Вернусь

      Альбу медленно вытаскивал из сна чужой разговор на повышенных тонах. Она морщит нос, боязно приоткрывает глаза, дабы рассмотреть ссорящихся.       — Я же говорю, что жители деревни хотели принести её мне, а значит, она и моя власть над ней — принадлежит мне.       — А из лордов я первый, кто её заметил, значит это моя добыча.       — Тебе лишь бы безжалостная охота и испытание на несчастных людях. А мне нужны служанки.       — Конечно, служанки ей нужны. Остальных уже сожрать успели?       Ледяной каменный пол и стена, запястья нещадно обжигали холодным металлом кандалы, которые будто сделаны наспех из какого-то металлического мусора. Она смотрит на разговаривающих, на окружение. Странное высокое на два или три этажа несколько разрушенное помещение с большим окном перед ней. Первое место, где обвалятся стены и потолок, если за зданием в срочном порядке не начнут следить, приводить в порядок. Расставлено несколько напольных канделябров, что своим видом напоминали больше церковь, нежели что-то старинное, готическое, угрожающее. Горели свечи, что заливали помещение приятным тёплым светом, казалось, что от них в этом большом непрогретом зале даже на пару градусов теплее, чем было на улице. Перед ней на некотором почтительном расстоянии стояли большое вычурное кресло и скамья, которую обычно используют прихожане в католической церкви, но всё такая же вычурная. Они были поставлены не друг на против друга, а полубоком, будто внимание зрителей должно быть не только в их спорах акцентироваться, но и на том, что происходит около окна.       В отблесках огня на верхних этажах мелькали лица. Нечеловеческие, звероподобные, омерзительные, со спутанными волосами и белёсыми потерянными глазами. Этих существ было немного, но шума, воя, рычания, скрежета когтей, было достаточно, чтобы разбудить её окончательно.       — Я не уверен, что с неё и три литра крови наберётся, а мяса для твоих дочерей, гляди, и того меньше. Только морочиться будешь. Я тебе предлагаю услугу: ты отдаёшь её мне, а у тебя никакой мороки.       Она узнаёт этот голос. На скамье, вальяжно развалившись, раскинув руки по спинке сиденья, сидел мужчина, разглядеть было сложно, не хватало источников освещения с её стороны, но у него была помятая старая шляпа, растрёпанные и не уложенные волосы, в очертаниях профиля чётко виднеется нос с выразительной горбинкой, в свете блеснули стёкла очков.       — Иди лучше, со своими трупами и железками возись, а мне нужен живой и ещё тёплый человек, — второй голос явно принадлежал женщине, но из-за высокой спинки кресла разглядеть её невозможно. Только большая шляпа видна, но точно можно было сказать, что эта дама довольно высокого роста.       Где лучше, а где хуже, ей сейчас лучше не думать. Альба осторожно открыла карман, доставая оттуда универсальную отмычку. Она уже рассмотрела небольшой замок, что расположился ровно по центру её оков, он несложный, так что справится с этим делом, даже не смотря на скованные руки. Лучше не переговариваться с ними, а по-тихому улизнуть. Правда, оборотни были той ещё занозой в заднице.       — Ой, да как будто мне не нужен живой человек.       — И что ты с ней сделаешь, грязный мальчишка? Пустишь по кругу? — слова женщины предупредительно стали более резкими, сочащимися презрением и ядом.       Он хмыкнул, будто не замечая тона.       — А что, если да?       Наверху одобрительно зарычали и мужчина угрожающе прикрикнул:       — Заткнули свои пасти, живо! Вымётывайтесь отсюда, вам здесь не место! И только попробуйте хотя бы пискнуть про нас и про чужака Матери, порву на куски, — завыли, заскулили, но всё же отступили в коридоры, уходя прочь. — Нужно разобраться быстрее, пока Матерь не пришла, иначе никому ничего не достанется.       Альба осторожно сняла оковы, бесшумно положила их на пол, растирая натёртые запястья. Вовремя он прогнал этих оборотней, но всё равно нужно быть наготове. Она, медленно и не привлекая к себе внимание, встаёт, движется около стенки к ближайшему коридору, скрываясь в тени. Кажется, её не заметили или приняли за запоздавшего мутанта.       — Это отвратительно, мерзавец! — возвращаясь к теме разговора, чуть ли не выкрикнула женщина, и Альба даже с ней мысленно согласилась.       — Да? — в голосе слышится издёвка. — А что ты мне тогда предлагаешь? Ебаться с нашим уродцем Моро?       «Боже, да с кем угодно, но только не со мной», — подумала Альба, улизнув в коридор, где начала двигаться чуть увереннее и быстрее. Бежать. Отсюда. К торговцу. Взять всё самое необходимое и идти напролом. Плевать на всё. На всё, кроме Матери Миранды. От неё нужно будет ретироваться со скоростью света, чтобы остаться в живых...       — В любом случае она мне нужна не для этого. Да и не твоё это дело, сама мужиков насилуешь и лишаешь членов только в путь, — он разворачивается в сторону заключённой, замирает, нахмурившись. — Пиздец.       Женщина ничего не говорит, лишь встаёт, разворачивается, сверлит взглядом пустое место.       — И чья это вина, братец? — наконец, саркастично спрашивает она.       Он в ответ лишь выдыхает, неохотно поднимается, закинув на плечо свой огромный молот, обходит скамью, подходит к стенке.       — Моя.       — Так как делить будем?       — Чья это вина? — мужчина внимательно смотрит на неё из-под очков, слегка осклабившись.       — Твоя.       —И кто её будет искать сейчас? Ты? Со своей грациозной походкой на каблучках да по завалам, я бы посмотрел этот фильм, — он хрипло смеётся, а она молчит. — Вот именно, что не ты. Значит, это мой проёб, моя работа и моя жертва. Посмотрим, как долго она будет жить, — он хочет уже идти, но останавливается, наклоняется и поднимает с пола поблёскивающий блистер, внимательно рассматривая его содержимое. — Таблетки?

***

      Альба медленно бредёт по коридору, зная, что под потолком висят острые металлические шипы и лучше не останавливаться. Кто знает, вдруг эта дрянь движется. Точнее, она точно движется, в этом можно даже не сомневаться, ведь она слышит этот тихий скрежет металла над собой. Казалось, что она пробыла здесь уже несколько часов.       — Вот чёрт меня побрал не проверить карманы, — тихо шипит она, проклиная себя. — Теперь доверяй самой себе, — её руки автоматически дёргаются к карманам, проверяя закрытые молнии. — Всё, девочка, поздно.       Таблетки утеряны чёрт знает где. И такая новость её и её организм ничуть не радовала. Если сложить этот факт, медленно подступающие головные боли, отдышку, холодную испарину, озноб, болезненно урчащий живот, напоминающий, что она нормально не питалась несколько дней, в целом тревожное состояние организма, да ещё и окружающую обстановку, то она попала в самый настоящий ад. Возможно, болезнь даже бы и не проявилась, если бы она питалась нормально. Но жалеть об этом уже поздно, нужно двигаться вперёд. Дойти до Герцога, там взять из рюкзака новую упаковку таблеток или даже ампулу, уже представлялось призрачной и неосуществимой мечтой. Куда реалистичнее и рационально было бы найти здесь укромное и спокойное место, переждать, пока организм перестанет буянить и только потом идти дальше. Иначе, она найдёт себе хорошую опору в виде стенки коридора, а там и до шипов, гляди, недолго будет.       Она замирает у входа в новый коридор, задирает голову, глядя, как над ней опускаются шипы. Альба уже поняла, что эти вещи реагируют на движение. Новый коридор — новый засечённый тайминг. Дожидается, когда металл, что грозится её раздавить, окажется над самой её головой, и только после этого уходит в коридор. Ещё за пару поворотов до этого она заметила какую-то приличную по размерам дыру наверху в стене. Может, там будет хоть ненадолго безопасно? И наверняка её пропажу уже заметили (только больные ублюдки могут выяснять столько времени свои отношения и ни разу не посмотреть на объект их делёжки), стоит уйти с основного пути.       Шипы лязгают, смыкаются с камнем и неприятным крошевом, Альба спешит взобраться на платформу и осторожно пройти к следующей, что уже начала медленно подниматься наверх. Цепляется пальцами за холодный металл, шипя, взбирается наверх и идёт дальше, преодолевает ещё одну платформу. На ней стоять в полный рост уже не так удобно, но ей этого и не требовалось. Она подходит к дыре и залезает внутрь. Такое простое действие отняло у неё практически все силы, но она заставила себя встать и осмотреться, поднять глаза к потолку. Хотя бы тут не было ничего подобного, что уже не могло не радовать.       Встаёт, хочет зажечь свечку, которую она нашла, но вовремя одёргивает себя от этой мысли. Выглядывает в коридор, вслушиваясь в темноту. Никого, гробовая тишина. И коридор глухой, без единого окна, только двери. Тихо стонет и только после зажигает свечу от своей старой зажигалки, которая ещё верой и правдой служила её деду. Ставит свечу в канделябр, прихватывает его своими окоченевшими пальцами, осторожно выходит за дверь, прикрывая её за собой. Пол под ногами немного покачивался, но, пока у неё остались силы, нужно идти, путать следы, прятаться в глухих комнатах и тёмных углах, надеяться, что её не заметят, не найдут. Безвыходная смертельно-опасная ситуация.       Сознание автоматом переключается на что-то приятное, далёкое от холодной Румынии и её лаборатории, которую хотелось иногда сжечь, как и всю эту деревню сейчас. Вспоминалось тёплое море с белоснежным песчаным берегом и рифами с экзотическими рыбами под водой. Альба обещает сама себе, что обязательно съездит туда, найдёт своего старого знакомого аквалангиста, и они вместе спустятся на глубину к затонувшим военным кораблям. Или же устроит мировое путешествие. Деньги есть, живёт одна, отпусков накопилось на полгода…       «Решено», — кивает она сама себе, а затем вслух продолжает: — Приду на работу, приложу своё начальство их благословенным личиком к их дорогущему столу, а после укачу в заслуженный отпуск.       И всё в этом плане хорошо, кроме одного. До ликов начальства сначала добраться нужно, а этому, судя по нынешней ситуации, не суждено сбыться. По крайней мере сейчас.       Ноги непослушно заплетались, так и норовили запнуться друг о дружку, заставить её выронить канделябр и рухнуть навзничь самой. Альба устало выдыхает, заваливается в первую попавшуюся комнату, чихает от поднятых клубов вековой пыли. Больно. Колющая, растекающаяся по всему телу, заставляя его стать непослушным, онеметь. Сейчас уже не важно ничего. Лишь бы пережить это.       Каждый шаг отдавался такими ощущениями, будто её изнутри разрывают на куски, живот неприятно тянуло, она, тихо хныча, оставила свечу на столе, а сама уселась в угол, утыкаясь носом в колени. Ей, чёрт возьми, почти тридцатка, а она всё ещё страдает от этой херни. Не хотелось шевелиться, Альба с трудом кутается в куртку, зарывается подбородком в её ворот, прикрывает глаза. Её тошнило, всё тело ломало, ей казалось, что нечто выворачивало её кости и рвало сухожилия. На глаза накатились болезненные слёзы. Всё очень плохо. Давно у неё не было подобного состояния, хотя оно и понятно: прокалывала нужные лекарства и комплексы витаминов она вовремя. Это теперь было холодно, чтобы колоться прямо на улице, вот и пришлось на время брать таблетки, что не обладали такими же чудодейственными свойствами, как растворы, но тоже неплохо действовали. А нынче даже их не было.       И мозг, как на зло, именно в этот момент не хотел переключаться на что-то другое, акцентировал всё внимание на тупой боли в крутящемся животе, очередном приступе тошноты, разливающимся жаре по всему телу, ране на голове, что изредка давала о себе знать. Нет, череп точно не пробит, но это явно либо очень большой и сильный ушиб, либо сотрясение, что добивало и без того её шаткое состояние ходячего трупа. Даже не верилось, что нечто подобное она переживала в прошлом (исключая, конечно, её нынешние приступы тошноты и боль в затылке) чуть ли не два раза в неделю. Отец несколько наплевательски относился к её здоровью, даже когда ему прямо в лицо сказали, что это не нормально, «у вашей дочери не всё в порядке» и что ей стоит принимать таблетки, иначе ей до гроба будет рукой подать. Ему было плевать на это. Главное…       Альба тряхнула головой, отпугивая мысли новой болью, что не заставила себя долго ждать после резкого движения. Она болезненно замычала, стукнулась виском о холодную стену, прижалась к ней щекой, будто найдя в этом холоде что-то спасительное, облегчающее. Хотя, есть некоторая вероятность, что этот холод её же и погубит. Переохлаждение она себе точно заработает, возможно, насидевшись на этом полу, получит удар и по почкам. На жизнь до семидесяти ей явно не стоит рассчитывать. Она усмехается самой себе, слегка обнажая зубы. Чувствует, как от этих мыслей её глаз невольно задёргался, как обычно он это начинает это делать перед окончанием года, когда забот полон рот. Хотя нервный тик на оба глаза сопровождал её всё время, сколько она себя помнила…       Тот холод, что несколько мгновений назад казался ей спасительным, теперь обжёг её щёку, забираясь под кожу, злобно зарываясь в плоть. Но отлепиться от стены не получилось: сил больше не было ни на что, только на размышления. Хотелось тепла. Лёгкого приятного, согревающего, но ни в коем случае не обжигающего. Открыть глаза, понять, что ты дома, это всего лишь кошмар, а холод — это забытое открытое окно. Закрыть его, укутаться в плед, с клишированной кружкой кофе в руках сидеть на подоконнике и смотреть на рассвет. А потом спуститься к соседу, плакаться, на счёт ужасного сна, он в шутку бы зачитал сонник и парочку гороскопов, выкурить с ним по сигарете и разойтись. Каждый по своим делам. Но это не дурной сон, это дурная явь, в которой Альбе сейчас очень херово, на столько, что промелькнула мысль о Матери Миранде. Если она её позовёт, та придёт? Ведь говорилось, что она всегда приходит на помощь жителям этой маленькой деревеньки. Отчаяние на столько захлестнуло мозг, что она просто не видела другого выхода. Лучше умереть быстро, нежели долго и мучительно.       Альба впервые в жизни взмолилась, призывая на помощь всех богов, включая Матерь Миранду, пускай та даже близко и не была богом. Сознание тихо ускользало из неё, она засыпала, хотя пыталась с этим бороться. Нельзя спать на холоде.       — Я тебя нашёл, — последнее, что слышит она, ощущая через одежду, как на её плечи ложатся тёплые ладони, Альба молча чертыхается.       Это не Матерь Миранда.