Вернусь

      Мороз неприятно покалывал ладони, Альба пыталась их согреть своим дыханием, гнула непослушные пальцы, растирала ладони и продолжала идти. И чёрт бы её побрал забираться в такую глушь. Раздвигает голые чёрные ветки деревьев, припорошенные нетронутым снегом лапы елей, продираясь всё дальше и дальше. Холод небольшой, шесть или семь градусов всего, но за столько дней пути он до любого доберётся, залезет своими ледяными пальцами в душу, сердце, останавливая в венах кровь. Стоило всё же послушаться и доехать до другого населённого пункта.       — Вот же… — ей, наконец, удаётся продраться сквозь деревья и буквально выпасть на тропинку, где было слегка притоптано.       Глубоко дышит, стаскивает с себя лямки рюкзака, переворачивается на спину и смотрит на небо, что было затянуто серой дымкой. Медленно падал снег, падал ей на раскрасневшиеся щёки, нос, тёмные короткие ресницы, на кончиках которых был иней, и, казалось, уже даже не таял. Альба выдыхает, осторожно поднимается, оттряхивается от снега, что гроздьями повис на её штанах и ботинках, немного порылась в походном рюкзаке, окоченевшими пальцами расстёгивая его, достаёт маленькую электрическую грелку, включает её и пихает в один из карманов. Нужно было это сделать раньше. Надевает рюкзак обратно и бредёт дальше, держа в руках грелку. Жаль, что она осталась у неё последняя заряженная. Так бы распихала по карманам и всё было бы хорошо.       Бредёт дальше по тропинке в ту сторону, что казалась ей правильной, и не ошибается. Деревья медленно расступаются, она останавливается, смотрит на деревню, что расположилась где-то внизу. Дым из труб медленно немного витиевато тянулся ввысь, неприятно каркали вороны, что были разлиты чёрными передвигающимися кляксами на белоснежном снегу, слышалась какая-то возня животных, что-то, что отдалённо напоминало жалобный скрип рычага на колодце, когда ты поднимаешь ведро воды, фырканье лошади. Вдалеке виднелся старый готический замок, завораживающий своим видом. Она победоносно улыбается, начинает осторожно спускаться. Свежий снег припорошил гололёд, а, когда она заметила это, было уже поздно, и, громко матерясь, она полетела вниз. Хорошо, что не лицом. Морщится, пытаясь отойти от удара по заднице, приподнимается, ходит взад и вперёд, дабы понять: не сместила ли она этим падением себе копчик. Альба ещё хорошо помнила, как она в детстве играла с детьми, а в итоге, после падения, оказалась у костоправа без какого-либо наркоза. Повторять опыт прошлого не хотелось.       — Эй, доброго вам дня! — она машет рукой, подбегая к людям, которые, судя по всему, сбежались именно на её ругательства. — Извините, что так резко вмешалась в вашу жизнь, прерывая вас от дел. Но не могли бы вы мне помочь? Меня нужно приютить у кого-нибудь на пару дней. Я — фотограф и путешественница, появляюсь во всяких интересных местах…       Альба уверенно начинает тараторить, пока сама не сводит взгляда с деревенщины и окружающей местности. Хоть это и глубинка, но всё не выглядит так запущенно, что немного странно, ведь это место даже на картах не всегда обозначается, что там говорить про дороги к этой деревни. А взгляды у них недоверчивые, опасливые, будто что-то скрывают, с лёгким прищуром, как у неё. Дальние переглядываются, перекидываются парой слов и спешат уйти по домам.       — Дом Луизы. Думаю, вы можете переночевать в доме Луизы. Идёмте за мной, — говорит ей один из толпы, разворачивается и ведёт вглубь деревни.       Здесь много старых, как и во всех деревнях, но, не смотря на подавляющее количество старших, жизнь здесь была, да ещё такая, что даже маленький город позавидует. Везде что-то шумело, из каждого двора слышалось кудахтанье, бормотание индюков или радостное похрюкивание, велись громкие разговоры, кто-то выглядывал из окон или даже отворяли двери, дабы проводить её своими взглядами.       — Вы какими здесь судьбами?       — Несколько дней шагала по лесу. Собираю фотографии и видео звёздного неба из разных мест и времён года в Румынии. Мне подсказали, что здесь есть величественный замок, и я в этом убедилась лично. Хотелось бы заснять звёзды на его фоне. Это будет красиво. Наверное, лучшая фотография во всей коллекции. Через пару дней должен быть сильный мороз, небо будет чистым, я сделаю своё дело и постараюсь на дольше здесь не задерживаться, дабы не тревожить ваш покой более.       — И часто вы фотографируете?       — Постоянно. Это моё второе путешествие в Румынию. В прошлый раз я приезжала сюда летом и снимала Карпаты. Первобытная дикая красота высокогорья завораживает. Высокие ели, нетронутые луга, ровная гладь огромных озёр. Я хочу приехать ещё раз сюда летом, дабы вновь увидеть всё это вживую.       Ей кивают, выводят, видимо, на главную небольшую площадь, внимание Альбы привлекает не дома и не разные ворота, а совершенно другое. Она хмурится, отстаёт от человека, что так любезно согласился провести её в дом Луизы, шагает совершенно в другую сторону. Осторожно приближается к крытой повозке, в которой сидел тучный и, она даже не постеснялась бы сказать, жирный человек в довольно лёгкой одежде.       — Вот мы и встретились, Альба Лопес. Приехали из жаркой и знойной Испании в такой холод? — мягко говорит он, а она, прищурившись, кивает, но не спешит спрашивать, откуда этот человек знает её фамилию и страну. Её учили не удивляться подобной чертовщине. — Похвально, похвально. Вы знаете своё дело, — последнее слово, на первый взгляд, он сказал, как и остальные другие, но Альба слышит эти нотки. Такие, будто он с лёгким укором говорит между буков: «Только мне не нужно врать». — Я — местный торговец, готов снабдить вас всем необходимым. Можете звать меня Герцогом, — его толстые пальцы держат папиросу, от которой он затягивается и тут же начинает кашлять.       — В Испании сейчас не так уж и тепло, — медленно тянет она, рассматривая различные товары, начиная от рыбы и мяса и заканчивая… Пистолетом и патронами? — У вас есть разрешение на продажу огнестрельного оружия? — Герцог улыбается, Альба натягивает улыбку в ответ, будто уличила ребёнка в обмане, но задавать лишних вопросов не стала. Оглянулась и, не обнаружив у себя за спиной никого, тихо зашипела, снимая с себя рюкзак и ставя его на дорогу, рядом с разложенным добром Герцога: — Не нравятся мне здесь жители. Что-то странное в них, опасное.       — Ваши чувства никогда вас не подводили, — слышится его предупреждение, она замечает, как он дёрнул мизинцем, что заставляет её обернуться.       Альба кривит губы, отскакивает от резко опустившегося обуха на несколько метров в сторону. Как и предполагала, гостям здесь ой как не рады. А ведь им стоило узнать её получше. Вдруг, люди знают, куда она отправлялась. Но тут же одёргивает саму себя от этих мыслей: она говорила, что она несколько дней шаталась по лесу. Легко можно скинуть вину на зверьё, хотя её окружение знает, что она так просто в лапы даже медведю не дастся, вцепится в бедное существо замертво и тут уж судьбе решать: выживет ли она или погибнут оба.       Без лишних заморочек и прелюдий бьёт мужчину ногой под дых, откидывая его на некоторое расстояние. Внимательно смотрит на людей, которые высыпались, казалось, со всех домов. Кто-то предупредительно вскинул ружьё, кто-то наготове держал в руках топор. Видимо, удар обухом — это предупреждение о начале войны, и она приняла это предупреждение с вызовом.       — Здесь явно не любят гостей, — Альба лишь усмехается, кладёт грелку во карман куртки, лишний раз проверяя закрытую молнию. Хотя бы руки согрелись. Берёт рюкзак, с трудом кидает его Герцогу. — Герцог, это тебе на сохранение. Не хочу потерять камеры.       — Да, да… — протягивает мужчина будто уличил её в обмане, но всё же хватает её рюкзак, что тут же исчезает внутри повозки.       — Нет, ну фотоаппараты у меня там действительно лежат. Всё же я и в правду люблю фотографировать.       Она усмехается, вытаскивает из карманов штанов маленький перочинный ножик. Чёрт, это и в правду всё, что у неё есть, а с таким не потягаешься против толпы. Бросает молящий и жалобный взгляд на пистолет Герцога, но быстро отворачивается, хмурится, осторожно шагает в сторону толпы.       — Что вам от меня нужно? — впервые от доброй тараторки не осталось ни единого следа. Если не добротой и приветливостью, так она возьмёт своё силой. По-быстрому вырубить её не получилось, так пусть платятся за свой промах. — Я говорила, что пришла к вам с миром, хер ли вы убивать меня собрались? Вы что, с каждым пришедшим так себя ведёте?       — Мир, не мир, нам плевать. Мы выполняем поручение Госпожи.       Альба осматривает пути отступления. Она знает, что ей нужно сюда вернуться, но сейчас стоит сбежать, скрыться с глаз, может, для предупреждения убить парочку.       — А я выполняю поручение своего страха и задницы, что чувствует опасность, — тихо и даже как-то неуверенно пищит она, убегая и моментально перемахивая через какой-то забор, закрытый на огромный амбарный замок.       Слышится парочка выстрелов, топот и крики людей, рычание собак и ещё кого-то. Она предпочитала не думать, кому именно принадлежит глухое рычание, хотя мысли медленно, но верно подступали к сознанию. Ведь она знала, знала, что здесь будет, её осведомили. И всё равно вылезла из своей тёплой маленькой лабораторной и припёрлась сюда. Где холодно, голодно и люди совсем неприветливы…       При мысли о голоде желудок невольно застонал, а её взгляд метнулся на наручные часы. Ещё и лекарство нужно принимать, где-нибудь воду питьевую искать, благо, что хотя бы лекарство есть. Перемахивает через забор с другой стороны, осторожно семенит по чужому двору, стараясь не привлекать внимания. Выходит на не главную улочку, бежит вверх, подальше от этой проклятой площади. И, вот же чёрт, её замечают.       — Ловите её!       — Пришла на деревню к дедушке, вот так это называется, — хмыкает она, но в душе у неё паника, она метается из стороны в сторону, маленький перочинный ножик всё никак не собирается использовать, и в итоге ей приходится залезать на крышу какого-то маленького покосившего дома.       Почему-то они не стреляли, что уже было хорошо. Возможно, она этой «Госпоже» нужна живой. Желательно. Живой. Не обязательно целой. Альба осторожно ходит по крышам, перескакивая с одной на другую, цепляется в них ногтями, дабы не свалиться вместе со снегом в лапы разбушевавшейся толпе. Казалось, будто она в средневековье, и, если она упадёт, её подымут на вилы, отнесут на площадь, где устроят сожжение ведьмы. И она откровенно смеётся с этих мыслей: как всегда, подобные бредни явились вовремя и не вовремя одновременно. С одной стороны, они притупляли её страх и панику, с другой — внимание от этих мыслей тоже не обострялось, что сыграло с ней плохую шутку.       Уворачиваясь от буквальных вил и пролетевшего топора, она отбежала в сторону и только потом поняла, как под ногами что-то жалобно хрустнула. И это был далеко не снег. Альба рефлекторно попыталась отскочить, но резкое движение лишь усугубило ситуацию, и она с воплем рухнула внутрь здания, по пути к полу ударившись головой обо что-то тяжёлое, что не заставило долго ждать очередных невообразимых матерных конструкций, хоть говорить их было тяжело. Удар об пол выбил из лёгких воздух, заставляя её начать задыхаться. Горло невидимой ледяной рукой обхватил страх, а в уголках глаз неприятно закололо. Зрение немного поплыло, как и координация движений, она чувствовала влагу на затылке, которой становилось только больше.       Ощущает, как её хватают за ноги, бесцеремонно вытаскивают наружу из какого-то сарая, Альба шипит, когда её голова преодолевает первую высокую ступеньку и с неприятным звуком с нотками чавканья крови, напитавшей шапку, стучится об вторую. Заставляет напрячь шею, приподнять голову, чтобы окончательно не угробить себя. Больно. Неприятно. Выдыхает, когда ступенчатый ад заканчивается, откидывает голову обратно на холодную промёрзшую землю, складывает руки на груди, позволяя себя тащить. На большее её в ближайшие часы не хватит, при всём желании она не встанет, ей нужен небольшой передых. Хорошо. К «Госпоже», так к «Госпоже», кто бы это ни был.       Она открывает глаза, смотрит на немного размытые лица. Они, заметив, что она в сознании, о чём-то переговариваются, опускают ноги.       — Нет, нет, тащите меня. Вы же хотите меня отправить вашей Госпоже, не я. Вот и тащите. Я всё равно не тяжёлая, — Альба с лёгкой издёвкой фыркает. Она бы даже плюнула в кого-нибудь, если бы была уверена, что долетит.       И её тащат, она чувствует своей головой каждую ямку на дороге, недовольно скулит, когда место ушиба задевается холодной землёй. Небо стало чуток темнее, приобрело более густой и тёмный серый оттенок. Вечерело. Всё ещё падал снег, а её пальцы вновь начали ныть от небольшого холода. Стоило ей брать непромокаемые перчатки. Да, это её косяк, ведь на счёт этого тоже предупреждали.       — Это что ещё за похоронное шествие? — еле различает она в речах, что были слышны ещё издалека.       В отличии от этого голоса, властного, прокуренного и с хрипотцой, слова жителей деревни, что почтительно склонили головы, были тем ещё неразличимым бредом, который кто-то из них испуганно промямлил, что заглушалось чужим рыканьем. Мозг опять генерирует глупую мысль, что собирались, вроде, к Госпоже, а попали к «Госпоже» другого пола, и она даже невольно улыбается, пытаясь вспомнить, все ли она карманы застегнула. Мозг спасается от паники в хаотичных мыслях, что были даже не всегда привязаны к тому, что происходило сейчас.       — Э, нет, господа, так дело не пойдёт, — голос стал ближе, ей пришлось напрячь слух, чтобы понять, как к ним тяжёлыми медленными шагами подходят. — Я против, чтобы вы её отдавали моей сестре.