Жизнь без конца

      Гриша, красный и пышущий лесной свежестью, нашёл Ка, свесившего ноги с кровати, всего в крови, которая уже минут сорок стекала у того из носа. Он позвал кого надо, насувал Ка тряпок в нос, побил по щекам — тот приоткрыл глаза, по-обезьяньи ими поводил и закрыл снова. Через несколько минут он перестал дышать.       По возвращении домой, отправив тело родителям, Гриша, все эти дни не выпускавший из руки диктофон и почти не спавший, решил прослушать записи. Их было в целом на четыре с половиной часа.       Он закрылся от своей девушки в ванной комнате (ещё днём) и включил их под шум воды. Примерно за сорок минут до конца Алиса уехала в магазин. Дослушав, Гриша выключил воду, отрыл в комоде какую-то свою старую тетрадку, выдрал оттуда двойной листок и карандашом написал некоторое количество строк. Потом он достал из-под дивана три года назад приобретённый (с этим тоже связано несколько забавных историй) глочек, уже заряженный, сделал пару необходимых движений, наставил себе под подбородок, вдруг хлопнула дверь, он дёрнулся, выстрелил, снёс себе всю переднюю часть челюсти и нос. Пока лежал в больнице, Алиса оттирала производственные пятна и очень тщательно собирала осколки зубов, чтоб не пораниться. Потом Гришу на пару месяцев положили в дурку и сразу же дропнули за это с работы. Зато большую часть лица восстановили.       Вот две выдержки из всей его записки на три страницы мелким почерком, имеющие хоть какой-то смысл (грамматические ошибки исправлены):       «…а первый раз я видел его [Ка] полубезумным, меня пугало его лицо, похожее на выражение Тихона, когда я увидел его в морге. Моё собственное состояние тогда было не лучше, и потом я много месяцев не верил в то, что произошло: что этот мальчик со странным именем существовал и что я своего брата кинул в землю без гроба. Ка хорошо припомнил мне всё много позже. Я общался с ним, пытаясь понять причины произошедшего, потому что, честно говоря, уже поверил в то, что моя судьба — такая же позорная смерть, как и для всех них. А он был последней памятью о них — дома-то нет больше.»       «И последнее, что я могу пояснить, — это Тихон. Это ангел для меня. Я бесконечно виноват перед ним, и не знаю, что делать с этим ощущением. Избавиться — подло. Тихон и правда всегда был таким: покалеченным жизнью с самого детства, о котором я боялся заботиться, иногда даже радуясь, что не один такой убогий. Я считал, что он должен пережить то же, что и я, хотя на деле с ним судьба обходилась куда хуже. Когда понял это, мне уже просто было стыдно смотреть на маленького, стыдно было быть т а к и м рядом с этим созданием. А я стал от этого ещё большим ничтожеством. Как только он родился, я уже был виноват перед ним. Хорошо, что он умер. Он не мог жить: не жизнь для него. Не жизнь в мире с такими, как я и Ка. Не тогда, не из-за нас, но он бы всё равно скоро умер. Не могу сказать, что он сам это знал. Вряд ли.»