Мир Траху

***

Изуку вздрагивает, цепляется пальцами за крепкое плечо, а ребро левой ладони и вовсе прикусывает — перед глазами уже плывёт, и это совсем не от высокой температуры. Внутри, конечно, горячо, но Каччан такой близкий, большой и до странного приятный, что в лёгких пожар, а весь воздух из них с каждым движением выбивает, а вдохнуть снова — никак, потому что динамика движений поражающая: поражающе быстрая и поражающе эффективная. И эффектная. Хлопки кожи о кожу эхом разлетаются по душной раздевалке, а им словно подыгрывает металлический скрежет тероризируемых двумя массивными и полными энергии тушами синих школьных шкафчиков. Спина Деку тоже потом будет синяя — но это уже от ударов на минувшей тренировке. Ноги, вынуждая со стоном растянуться сильнее и звонко взвизгнуть от прицельного попадания по простате, подтягивают выше и раздвигают шире. Колени тоже ударяются о металл и разбавляют и дополняют какофонию различных звуков новыми — частыми, резкими и звенящими в ушах. Каччан все время прижимается к нему всей грудью, с легкостью держа его на весу, бесперестанно вгрызается в уже садняющую шею, изредка постанывая сорванным на тренировке голосом на ухо разъяренно-вдохновленное «Деку! Блядь…» и продолжая яростно толкаться внутрь, сильнее и сильнее растягивая несчастную задницу. Нос щекочет лохматая светлая макушка, горло царапает влажный воздух — пар из не закрытых душевых уже разлетелся повсюду — а Изуку вскрикивает как раз тогда, когда с колена на пол наконец падают падают так и не надетые до конца трусы с показывающим фирменный «класс» Всемогущим. — Ка… Ках… Каччан! — наконец выговаривает в коротком промежутке между убивающими любую возможность говорить толчками. — Тише, а то… Нас… Точно запалят! — и завершает короткую, словно с огромным трудом выбитую у режиссёра реплику. Полголливуда плакало. — Пошёл. Нахуй. Деку. — Пальцы показательно сильно сжимают задницу, пока вторая ладонь, теперь удерживающая правую ногу за щиколотку аж над головой, вроде бы даже опасно нагревается. Или это Изуку становится ещё жарче, и если да — то он явно скоро дотронется до температурного предела и вырубится от перегрузки, потому что так прицельно лупить по «тревожной кнопке» столь долго — явный перебор. Каччан большой, умелый, и «нахуй» у него в самом буквальном смысле. Никакого двойного дна. — Твоими молитвами, — коротко смеётся Деку, но тут же давится внезапным стоном. Не своим — чужим. Кацуки целует резко, больно, цепляя и кусая зубами горящие губы, а после врывается языком прямо в рот и начинает втрахивать в гремящие на все лады шкафчики с двойным усердием. По зубам и деснам со слабым металлическим шелестом, слышным только ему и, наверное, только на уровне ощущений, приходится штанга, пронизывающая насквозь такой острый во всех возможных смыслах язык. Член, зажатый между напряженными животами, тоже горит и требует адекватной стимуляции, но все, что Изуку ему может дать — это нормально дать Каччану и кончить от этой бешеной стимуляци, от которой уже мозги набекрень. Ещё пара минут в таком темпе, и он точно с катушек съедет, а если не съедет — Каччан его с них благополучно скатит, виртуозно страхает. Всем спасибо, все свободны. Изуку больно бьется затылком о громыхнувшую дверцу, звук которой противным звоном отдается в ушах, а Каччан тем временем чуть отстраняется и снова крепко хватается ладонями под упертые в шкафчики и нехило саднящие коленки. Багровые глаза то и дело сверкают из-под наполовину зачесанной «ушастым» проволочным ободком чёлки, а на обычно бледном, а сейчас так красиво поалевшем от напряжения и удовольствия лице, судя по всему, уже давно расцвел яркий румянец. Кацуки несколько секунд смотрит прямо в глаза, а когда Изуку, посасывая от невольно сдерживаемого и накопившегося напряжения губу и глухо и гулко постанывая с каждым движением, начинает осознавать, что вот-вот кончит, отстраняется ещё дальше и смотрит вниз — туда, где сейчас происходит их самый непосредственный и чертовски, чертовски глубокий контакт. И, едва Изуку успевает проследить чуть замутненный флером возбуждения взгляд, нахмурившись, выходит почти до конца и с силой прошибает Изуку членом до живота, до слабой боли, а по ощущениям и вовсе насквозь — толчок как по микросхеме расходится по мышцам маленькими зарядами и заставляет те спастически сжиматься. А в низу живота Изуку образуется красноречивый бугорок, пока внутри странно-приятно тянет, пока пальцы до боли впиваются в собственные волосы, пока шокированно распахнутые глаза не в силах закрыться — а по телу крупная дрожь перебивает мелкую, жар перебивает холод, а мысли перебивают образы. Чертовски, охренеть как хорошо. По животу растекается белесая полупрозрачная сперма, в животе тяжело и хорошо, как и по всему телу, которое так и горит, но остывать не собирается, а Изуку лишь спустя секунд двадцать находит в себе силы чуток расслабиться, зажмуриться и спокойно упасть назад, на шкафчики. Кацуки самодовольно хмыкает, чуть ослабляет хватку на ногах и вновь вжимается лицом в шею, а в тело — грудью. И продолжает иметь его, но уже медленно и со вкусом, с толком и расстановкой. Едва выходя и возвращаясь внутрь почти нежно. Изуку почти засыпает, но скользит руками за влажную шею, чуть не растворившись в волнах неутихающего блаженства. — К…чан, — бормочет, сведя брови к верху и чуть прогнувшись в спине — то ли ускользая от новых ощущений, то ли к ним стремясь. Каччан игнорирует, лишь прикусывает и зализывает кожу на трапециевидной мышце, и часто и рвано несколько раз выдыхает, замедляясь и вновь совсем немного усиливая толчки. Вдруг напрягается всем телом и с хлопком входит снова до упора, а Изуку, уже визуально знакомый с этим ощущением, рефлекторно сжимается и глухо стонет, подталкивая Кацуки к краю. — Опять мыться, — недовольно бурчит в светлую макушку, едва не выколов глаз о черное, вроде бархатное, ободочное неко-ушко. Каччан, как ни странно, молчит, но вдруг, даже не выйдя, перехватывает уже начавшего падать Изуку под бедра и делает шаг в сторону душа.