Жизнь без конца

      Проблемы в отношениях с людьми возникают тогда, когда мы начинаем думать в своей голове за них и объяснять их действия собственным опытом. Отсюда ложные ожидания. Просто потому, что мы не имеем никакой возможности мыслить объективно, нельзя ничего ждать от людей. Даже от самых близких. _____________________________       Славный вечер. Металл под локтями отдаёт в них тепло, и твердь — под ногами. От неё когда-то захотелось бы оттолкнуться. На тлеющее солнце не больно смотреть, а я будто бы совсем не двигаюсь вместе с ним.       Неживой и мягкий шум под нами. Вода. Крики птиц и голоса такие же, а где-то там — аккордеон. Сверкающая поверхность обманывает: будто, если прыгнешь туда, переломаешь себе кости. Откуда мне знать, нырну я или разобьюсь?       Рядом со мной был человек, я этого не ощущал, но только знал. Это был мой человек. Я хотел повернуться к нему, он опирался о бортик спиной и наблюдал суету. Но я не мог, я впервые был очарован его присутствием.       Я слышал шаги людей в лёгких и светлых одеждах — они тревожили меня до этого и будут потом, но это уже привычное. Я ждал, чтобы исполнить одно дело. Сам я не хотел этого, но знал: как только момент порвётся, тело сделает всё за меня. А теперь будто даже сердце пыталось притормозить.       — Чудный город справа.       Я сначала не различил этих слов. Хотя возник единственный живой звук тут, он не дёрнул меня. Гриша тоже не спешил повернуться ко мне. Он ничего не порвал.       — Славный город, — подтвердил я, переменив лицо на весёлое.       Там была Одесса. Я это уже видел. Мы огибали множество городов, но могли лишь смотреть издалека. Мне это не было интересно: впереди их ещё много. Я старался понять, имею ли здесь интерес к чему-то. Я впервые видел море и как нечеловеческий жар угасает за ним. Только лишь приятие. Я это вижу — и больше ничего. Солнце. Я бы хотел коснуться его руки.       Я каждый день хочу коснуться его руки, после того как стыд спрятался поглубже. Он близко, он говорит со мной — я пока рад и этому. Вокруг столько успокаивающегося восторга. Довольство. Я так давно не знал любви.       И всё исчезло. Из-за одного только чувства. Я не смог бы придержать следующие мысли — нужно было отвлечь себя:       — Спасибо, что взял меня с собой.       Я бросил всё разглядывать и теперь мог видеть его. Мой друг был насыщён; кажется, уголки рта его не опускались целый день.       — У них есть баня — ты хотел бы сходить?       Я подумал сказать, что не выношу такие температуры, но это была не главная причина.       — Что, баня? Не сауна?       — Берёзкой-то по раскалённой коже, м? Там есть банщица, я видел: женщина в два раза больше меня, хлещет — будь здоров. Ей мужики сороколетние себя побить дают.       — Тут есть мужики? — я присмотрелся.       — Ты в приличном месте всё-таки.       — Ме.       Здесь нельзя было курить — на этот случай мы взяли пару одноразок, и я задымил одну.       — Идёшь или нет?       — Нет.       — Почему?       — Не выношу такие температуры.       — Там есть детский вариант.       — Сдурел?       У него рот растянулся так медленно, будто это не было вызвано случаем.       — И что ты будешь делать? Спать ляжешь?       — Да уж придумаю что-нибудь.       Мы пока не двигались с места.       Память не тревожила, пока я смотрел на него, а когда переставал, вспоминались только последние два года.       Я обрёл Г. в Томске по случаю. Когда первый раз увидел его, стыд тёк из меня грязными водами. Я даже не успел понять, но уже знал, кто это. Позже я сам нашёл его.       Потребовалось много времени, чтобы почувствовать себя готовым. Он глядел, будто не узнавал, что я, но, по молчании, умилостивился. А позже умилился. Я всегда был с ним, больше ни с кем не общался — слишком много сил уходило на себя. Я рассказывал всё, когда он спрашивал, но сам уже, наверное, мало говорил. Я был рад, что не боюсь его, мне только было бесконечно жаль за одну вещь. Я пока не скажу. Я пока не хочу. Только я совершу ошибку сегодня.       — Смотри-ка, — он кивнул головой к столикам.       Не знаю, что сверкало ярче: вода, или натёртые доски, или они. Там девушки окружили двух молодых матросиков, бесновались, дёргали их за одежды и сносили бёдрами пластиковые стулья, смеясь.       — Играют, — сказал я.       Одна девушка в голубом задела столик и на ней перевернулся бокал с коктейлем. Девушка в зелёном взяла его и плеснула остатки в неё (похоже, это был её), та замерла, подняв руки и открыв рот, матросики посерьёзнели, попытались их утихомирить, начались крики, погоня, вдруг все исчезли.       — Мда.       Был бы я теперь способен играть? Наверное, однажды мне просто не стоило начинать думать. Я же тут, вроде, и не лишний. Пока не останусь один. Тут всё так хорошо, только не проникает.       Я ни разу не был на свидании с девочкой.       Гриша водил меня иногда покушать в разные места, был доволен тем, что мне нет дела, когда за меня платят. Он вообще много приятного мне делал, но, если бы хоть немного хоть однажды он дал понять наверняка, что делает это для меня, а не от избытка, я бы тогда же исчез. Он в принципе достаточно хорошо меня понимал. Он даже поддержал меня в том, чтобы бросить учёбу, хотя я до сих пор не отчислился. Уже шла сессия.       Он вёл себя, будто я просто компания, не спрашивал о будущем, не смотрел недовольно. А мне было дело до того, когда за меня платят. Я позволял это только ему.       Я отмахнулся от мухи и hqdшка вылетела из руки прямо в водичку. Мы посмотрели на неё, посмотрели, вздохнули. Я за ним оттолкнулся от бортика, и мы прошли с палубы вниз. Я не чувствовал себя уверенно в этих морских понятиях. Коридоры и лесенки были узкими, с зелёными коврами в бежевых узорах. Мы прижимались к дощатым стенкам, пропуская женщину, или детей, или пару стариков. Вокруг были шторки, ничего не закрывающие. Добрались до каюты. Вода плескалась прямо под окошечком. Иллюминатором, да? Я открыл его, в меня полетели брызги. Закрыл.       Гриша взял с коечки местное ровно сложенное полотенце и остановился подумать. Я раскинулся на своей, с такой же жёсткой белой простынёй, и внимал. Я почувствовал запах, свежий, с морской тухлинкой. Голова в трезвости работает слишком интенсивно — мне всю жизнь приходилось переключаться на проявления реальности вокруг, чтобы отдыхать от себя. На это нужно было куда меньше энергии, чем на общение с людьми. Хотя теперь, сколько бы ни отдыхал, этого всегда было мало. Чем больше я давил внутренний диалог, тем больше он давил на меня, когда мог.       Движения Гриши отличались: они были более умелыми и уверенными в себе. Это вполне сочеталось с ним самим. Походка была несмешная и негромкая. Он был тактилен с друзьями, но со мной достаточно сдержан. Я однажды задумался, почему. Может, сначала от осадочка не хотел слишком близко контактировать со мной (не имею понятия, что тогда было у него в голове — я не спрашивал), а потом привык к этому. Может, это было одно из проявлений его ненавязчивости ко мне. А может, он проявлял осторожность из-за того, как я могу это воспринять, ведь я же… Да, я очень надеялся, что не поэтому.       Но, вероятнее всего, так было потому, что я сам не проявлял тактильности. Как раз по этой причине. Даже когда сильно напивался, я старался следить за тем, чтобы не коснуться его лишний раз. Он был тёплым. Ещё он знал, что я испытываю большую теплоту к нему. Я не мог узнать, как он на самом деле относится к этому. Не ко мне, а именно к этому.       — Тебе что-нибудь принести потом?       Что ты можешь тут принести? Я помычал отрицательно. Он ушёл, и я выждал, не вернётся ли за чем-нибудь забытым (хотя с ним такого не случалось), потом достал диктофончик. Я увидел его пару месяцев назад в б/у магазине и купил зачем-то, а потом действительно стал записывать туда многое, в таком стиле, как для кого-то, кто послушает это потом, хотя таких вещей не должны слушать люди.       Я достал из сумки свёрток ткани и развернул: два шприца на два куба в упаковке, физраствор в ампулах, небольшая стеклянная баночка с резиновой крышкой и крохами белого порошка. На баночке остался обрывок этикетки с голубой полоской и буквами «Cal…» или «Cai.». Вряд ли то, что было внутри, так называлось.       Я включил запись и начал негромко:       — Сегодня челендж не материться. Я, допытывался, как мог, но мне сказали только: «Хочешь знать, что в упаковке, — иди в магазин». Я заплатил три тысячи двести за ноль один, и, если меня заскамили, это будет пожизненный позор. Конечно, фразы вроде «это лучший способ умереть» и прочее не слишком вдохновляют. … ладно. Вводить буду внутримышечно, сначала в среднюю часть бедра, через пятнадцать минут в ягодицу.       Я забавлялся от такого описания.       — Смешиваю один куб физраствора и сто миллиграмм вещества N прямо в шприце, т.к. иной возможности не имею. Если я где-то ошибусь, мне не страшно умереть — страшно проебать три кеса на ноль. Ой…       Я выронил шприц на коврик       — Блять, я еблан.       он отскочил. Я достал спирт в бутыльке от перекиси и намоченной тканью от свёртка протёр иглу, нечаянно кольнулся ладошкой.       — Кем я стал, а? Ладно. Ладно. Я ещё ни разу ничего себе не колол, но вчера я посмотрел пару видосиков. Вроде, ничо сложного. Вену искать не нужно.       На всякий случай ещё полил иголку спиртом и ладошку тоже. Я открыл иллюминатор и выкинул оттуда вонючую тряпку.       — Мне кажется, он знает. Надеюсь, он не пытается мне помочь — мне не хочется его обижать.       Я упал обратно на кровать.       — Человеческий мозг просто ещё не приспособлен эволюцией к такой скорости, к таким стрессам и напряжениям, он не может позаботиться о себе сам. Его возможности угнетены. Нужен непосильный многолетний монашеский труд, чтобы он мог… чтобы… Да, есть пути гораздо проще. Я просто попробую всё на себе и пойму, как себя конструировать.       Это была очень старая моя идея, о том, что все побочки работы мозга вроде депрессий, нервных срывов, безумств можно отменить, наладив химию в мозгу.       — Я вру, я ебучий наркоман. Мне кажется, что я прав, а чувство вины не уходит — и перед кем???? Я даже с тобой, — сказал, прижав диктофон ко рту, — говорить не могу откровенно. Я даже не знаю, что не даёт мне совсем утонуть: у меня нет никаких больших целей, никаких больших ценностей. Какие-то из веществ ненадолго открывают глаза и ставят на ноги, но обыденность быстро съедает.       Слова потекли сами собой.       — Если бы у меня был выбор между Гришей и наркотиками? Хочется сказать, что я выберу наркотики, но, на самом деле, я не знаю. Мм… Мне стыдно уходить от него в это. Хотя нет, перед таким человеком невозможно чувствовать стыд. Если так подумать, я действительно не могу сказать, что я сейчас просто наркоман. Раньше признавал, так что, думаю, и сейчас не стал бы отрицать. Хотя срываюсь, хотя много денег уходит иногда. Помнишь, я рассказывал про Тихона? Я сейчас, наверное, готов объяснить. Я тогда нуждался в чём-то. Самообразования было мало: юная ещё душа не готова была найти полноту в самой себе. А он напомнил мне про наркотики. Это всё облегчило. Зачем пытаться насытить душу, если куда проще её усыпить. Стать только воспринимающим, но не откладывающим. Выбросить личность. Мы с веществами подружились куда лучше, чем с ним, хотя тогда я этого не понимал. Сейчас такое ощущение, будто я и от него ждал наркотического воздействия. Не желал узнать. Действительно: куда вмещать ещё кого-то, когда вместилища нет. Я и не подозревал, что должен был. Теперь одна только ебучая загадка от него осталась. И остались вещества. Я и без них уже научился отключать мысль, просто переходить в режим существования. Так что сейчас у нас лишь деловые отношения. Есть много чего хорошего, я чувствую приязнь ко многому, но, если бы Тихон сейчас появился передо мной, я бы захотел только, чтобы он ушёл. Конечно, я бы ему ничего такого не сказал и только целовал бы ему руки. Наверное… А потом, может, и сказал бы… Я… блять.       Я еще раз хорошенько встряхнул шприц, выпустил воздух и завернул шорты.       — Ввожу треть содержимого.       Сунул его с оставшейся половиной обратно в упаковку, спрятал под наволочку и прилёг.       — После перелёта весь день болит спина. Завтра у нас должно быть приключение… А у меня сегодня своё приключение.       Я коснулся места укола.       — Ляжка либо немеет, либо мне кажется. Начинаю наблюдать за ощущениями. ! Лёгкое покалывание в конечностях. ! Первые нотки знакомой лёгкости тела. Хотя не слишком знакомой. Надеюсь, это не перейдёт к тошноте. А ещё теперь я немного волнуюсь, хотя пока не боюсь. Вроде должно взять. Думаю, я могу поболтать ещё. ! Нет, мне как угодно, но не стыдно. Скорее это просто хорошо воспитанная полумёртвая часть меня недовольствует откуда-то оттуда. ! Он один единственный раз спросил о моих планах, а мне даже нечего было ответить. Гриша в смысле. ! Мне кажется иногда, что я ищу какой-то ответ, для которого даже не могу задать вопрос. Это постоянно что-то неуловимое. Я не могу понять некоторых веществ. Я понимаю те вещи, которые можно ощутить и при трезвости: я понимаю алкоголь, эйфоретики, стимуляторы, кислоту, но… о… Что это? Стало так… ! Это такое знакомое ощущение. Я сейчас попробую описать.       Я встал и прошёлся. Я не двигался быстро: теперь эта функция была недоступна.       — Красиво. Я думаю… вот когда происходит какая-то шокирующая ситуация, возникает ощущение… ты не поймёшь, пока не придёшь в себя, но ощущение, будто всё вокруг происходит не с тобой, а ты только наблюдаешь и управляешь, поэтому всё вокруг кажется само собой разумеющимся, будто всё по сюжету. Ну это я разошёлся. Вот что-то подобное я ощущаю сейчас, только физически. Забавно двигаться. Всё такое ватное.       Я побродил ещё немного и понял, что забыл поставить таймер. Уже снова потянулся за шприцом, но вспомнил, что у нас деловые отношения.       — Возможно, я совершил ошибку. Наверное, надо было бы замесить заново, а не оставлять так. Или лучше было просто понюхать. Ну, ничего не поделаешь. Кольнусь, пока там что-нибудь не распалось.       !       — Я как-то потерялся. Всё так… Что, блять? У меня нет пока слов, чтобы описать это. Как будто я радист и через какую-то сложную машину посылаю сигналы куда-то… Своему телу… И так… потемнело, что ли? Я слышу какие-то шумы, но они так далеко, что я не понимаю, реальны ли они. Я ведь на корабле — должны же быть какие-то звуки вокруг. Но я не могу припомнить, слышал ли их до этого. Я… помолчу пока. Потом расскажу.       !       Я услышал что-то, стук дверь. Ненастойчивый, не такой, будто кому-то что-то очень нужно. Никто ведь не должен прийти?       .       Я теперь даже не уверен, был ли стук.       .       Я дал главному пару команд, чтобы подняться и взглянуть в окошечко. Там ещё было солнце. Оно ведь должно было уже зайти? Я ничего не мог понять, пока не припал к стеклу лицом и в пару, оставленном дыханием, не увидел: оно было с обратной стороны. Я смотрел на солнце уже снизу, сквозь толщу воды. Похоже, мой уровень уже покрыло водой, и я вижу его, уже опустившееся в море. Я разинул рот, оно погрозило мне кулаком, и я задёрнул шторку.       Я поспешил лечь, и вдруг почувствовал острую пробоину. Ушло какое-то время, чтобы понять, что произошло: я снова укололся о шприц       — Блять я же убрал тебя.       и теперь он болтался в моей руке. Идиотское ощущение. Я вынул его и открылась дверь. За ней уже ничего не было. Темноволосый молодой человек вошёл спиной и тишайше прикрыл за собой дверь. А вот осталось ли что-то за занавеской, я уже не мог точно сказать. Он был в лёгком мундирчике с какими-то картинками, навешанными на том. У него были усы или грязный рот.       Я подвинулся на край койки, чтобы дать ему место присесть, а потом понял, что стоит встать и поприветствовать. Он сказал:       — Не стоит больше пугать наших друзей, — и кивнул на занавеску.       — Прошу прощения.       Молодой человек включил свет.       — А теперь давай к делу. Присядь, — я присел, а он нет. Он занимал много места.       — Употребил? — Употребил.       — Успешно? — Успешно.       Из себя я пытался разглядеть его лицо, но, похоже, на это уже не было времени.       — Назовись.       — Не могу, сэр, — его надо было называть так.       — Превосходно. Теперь докладывай обстановку.       Я снова встал, и по тем ногам, что подо мной, стали разливаться воды Нила. Я заволновался, чтобы они не затопили единственное наше прибежище, опустил голову, но там уже всходили первые посевы. Я успокоился и подумал, что надо наблюдать за этой машиной, чтоб она делов не наделала. Я, как мог, встал прямо и исполнил повеление:       — Полагаю, снаружи уже ничего не осталось, всё ещё происходить и случаться что-то может только здесь, но тут слишком много отверстий и время просачивается наружу, у нас его очень мало осталось — больше ничего не могу сказать.       — Ты ведь помнишь: время — самый драгоценный ресурс? Нас совсем скоро захотят ограбить.       Я испугался, но это было совсем не к месту сейчас. Я собрался.       — У меня тоже есть пару вопросов, сэр.       — Задашь после. Но мне на них отвечать не положено — я не буду, — я кивнул. — Какие качества личности в тебе остались?       Я рассматривал его золотые картинки с экскаваторами, строящимися конструкциями, зарядными устройствами и прочим.       — Никаких, сэр.       Он вроде подавал мне какие-то знаки лицом, но я не мог разгадать этих подмигиваний и дёрганий: как будто играется насекомое.       — Ты в этом убеждён?       — Никаких сомнений, сэр.       Он сжал одну руку другой, и лицо его засветилось довольством.       — Что ты теперь?       — Я… больше не целое. Я теперь часть.       Опоры разлагались, я уже не был в силах стоять и опустился на коечку. Я потихонечку удалялся всё глубже в себя. А с кем это я говорю? Что за бред… Я потер глаза.       — А?       Я стал медленно оглядываться — никого.       — Что за шутки, кайсер?       Я заглянул под койку — скорее я просто упал на пол, — а когда приподнялся, он схватил меня за лицо: он был близко и сказал:       — Никаких шуток, груже. Тебе нужно сосредоточиться, чтобы сделать всё быстро и без ошибок, понимаешь меня?       Я закивал, по крайне мере попытался, даже так близко я уже не мог его достаточно разглядеть. Я видел только крутящиеся цветные камушки в глазах.       — Бери сейчас свой телефон: вон он, — сэр показал пальцем, и глаза его сверкнули туда же, — и задай вопрос знатоку.       — Что спросить, сэр?       Не вставая с пола, я стал шарить окончаниями по кровати, натыкаясь на различные полезные предметы: чёрная пластиковая шипящая коробочка, сосуды, палочки, волны ткани, пальцы бороздили их в поиске, и вот я нашёл! Это заняло не больше секунды. Возможно, я искал не руками, а глазами. Да, верно.       — Для начала нам нужно узнать, сколько осталось времени.       Я слышал его так же чётко, как свои мысли. Я уже не был в силах сам всем этим заниматься — пришлось поставить тело на автопилот.       Я ввёл в строке поиска вопрос.       — Кайсер, я не могу понять. Здесь слова, русский язык, но я не могу понять, что они значат и почему они в таком порядке.       — Дай взглянуть.       Он взял мой телефон, но его руки ужасно дрожали и выронили его.       — Чёрт! У нас остался один вариант всего лишь.       Он заходил кругом по комнате.       — Почему вы без одежды, Морис?       — Не фамильярничать. Вопросы не по делу отклоняются.       Он остановился передо мной и сложил руки у лица. Потом наклонился и сказал:       — Твоё преображение происходит медленнее, чем я ожидал. Нам необходимо ускорить процесс. Мне придётся ввести тебе некоторое вещество для увеличения работоспособности мозга.       Он достал из-за спины кухонный нож.       — Улучшения концентрации.       Присел.       — Скорости мышления.       Вытер его о мою футболку.       — Расширения когнитивных возможностей.       Он нащупал свободной рукой место над левой тазовой костью, потом между своих пальцев блеснул сталью внутрь меня.       Кровь брызнула сверху и испачкала ткань.       Через мгновение голова стала на девять единиц легче, и я был готов. Морис снова указал пальцем на телефон, я поднял его, вгляделся в электрический свет и, ужаснувшись, сказал:       — Они не могут ответить ничего дельного: в каждой строчке только повторяется мой вопрос чуть изменённый.       — Твою мать, Ка! — он чуть не развалился. Камушки закрутились быстрее, становясь драгоценнее. — Никогда я не верил этим сволочам.       — Простите, как вы сказали?       Кожа с его лица полезла в разные стороны, обнажив веснушку от стряхнутого пепла. Он снова заходил кругами, я поднялся обратно на ложе.       — Единственное, что мы можем теперь, — это проверить состояние внешней среды, чтобы по ней уже определить рассуждением новый план. Понимаешь, что надо делать?       — Абсолютно.       — Займёшься иллюминатором, а я выгляну за дверь.       Я уже готов был драться с этим Солнцем: что оно о себе возомнило? но когда сдёрнул занавеску, мне показалось, что я больше ничего не вижу. Темнота вокруг глаз слилась с темнотой перед ними. Я прислонился к стеклу. Будто упал на катке и сейчас кто-то коньком отрубит мне пальцы. Но я смог разглядеть глубину.       — Похоже, цвет ещё присутствует, — я обернулся.       Он, укутанный простынями, осторожнейшим образом, чуть склонившись над ней, давил на ручку двери двумя руками. Защёлка отворилась. Дуновение колыхнуло его нежные тоги, и он любопытно заглянул туда. Я сделал шаг, второй и потянулся коснуться выгоревших волос. Они ускользнули от пальцев. Он ясно обернулся ко мне со своим прелестным пятном на лице. Он сказал:       — Вытри носик.       Я вытер — у меня пол руки было в крови. Он сказал ещё:       — Пойдёшь со мной?       Весь запал исчез.       — Туда?       — Ага.       Он улыбался, как русалка.       — Там ведь ничего нет. Может, лучше ты останешься со мной?       — А ты так и хочешь оставаться частью? или целым? может, ты хотел бы стать всем?       Он протянул мне свою руку, и я хотел поддаться, но он выпорхнул и смотрел на меня снаружи через щель. Я сам это всё видел, как через щель. Из тёмного тёплого места.       — Мне пока комфортно жить.       И я так стоял в центре комнаты.       — Ты ведь всегда хотел узнать?       — Точно не сейчас, когда ты передо мной.       Он отдал привет своими жёлтенькими зубами, отпустил дверь и никого не стало.       Я прилёг на кровать и понял, что уже не встану. Я до сих пор чувствовал железо в себе. Хотя это не было похоже на то, что у меня что-то в кишках. Задумался.       Смеющийся вкус.       Я взглянул на свою футболку — она и правда была сильно заляпана кровью. Я потёр глаза и взглянул снова. На ней зацвели пионы, широкие поля. И фиолетовые жилки на коже ног. Они до сих пор мои?       Нет точек опоры, только притяжение. Как в колыбельке. Мою капсулу покачивают давления пустоты.       Что-то твёрдое под рукой. Объект: полицейский диктофончик.       — Вы ещё следите за мной? Какой позор.       Я его положил на грудь.       — Объясните, где я.       Захотелось спать. Я заметил вдруг ещё чьё-то присутствие. Я подумал, что он в углу, но его не было там, где был свет. Он куда ближе. Подглядывает из моих тенистых кущ.       — А ты можешь объяснить… кто я?       Боится? Кажется, он не хочет разговаривать.       — Я знаю тебя. Ты очень умный. Может, я на что-то похож? Я знаю: ты ведь много видел. Я похож на что-то? . Я как ты, только если бы ты всю жизнь был слепым, глухим, немым и всё остальное. . Я видел всё, что видел ты. . Ты знаешь? я больше тебя. Ох. Разве я могу тогда у тебя спрашивать? . Мне без тебя так хорошо, а ты всё время возвращаешься и возвращаешься. Портишь всё, ты даже не можешь понять, что действительно любишь человека. . Ты живёшь и прячешь меня, и не понимаешь меня. Зачем ты, когда ты не знаешь даже, что ты? А я главнее, я больше, я сила. Прости. Но это правда.       Он спрятался поглубже, и за последним невнятным отзвуком настала тишина. Я попытался что-нибудь разглядеть, но уже, похоже, не было разницы, открываю я глаза или закрываю. Либо я теперь просто не мог их открыть.       Что-то вырисовывалось передо мной на грани визуального и чего-то другого. Мой увечный дом, его спутанные и жаркие волосы. Пылали, и он раздевался, становился безразличнее и безразличнее. Бескрайняя любовь. Свернулся в комочек бумаги, и я подкидываю его ракеткой. Он ничего не ждал, он просто отдал себя мне. Забрал себя у всех остальных, чтобы последним остаться у меня.       Я видел это видео, он в конце не кричал. А я смотрел, как в своё отражение, не думал, что он другой. Я был цвета смерти, а он — цвета умирания. Он был миром, а я был мерой. Земля насыщается его сгнившей кровью, сырые пещеры рёбер сточились и выдохнули его, он рассеялся. А последним он видел меня.       Похоже, что это было необходимо. Чем я заслужил? Мне стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, как конец верёвки, который висит над тобой и дёргается, и ты никак не можешь дотянуться, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, как трещина в фундаменте, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно, стыдно.       За что мне такой подарок? Ведь, если бы он хотел лишь остаться в том моменте навсегда, зная, что дальше будет только хуже, он мог бы умереть, где угодно ещё. Но этот путь не его. Тут он только начинается. Он умер так, как и желал?       Как удивительные картины затмевают реальность, забыв, что выросли из неё, так и мы многое забыли, когда узнали себя. На русском языке это называется Сознание, величайшая гордость. Прах.       Оглушающий треск, идущий изнутри, беззвучный гром накатывающей вечности.       Я был прав. Теперь я могу быть равен тебе.