясь скорее инстинкту, чем голосу разума, он перебежал на противоположную сторону улицы, скрываясь в сумраке подворотни, и прижался спиной к кирпичной кладке, стараясь не шевелиться. Инфернальное чудовище, лениво перекатывающееся навстречу, заставило его замереть — никогда прежде ему не доводилось видеть ничего подобного. Не изучавший военную науку и скептически относившийся к новостям, приходившим несколько лет назад с полей, Северус молча наблюдал за грузным перемещением бронетранспортёра, вспахивающего за собой набережную. Шотландские стрелки с ручными гранатомётами, оседлавшие его, словно дикого коня, выглядели подавленно, за громогласным рыком двигателя не было слышно ни ошалевшего смеха, ни переговоров, что должны были скрыть и их внутренний страх. Грохот постепенно стихал, сменяясь размеренным, отдававшимся от опустевших улиц эхом, звуком марша. Мимо него, остававшегося безвольным, безмолвным свидетелем, по направлению к Дублинскому замку стекались стройные ряды артиллерии и пехоты. Сомкнувшие ряды и выставившие вперёд штыки винтовок, они чеканили шаг так, словно пытались захоронить в опостылевшем городе поселившуюся в веках злость. То и дело мимо них на коне, нетерпеливо подёргивавшемся от каждого резкого звука, проезжали офицеры, до боли сжимавшие челюсти, а молодые люди, совсем ещё юнцы, такие же, каких из раза в раз захоранивал посреди полей Коллинз, — задыхались, измотанные бессмысленным походом. Обозлённая колонна, передвигавшаяся в полном молчании, стала олицетворением главного его страха — людской поток шёл выкапывать расстрелянный труп Республики, его единственной и законной жены, чтобы представить его на всеобщее обозрение, уничтожить любое воспоминание о ней, о главном плоде его жизни. Но впервые в своей жизни Северус не боялся. Кривая ухмылка исказила его побледневшие губы — значит, Мик совсем близко. Если повезёт, то завтра его брата по духу и крови, детоубийцу и любимого мужа будут встречать овациями и цветами. Ему, Снейпу, не оставалось ничего, кроме как продолжать находиться в тени и внутренне ликовать — он не позволил девчонке увидеть сумрак, укрывший Дублин. Она, цветущая, пахнущая весной, вернётся в свободный город вместе с ним, помогая отстраивать разрушенное заново. Будет ли он готов в этом случае отставить долг, будет ли готов сделать предложение настоящей причине всех его чаяний и надежд, той, что смотрела на него со всей нежностью и принятием? Он глубоко вздохнул, слыша, как марш, отбиваемый десятками, сотнями железных пластин, закреплённых на армейских сапогах, уступает место пулемётной очереди. Коллинз пробрался в город под покровом ночи, неузнанный, непринятый, чтобы с первыми лучами солнца обагрить кровью их общее дело. Обо всём остальном, как ему показалось, можно будет позаботиться позже, потому, слегка пошатываясь, он медленно побрёл в сторону Бомонта, ощущая на языке горьковатый привкус пороха и неразбавленного джина.

***

      — Очевидно, он решил стереть город с лица земли. Я не удивляюсь, утопивший весь остров в крови, он может позволить себе напоследок покрасоваться. Финальный аккорд. Если хочешь знать, то я, когда встречусь с ним, первым делом хорошенько ему врежу. — Попыхивавший трубкой Артур мерил шагами площадку пожарной лестницы, не сводя взгляда со столба дыма, поднявшегося над центром Дублина. — Идиот! Я благодарен ему за многие вещи, но он устроил настоящую бойню…       — Насколько мне известно, люди прислушались как к его, так и к нашим словам. — Утро выдалось на удивление промозглым. Сжимая в ладонях кружку с водянистым кофе, Северус ощущал, как от кончиков пальцев по всему телу маленькими волнами расходится тепло. — В районе Почтамта нет никого из гражданских. Магазины и продовольственные лавки закрыты, баррикады построены, и ни его, ни королевские отряды не пропускают даже репортёров. Это самое малое, что мы могли сделать за столь короткий срок. Если Майкл желает замертво положить ещё несколько охранительных отрядов, то, я уверен, мы все скажем ему спасибо.       — Мы не знаем, сколько они продержатся, Северус. Ни о какой победе в таких условиях не может быть и речи…       — Может, Артур. Меньше чем за три месяца этот человек дошёл от Корка до Дублина. Его нынешнее окружение — вчерашние студенты и семинаристы, прежде никогда не державшие оружия в руках. Я был там, чтобы иметь право считать подобное развитие событий не иначе, чем чудом. Но я не буду… — очередной взрыв, волной прокатившийся по кварталам, вынудил его прерваться на полуслове и на мгновение зажмуриться. — ...Препятствовать твоему желанию, разумеется, нет. Быть может, даже присоединюсь. Нам есть что сказать друг другу с помощью силы — это единственный язык, понятный Коллинзу.       — И ты терпишь этого сумасброда почти всю свою жизнь? — Гриффит ухмыльнулся ему с пол-оборота. — Непозволительная роскошь для человека, подобного тебе. Впрочем… Вы с ним до того разные, что становитесь слишком похожими друг на друга. Единственное, что я попрошу у тебя, Северус, — не позволяй ему с позиции силы вести диалог в Лондоне. Я знаю, — заметив, как в непонимании нахмурился Снейп, мужчина махнул рукой, — что туда ты отправишь именно его. Кому, в конце концов, ещё не стоят поперёк горла вероятные лавры и имя победителя, что закрепится в веках? Ему необходимо держать себя достойно, не позволяя уводить разговор в сторону, но и не просить слишком многого. Я не знаю, будут ли обсуждаться условия перемирия здесь, на месте, но у стариков с Даунинг-стрит не должно возникнуть ощущение, что его политика сходна с твоей. Разумеется, мы напишем ему все необходимые инструкции, но твоя задача — постараться сделать так, чтобы он следовал им неукоснительно. Пока можно ограничиться малым, чтобы никогда более не видеть ничего подобного. Я помню, как пять лет назад вы вдвоём вышли оттуда: один — покрытый известью, смотрящий с гневом, другой — в испачканном кровью кителе, но ни единой эмоцией не показавший своей боли. За вами тогда наблюдали все, но я бы предпочёл уничтожить это воспоминание в огне. Слишком многое мы отдали, чтобы ошибиться вновь. Не позволяй никому более, даже Майклу-чёртову-Коллинзу, увидеть Почтамт в огне.       Сделав глоток, Северус коротко кивнул и потянулся за портсигаром. Измученный похмельем и не спавший всю ночь, он с удивлением для себя обнаружил, что именно с крыши их штаба, сокрытого в переулках Бомонта, наблюдать за разверзающимся Апокалипсисом было лучше всего. Короткими перебежками на высоте нескольких этажей под ними перемещались отряды охранительного корпуса, из поля зрения скрывались пикапы с ранеными и погибшими, оттянутые из центра, им на место, словно по отлаженному механизму, пригонялись «Форды», заполненные ящиками с патронными лентами. Где-то на периферии взгляда, скрытое за дымом и повисшим над Лиффи туманом, пестрело на фасаде Почтамта не окроплённое кровью изумрудное полотнище. Ему, находившемуся в отдалении, не были видны символы, вышитые на нём, но Снейп знал их наизусть: «Ирландская республика» поднялась над кровоточащим, сражавшимся с яростью льва Дублином. Чувства, сбитые в тугой комок, мешали ему рассуждать здраво, и мужчина не сразу ощутил, что глаза предательски заслезились.       — Дым, — отрывисто произнёс он, глубоко затягиваясь. — Не позволю, Артур. Больше двадцати лет своей жизни я потратил на то, чтобы дождаться сегодняшнего дня… И, боюсь, более у меня не будет на подобное ни сил, ни времени. Как ты думаешь, телефонная связь работает?       — Боишься, что бравая королевская служба не даст тебе связаться с Гермионой? Не беспокойся на этот счёт, я уверен, что они не стали перерезать провода, тогда бы их системе снабжения пришёл конец. Никого, кроме нас, сегодня здесь не появился. Ты волен занять линию хоть на час.       — Спасибо, — желавший глотнуть спёртого конторского воздуха, он на мгновение задержался у порога. — А если я решу сегодня уехать?       — Обо всём, что будет необходимо, ты узнаешь первым, поверь мне. Ты заслужил свой внеочередной выходной, Северус. Передавай девочке привет от меня.       Торопливо спустившись в кабинет, Северус захлопнул за собой дверь и протяжно выдохнул. Нестерпимо саднило горло, а ладони мелко подрагивали от желания выпить что-то крепче кофе. Несколько минут он бездумно накручивал круги, стараясь привести беснующиеся мысли в порядок, пока не осознал, что там, наверху, в наблюдении за разрушением, которое должно было привнести ему свободу, он чувствовал себя многим спокойнее, чем один на один с телефонным аппаратом. Что он скажет ей и скажет ли вообще? Быть может, девочка, необременённая внезапными визитами, решила провести день в городе, развеяться? Он будет набирать набивший оскомину номер раз за разом, вновь и вновь произносить телефонистке одну и ту же фразу, чтобы слышать глухой отзвук гудка…       — Перенаправьте звонок в Ленстер, Каппахейден. — Отбивая кончиками пальцев незатейливый ритм, Северус разместился на краю столешницы. Нетерпение, сквозившее в каждом жесте, помешало ему вовремя опомниться.       — Привет, милый, — эти слова показались ему сладостной мелодией, элементом миража, в котором, как казалось, он находился. Безвременье, в котором он позволил себе раствориться, пусть и дыша напряжённо и загнанно, словно после погони. Ещё одна затяжка, за которую он успел пообещать себе держать свою нужду в руках, и он чувствует, как собеседница на противоположном конце провода улыбается. — Можешь думать всё что угодно, но я ожидала твоего звонка. Как ты?       — Дублин в огне, а я страстно хочу провести вечер с тобой. Не знаю, на какой срок растянется беспорядок, устроенный в центре твоим милым дружком, но по первому зову я должен буду вернуться. Предлагаю встретиться на середине пути. Я попрошу Гарри прислать за тобой свободную машину, а сам прибуду в Килкенни на поезде. Как бы мне ни хотелось провести несколько дней в более благостной обстановке, но…       — Быть может, мне стоит прибыть в «Крайдемн», Северус?       — Нет. Ни мне, ни тем более тебе, сейчас абсолютно нечего здесь делать. Всюду снуют патрули, половина города и вовсе перекрыта. Мы с Артуром ощущаем себя словно в консервной банке. Правда, нужду в свободе, пусть и мнимой, я ощущаю куда острее, чем он. Ты согласна? — окончание фразы, произнесённое полушёпотом, было невысказанной мольбой, растворившейся в тихом девичьем смехе.       — Конечно, милый. Завтра вечером? Я знаю, что в центре города есть небольшое заведение с танцплощадкой…       — Даже не думай. Буду ждать тебя к семи. Обо всём остальном расскажу при встрече, если в этом ещё будет необходимость.       — Ничего я не жажду так сильно, как встречи с тобой.       Через силу, но ему пришлось повесить трубку. С языка были готовы сорваться фразы, за которые он не мог ручаться даже остатками своего воспалённого разума. Ему требовалось лишь переждать ночь, то и дело содрогаясь от отзвуков взрыва. Сейчас жертва казалась мизерной, и даже звон стёкол во фрамугах не беспокоил так сильно, как томительное ощущение скорой встречи. Две его жизни переплетались воедино, и под грохот очередной пулемётной очереди он перерождался простым мужчиной, волею судьбы ставшим президентом. Он молил Бога лишь об одном — чтобы Коллинз не наделал глупостей, позволив ему самому взять передышку всего на день. Великое множество одиноких холодных ночей ещё ожидали его впереди, бдение над конституцией, политические дебаты и трения приближались с неумолимой быстротой, вновь и вновь заводя бесконечное колесо его жизни. Для того, чтобы пережить бурю, что обещала смениться штилем, ему необходимо было лишь одно: увидеть её ещё раз. Наркоман, побитый жизнью мужчина, воспитанный в безотцовщине и извечном презрении, лишь на пятом десятке своей жизни он почувствовал, что значит сама жизнь. Затушив сигарету в переполненной пепельнице, Снейп, не теряя времени, вышел на улицу, вновь оказавшись единственным из случайных прохожих, и махнул на прощание Артуру, всё ещё занимавшему пост на верхней площадке пожарной лестницы.       Не взяв с собой ничего, кроме бумажника и портсигара, следующим утром он попал в вокзальную толчею. Складывалось впечатление, что весь город, желая сбежать от ужасающего в первое время звука разорвавшихся снарядов, желал скрыться в глуши, там, где уже прошли ряды бравой полевой армии, но, вопреки ожиданиям, никто им не препятствовал. Не было видно ни одного полицейского, хмурым взором оглядывавшего толпу, ни одного солдата в грязно-зелёном мундире, в повисшем напряжении перезаряжающего винтовку для того, чтобы создать видимость утраченного контроля. Единственным, кто, быть может, и пытался сохранить порядок, оказался дежурный, то и дело освистывающий желающих вскочить на подножку уходящего поезда. Подобные настроения казались ему дикостью, подражанием звериным инстинктам, потому как он сам покидал Дублин со спокойным сердцем. Осознание того, что он вернётся в полностью преобразившийся город, пьянило сильнее хорошего вина, вряд ли исполнение самого сокровенного его желания можно было считать «выступлением с позиции силы». Но пока у него есть несколько дней, во время которых его единственной заботой, как он смел надеяться, будет нежелание покидать постель гостиничного номера. Для посадки на поезд, внезапно ставшей серьёзным испытанием, он вновь будет готов претвориться Иакимом Меламедом, спешащим на свидание к молодой супруге, и счастливо, пусть и несколько вымученно, улыбнуться проводнику. Он мог насладиться последними мгновениями свободы, ведь совсем скоро подобный безобидный фокус не пройдёт — если его и узнавали сейчас, то только почтительно склоняли головы, не желая привлекать внимание к человеку, осуждённому за посягательство на территориальную целостность Империи и пособничество терроризму. Случайный попутчик, делец континентальной наружности, покидавший Дублин со скупыми пожитками, был более заинтересован в сохранности своих вещей, нежели в диалоге с ним, поэтому оттянув узел мешающего галстука, Снейп прислонился виском к окну начавшего набирать скорость состава. Чувство долга по отношению к ней перевешивало здравый смысл, и он понимал, что, скорее всего, при встрече его будет ждать подробный допрос — пташка сполна пресытилась революционным духом, став личной Марианной — но для начала он позволит себе неотрывно смотреть на неё, подмечать каждое робкое движение, каждый полный любви и внутреннего огня взгляд, и глупо, словно малолетний мальчуган, улыбаться. О том, что ей говорить и как именно преподнести близость скорой свободы, он решит позже, если для того будет необходимость. Он знал, что не сумеет укрыться от надвигающихся, подобно шторму, новостей в крупном городе, подобном Килкенни, но может постараться увлечь её в скрытый от посторонних глаз мирок, где никто и ничто, кроме телефонного звонка, перенаправленного из Дублина, не сумеет его потревожить. Прикрыв глаза, он коротко ухмыльнулся, представив её, сотканную из пламени, на баррикадах, и вскоре задремал, укачанный мерным движением состава.       Килкенни, всегда казавшийся ему уродливым и недоделанным подобием разросшейся деревни, не изменил себе и в этот раз. Местные смотрели на заполнившийся станционный перрон с подозрением и неверием, бурча себе под нос нелестные слова о приезжих, разрушающих привычный, укоренившийся с годами, веками быт. Даже если бы они и узнали о происходящем на расстоянии ста с небольшим километров от них, то вряд ли бы позволили себе впасть в отчаяние: слишком заботившийся о сохранности своей собственности, Коллинз обошёл город и его ближайшие окрестности стороной, а значит, главный ужас, терзавший население скрипом заряженной гаубицы, миновал. Выйдя на главную площадь, начавшую оживать в преддверии выходных, блистая на периферии яркостью развалов и свежих овощей, он сверился с часами. Маниакальная пунктуальность была одной из главных его черт, становясь и личным кошмаром — ещё час. Ещё час он должен будет сидеть в приглушённом свете канделябров в чужом для себя заведении, в нервном напряжении стискивая ладонью подпрыгивающее колено. Он будет отгонять от себя официантов, ревностно рассматривая каждую из танцующих под музыку духового оркестра пар, и тяжело выдыхать осевший в лёгких табачный дым. Девчонка, разумеется, позаботилась о нём, избрав ближайший к вокзалу паб, и, толкнув плечом неприятно скрипнувшую дубовую дверь, Северус оказался внутри удивительно просторного, светлого помещения. Солнечные лучи, пробивавшиеся из потолочных стёкол, на мгновение ослепили его, отразившись вспышкой в линзах очков. Для вечера пятницы здесь было немноголюдно, и, кажется, даже грузному мужчине за стойкой, в сомнамбулизме натирающему стаканы, было абсолютно всё равно на его появление. Удовлетворённо хмыкнув, он, стараясь не привлекать к себе внимания больше положенного, разместился в тени одного из потолочных перекрытий и подозвал к себе подавальщицу.       — Бокал содовой с лимоном.       Призраки отступившего похмелья всё ещё сжимали виски, накатывая тошнотворной головной болью, но главная причина его воздержания, что продлится, он был уверен, не больше недели, была необходимость предстать перед ней пусть и в неприглядном, но в единственно настоящем свете. Впитать её в себя, не размениваясь на дешёвые удовольствия, столь привычные для времён его одинокого существования, и пережить эту ночь вместе, ощущать её кончиками пальцев, смотреть на неё не отрываясь, стараясь обуздать кавалькаду чувств, бушующих там, где у остальных смертных находится сердце. Его душа разрывалась на части между долгом и тем, что стояло превыше него. Мог ли он подумать ещё несколько месяцев назад, жадно вдыхая в себя отравленный выхлопными газами воздух Нью-Йорка, что позволит себе размениваться на подобное? Роман, рискованный, табуированный окружением роман, который в мгновение стал для него единственной причиной продолжать жить и бороться. Две женщины, которых он любил в своей жизни более всего, диковинно переплелись в уставшем, измотанном поддержанием постоянного барьера разуме. Сейчас, постукивая костяшками по деревянной столешнице в такт скрипичным переливам, Северус горько ухмыльнулся и покачал головой — он размяк, стал до смешного податлив и ничтожен. Ей достаточно будет лишь слова, чтобы уничтожить любое упоминание о нём… Разве подобного он добивался, отжимаясь в полумраке пустой спальни, разрушая себя раз за разом, чтобы собирать заново? Хотя какая, к чёрту, разница? Он поклялся себе, что не будет более ни молить Бога, ни вопрошать Вселенную, а просто жить моментом, потому, лишь увидав её, в растерянности замершую у порога, он на мгновение задержал дыхание. В ней было прекрасно всё: робкая улыбка, коснувшаяся губ, стоило ему в нетерпении махнуть ладонью, собранные в высокий пучок непослушные каштановые кудри, открывавшие соблазнительный обзор на точёные линии шеи, мягкая поступь, которая погребала его всё глубже и глубже с каждым шагом. Едва стоило ей приблизиться, торопливо развязывая пояс бежевого плаща, как он перехватил её прохладные ладони и прижался к костяшкам губами, прикрыв глаза.       — Всего несколько дней без тебя, и я схожу с ума. Клянусь, будто моё подсознание безраздельно связано с твоим, — прошептал он, не в силах отстраниться, сжимая её пальцы в своих.       — Здравствуй, милый, — мягко ответила Гермиона, поглаживая пробившуюся на подбородке щетину. Она была очарована им и не сумела скрыть собственных эмоций в мерцающем взгляде. Очарована! Им! Безродным, осиротевшим, покинутым всеми, кроме неё самой. Для того чтобы он почувствовал себя всесильным, ей достаточно было лишь одного краткого касания. Ведьма, кельтская ведунья, околдовавшая его, но не сумевшая скрыть и свою нужду.       — Я искренне прошу у тебя прощения за… за всё это, — Северус неопределённо повёл рукой и принял её плащ. — Думал, что у меня хватит времени добраться до дома, но обстоятельства в этот раз вынудили поступить по-другому.       — Сильно ли изменилась ситуация после последнего нашего разговора?       — Не могу сказать, я отпросился у Артура сразу же и покинул город следующим поездом, — и смущённо, по-мальчишески улыбнулся, занимая место напротив. — Но, я думаю, что если бы произошло что-то в действительности важное, меня бы ссадили на первом же попавшемся деревенском перроне. Майкл решил взяться за последнее дело с присущим себе сумасбродством, потому первые несколько часов прошли в хаотичной эвакуации гражданского населения. Мы постарались сделать всё, что в наших силах, и если ситуация развернётся не в нашу пользу… Я снял нам комнату на этот вечер здесь, над пабом. Утром я отправлюсь назад. Гарри знает, что и за тобой следует прислать машину. Я просто…       — Ничего не говори мне, — покровительственно накрыв его дрожащую ладонь своей, девчонка вновь улыбнулась. — Ты проделал такой путь и рискнул подставиться под выпущенные пули ради этих нескольких часов. Ты невозможный человек, Северус. Но если это поможет тебе, если сделает хоть немного легче… пускай так. Я готова была выехать в Дублин, ты же понимаешь.       — Сейчас не время. Вероятно, мы оба сумеем вернуться в этот город свободными, но только при условии, если твой милый дружок не наделает глупостей, — он ухмыльнулся, приметив, как искривилось на мгновение её лицо. — Эти несколько часов способны дать мне многим больше, чем месяцы, проведённые в отдалении от тебя. Я привык расставлять свои ориентиры правильно. Как себя чувствует Поттер, к слову? Мы не виделись порядочное количество времени, скажу я тебе.       — Майкл пригвоздил его к себе, как цепного пса. В один из вечеров, когда они пересекали Килкенни, он страшно напился и устроил Гарри выволочку. Говорил много дурных, ужасных вещей, а потом и вовсе назвал его «заложником» — мол, не позволяет ему перебраться в Дублин только потому, что боится, будто он займёт место в твоём лагере. А это усилит твои позиции. Власть развязала ему язык в достаточной мере…       — Коллинз никогда не отличался чувством такта, тебе ли не знать. Ума не приложу, каких сил стоит Гарри находиться у него по правую руку после всего, что он пережил. С другой стороны, другого специалиста, который изучил бы военную науку не по учебникам, а подышав порохом, у нас нет. Его знания, накопленные за годы вынужденной службы, бесценны для нас всех.       — К счастью, ему удаётся довольно часто вырываться в Каппахейдем — ко мне Майкл более снисходителен, пусть и, кажется, до сих пор не простил нам обоим вынужденного побега. Я стараюсь готовить горячую пищу к каждому его приезду. Но видеть его, побледневшего, испуганного, затравленного всё же не так больно, как было видеть в подобном состоянии тебя.       — Он многое рассказывает?       — Почти ничего. Иногда просто молча кивает на любые мои слова, садится в кресло у камина и несколько часов сидит практически без движения, изредка почёсывая за ухом Крукса. Сейчас он, должно быть, там же, близ Почтамта.       — Совсем скоро всё закончится, и все мы сможем выдохнуть спокойно. Я хочу верить, Гермиона, что происходящее не отразится на нас так сильно, как мы думаем.       — Боюсь, Северус, что это не только вера. — Гермиона посмотрела на него внимательно, глаза в глаза, стремясь разгадать все заботы, поселившиеся в антрацитовой глубине, казалось, навечно. — Когда мы покидали Америку, ты выглядел куда более обеспокоенным, куда более… потерянным. Сейчас я вижу пастыря, политического лидера, о котором слышала ещё до нашего знакомства. Тебе известно, что происходит?       Не сумев скрыть вновь подкатившего вверх по пищеводу напряжения, Снейп медленно закурил. Лишь после того как дым от первой затяжки опалил верхнюю стенку горла, просачиваясь никотином в кровь, он, качнув головой, так, словно не желал открывать ей завесу тайны — хотя разве он имел возможность сопротивляться? — проговорил:       — В ту ночь, когда Майкл зашёл в город вместе с частью своих армий, я встречался со Стивеном Броем. Возможно, ты помнишь его — наша первая встреча была накануне моего ареста, в «Крайдемн». Заместитель главы департамента внешней разведки Его Величества, похожий на лиса и внешне, и внутренне. Несмотря на то, что в последние месяцы мне удалось наладить контакты с частью британского правительства, вернее, с оппозиционно настроенной частью этого правительства, сведений, касающихся ситуации на островах, мне иногда поступает недостаточно. Стивен и его агенты закрывают эту досадную брешь, позволяя мне появляться незамеченным в главных военных ставках, полицейских департаментах, а также регулярно прощупывают за меня температуру в Палате Общин. Ситуация с каждым днём по мере приближения Майкла к Дублину складывалась в нашу пользу, я мог делать первые осторожные предположения по поводу того, что может произойти. Признаюсь, что даже самые смелые мои предположения оказались далеки от правды: если они сумеют подойти к набережной Лиффи, то британская оборона захлебнётся. Единственным выходом для Тюдора и тех, кто стоит ещё выше него, окажется перемирие — тот шаг, который был возможен ещё весной шестнадцатого года, если бы у нас хватило сил. Всё, что будет происходить после него, находится в моей непосредственной сфере деятельности. Я постараюсь… добиться всего, что необходимо, минимизировав возможные жертвы с нашей стороны. Но сегодняшним вечером я бы предпочёл и вовсе забыть о том, на сколько метров вперёд за последний час продвинулся Майкл, о том, что, вероятно, уже через несколько дней мне придётся вновь лицезреть надменную ухмылку человека, что впервые выслал меня из Ирландии.       — Забыться стараешься не только ты, милый. Посмотри вокруг — всего несколько недель назад через Килкенни прошли две армии, а люди, живущие здесь, продолжают вести свой быт так, словно ничего не произошло. Им абсолютно всё равно на ваше с Майклом недопонимание, совершенно неважно, кто станет министром промышленного развития после ближайших выборов, но в глубине души они надеются, что люди, которых они выбрали, сумеют привнести мир. Всё для одного — чтобы продолжать вести свой быт, но уже по привычке, а не стараясь убежать от ужасающей реальности. Я сделаю всё, слышишь меня, всё, чтобы после всех тех тяжких деяний, что предстоят тебе на пути, у тебя появились свои мирские привычки, и буду неустанно молиться за то, чтобы они укоренились в тебе до конца твоих дней. Достаточно крови, достаточно ответственности и необходимости проживать свою жизнь в железной броне — ты заслужил право быть простым мужчиной.       Заслужил ли? Но имеет ли он право сомневаться, если эти слова были произнесены его личным божеством, сошедшим в её обличии к нему, грешнику, что непременно попадёт в Ад, на землю? Спустя несколько минут тяжкого молчания и размышления, он затушил папиросу, открыто, так нехарактерно для себя улыбнувшись, и мягко потянул её за собой:       — Кажется, ты что-то говорила о танцплощадке?       Положив ладонь меж лопаток, ощущая, как перекатываются под кожей её мышцы, а бархатная ткань платья, словно дразня, не позволяет ему прикоснуться к её коже, он вспоминал подростка в разодранной куртке. В его голове явственно отразился образ, от которого он старательно открещивался: озлобленный на весь мир, он приходил лицезреть прекрасное каждую неделю, поигрывая спрятанными в кармане несколькими пенсами. Пока он потягивал малиновое ситро и следил за каждым её движением, что преображались от забавно-угловатых к пресыщенным, нацеленным на обольщение, она танцевала со всеми, кроме него. С хладнокровием, той чертой, которая развилась в ней наиболее явственно, она выбирала себе очередную жертву на несколько часов, в конце вечера непременно возвращаясь в объятия к Смиту, и всегда смотрела поверх его головы. Она не замечала его, глядевшего с мольбой и немым восхищением, которому предстояло прозвучать вслух лишь через несколько долгих лет, но видела наиболее явственно. Он, стоящий в отдалении, не реагировавший ни на призывы Майкла покинуть, наконец, своё убежище, ни на заинтересованные взгляды прочих девушек, ещё не догадывался, что сумеет побороть внутреннее стеснение, не догадывался, что будет держать в объятиях другую, позволять другой прильнуть к своей груди и тихо рассмеяться, наблюдая за его несколько скованными движениями.       — Я не смела даже предложить тебе подобное, — Гермиона обернулась под его рукой, не сдержав короткого смешка. — Кто же поверит мне, если я скажу, что танцевала с лидером нации?       — Не думаю, что вовсе стоит делиться подобным — скрипач тут играет совсем неважно, по всей видимости, инструмент не настраивали несколько лет. И тебе всё равно никто не поверит.       — Твоя правда. — Снейп осторожно повёл её по кругу, покачиваясь из стороны в сторону. — Я бы хотела, чтобы подобные воспоминания не принадлежали никому, кроме меня. Я имею счастье видеть тебя сонного и разморенного, хмурящегося от пробивающихся сквозь окно солнечных лучей, сосредоточенного во время составления очередного из множества документов, опустошённо произносящего моё имя после нашей связи. Спасибо тебе, милый.       — За что же? — на мгновение Северус смутился, стараясь отвести взгляд в пол, но девичьи ладони, что мягко легли на скулы, заставили его принять собственное поражение с присущей стойкостью и только тяжело сглотнуть.       — За саму возможность. Что этой женщиной стала именно я.       Короткий нежный поцелуй стал спусковым крючком, призывавшим действовать. Его сводила с ума её смелость, граничащая с безрассудством — поцеловать его на людях, в одном из самых известных заведений крупного города, клеймить, как своего мужчину! Он бы позволил ей большее, но, стараясь не растерять остатки трепетно хранимого самоконтроля окончательно, отстранился, не сбиваясь с ритма собственных шагов. Он убедился в том, что спокойная жизнь имеет свойство пленять, ещё в Америке, но не до конца осознавал, что она и стала для него спокойной жизнью. Подобная тени, она меняла своё обличие, исходя из его нужды в тот или иной момент, с одинаковым усердием, прилежностью и верностью сохраняя очаг и помогая солдатам на баррикадах. Марианна, что свободными вечерами готовила ему ужин и вязала шерстяные свитера. Почему же сейчас, прильнувшая к нему, она поменялась в лице? Почему замерла, не в силах пошевелиться, почему взгляд её отяжелел, а губы, к которым он прикасался несколько мгновений назад, сжались в тонкую линию? Он обернулся через плечо, тяжело выдохнул через нос и шепнул едва слышно, не отпуская её руки:       — Всё в порядке.       — Снейп! Какого чёрта ты здесь делаешь? — расталкивая скопившиеся на танцполе пары, к ним пробирался Коллинз. Его полевая форма бригадного генерала была покрыта побелкой, следами запёкшейся крови и бурыми пятнами от травы, но вид был непривычно одухотворённый. — Если бы не Артур, я бы и вовсе тебя не нашёл!       — Здравствуй, Майкл.       — Ми! — Не сдержав грудного смешка, он попытался приобнять девушку, но та, ощетинившись, словно кошка, отошла за спину Северуса. — Ладно. Я всё понял. Не знаю, что успел наговорить тебе этот осёл, но всё точно было не так.       — Я достаточно взрослая для того, чтобы судить о людях по их поступкам, Майкл, и способна сделать из них выводы.       — А кто пришёл к выводу о том, чтобы во время осады столицы прохлаждаться в, чёрт побери, Килкенни? Думаете, это смешно?       — У меня к тебе такой же вопрос, — Снейп напряжённо ухмыльнулся. Ладони стали подрагивать, но он не давал надеждам явиться на свет раньше времени.       — Ты не в курсе? Хотя не удивительно, тут такая дыра, что все новости доходят с опозданием. Всё кончено, Сев. Три часа назад я принял капитуляцию Тюдора, гарнизон сложил оружие, в Дублин прибыл Ллойд Джордж. Они оба хотят говорить только с тобой, но это сейчас, сейчас… — Майкл захлебнулся смехом и широко, совсем как в юности, улыбнулся, с силой хлопнув его по плечу. — Сейчас всё кончено. Мы победили, Сев. Победили. Возблагодарим же Господа, что мы дожили до этого дня.       — Со мной? — на мгновение, но голос его упал до едва различимого шёпота. Он почувствовал, как Гермиона с силой сжала его предплечье.       — Да, с официальной и признанной властью. Артур сказал, что у тебя уже всё готово, что ты всё знал, но об этом поговорим по пути. Нам надо ехать, Сев, и тогда уже через несколько дней мы все соберёмся в «Крайдемн». Развесим флаги, будем петь наши песни, говорить на нашем языке и никого не бояться. Мы сделали то, о чём так мечтали, ты и я.       Ошалевший от счастья, Майкл стёр рукавом кителя предательски сбежавшую слезу. Северус вспомнил, как целую вечность назад они сидели с ним в каком-то дешёвом пабе, ели гороховую похлёбку, а он также, не в силах совладать с накатившими эмоциями, рассказывал ему о жизни Мэри в Нью-Джерси, не сдерживая слёз. Целую вечность назад, в тот самый день, когда он впервые прикоснулся к работам Парнелла, для него начался путь, окончившийся сегодня на танцплощадке в Килкенни. Несколько раз моргнув и удостоверившись, что всё происходящее не является сном или чарующим плодом его сознания, он обернулся, осторожно коснувшись переплетения голубых вен на девичьем запястье. Её пульс участился.       — Я должен ехать, пташка. Переночуй сегодня здесь, а завтра… Завтра направляйся домой. Я вернусь сразу, как только появится возможность, клянусь тебе.       Всё окружающее пространство растворилось, и не существовало более ничего и никого, кроме неё. Юная, приносившая за собой свежее дыхание весны, она изменилась в одно мгновение и была готова отпустить его без лишнего шума, без лишних фраз. В каждом её жесте, полном невероятной, щемящей душу тоски, любви и безграничного доверия, сквозила тяжесть всех прожитых веков, и он поклялся самому себе, что именно в эту секунду, замершая посреди танцевального зала в Богом забытом пабе, она олицетворяла собой предел всех его мечтаний, воссозданный наяву. Боевая подруга, залечивающая раны с помощью морфина и заботы о ближнем, девочка, что из раза в раз ждала его, не сумевшего пережить очередной шторм, у растопленного очага; Грааль, ставший единственным, что желал перед смертью увидеть расхититель гробницы. Взгляд её остекленел, с губ готова была сорваться мольба: «Пожалуйста, будь осторожен» — но она усилием воли не дала себе произнести её, лишь едва слышно выдохнув. Она не позволит ему остаться и на минуту, потому как знает, что в его душе всегда, до скончания времён будет тлеть пепелище долга. Он, простой мужчина, был единственным, кто способен завершить начатое много поколений назад и вернуться к ней, одарённый лаврами. Она готова была ждать столько, сколько потребуется.       — Иди. Ты нужен своему народу, — шепнула Гермиона, отпуская его, призванного вернуться к ней со щитом. — Я люблю тебя, Северус.       Не произнеся ни слова и только коротко кивнув, он отблагодарил её за саму возможность стать тем, который возымеет счастье услышать подобное. Проигнорировав вопросительные возгласы Майкла: «Неужели? Любит? Тебя?» — он вышел из паба, не оборачиваясь, торопливо закурил, обжигая пальцы о нагретое колёсико зажигалки, и запрыгнул в кузов припаркованного у входа армейского пикапа.