«Патрульный сторожевик "Рысь"» - 3. «На одном гвозде»

      У нас в семье была традиция давать детям очень странные имена. Моего прадеда звали Тандер, деда — Винд, отца — Рейн. Причем, не с бухты-барахты, конечно, такие вот имена рождались. Меня назвали Саммером потому, что я появился на свет в первый день лета по календарю.       Дед Винд когда-то служил в гражданском космофлоте и был списан на твердь не просто так. Для меня он всегда был героем, который не побоялся вступить в бой с пиратской абордажной командой и отстоять свой корабль. Дед потерял в том бою руку, получил по государственной квоте протез, но к службе, конечно же, был уже не пригоден.       Осел он на своей родной планете, той самой, которую колонизировали люди, привезенные моим прадедом, его отцом. Галя — красивая планета, чем-то очень похожа на Терру-Землю, но климатом помягче, да и материк — всего один, хотя и огромный, кольцом опоясывающий всю планету. Здесь всегда были нужны умелые рабочие руки, а дед у меня был мастером — мне до него далеко. И не важно, что рука у него была одна: свой протез он сам дорабатывал, так что потом, в моем детстве, посмеивался, что у него не железная грабка, а настоящий универсальный нож. Пусть завидуют.       Дед выстроил ферму, поднял огромное хозяйство с нуля, женился, воспитал десятерых сыновей и трех дочерей. Станы на Гале в принципе сейчас один из самых многочисленных родов. Потому что это у деда было десять сыновей, а у каждого моего дяди... В двоюродных братьях и сестрах я и сам путаюсь, а троюродных даже не запоминал, как и племянников и племянниц. Про теток уж вообще молчу.       Просто знаю: вся эта мелкотня — мои, родные. И разницы меж ними никогда не делал, как одинаково тепло относились и ко мне их старшие.       Но все равно, большую часть времени с самого младенчества и до поступления в Академию на Зее я проводил с дедом. Он жил с нами, вернее, центральная, самая старая часть фермы принадлежала ему, а мой отец, как старший и наследник, жил там же, туда и привел жену — мою будущую маму. К тому времени, как я родился, мой старший брат уже и сам женился, и новый дом построил — для себя и своих. Так наша ферма потихоньку превращалась в маленький город, даже со своей больницей — дядя Сноу и дядя Лайт отучились на врачей широкого профиля, их жены были медсестрами. Школу для себя и ближайших соседей организовали Россы — до них было пятьдесят километров, если по прямой, и детей привозили и забирали на глайдах раз в неделю; жили мы все вместе в двухэтажной казарме: пацаны на первом, девчонки на втором. Государственная школа была еще в Городе, у которого не было имени, но зато там был космодром, магазины, большая государственная же клиника, роддом и все такое. Но до Города была почти тысяча километров, да и дотации на развитие школ и больниц на местах Федерация нам выделяла.       Я прекрасно помню каждую мелочь в огромном приземистом доме, выстроенном из самана. Не прижились на Гале все эти «умные дома», которые можно было собирать, как детский конструктор из блоков. Нигде, кроме Города, я их не видел. А вот саман — глина, солома, галинит — был везде. Галинит — он вязкий, как смола, только серовато-белый. На нем саман и замешивали. Когда кирпичи высыхали наполовину, их складывали в стены, и галинит склеивал их между собой в нерушимый монолит. Стены потом, после полного высыхания, становились белоснежными. Дед говорил — как на родине предков в незапамятные времена. Белоснежные стены, золотистые стебли соты — основного злака, которым так славится Галя — связанные в ровные снопики и уложенные на крышу. Резные ставни — увы, не деревянные, но дед и обычный пластолит сумел превратить в украшение. Он очень любил наш дом. И научил нас всех его любить.       Деревья на Гале не росли — еще одна маленькая аномалия, которых полно во вселенной. Но дед, почти восемьдесят лет бившийся над этой проблемой, все-таки вывел низкорослые кустарники, которые по весне цвели ароматными сиреневыми и розоватыми шапками, а осенью почти распластывались по земле под тяжестью плодов. Дед называл их яблушами, и я только лет в десять понял, что это он так обозвал свой гибрид яблони и груши.       Яблушами было засажено все доступное пространство, между ними змеились выложенные плоскими плитками местного рыжеватого песчаника дорожки, ведущие к хозяйственным постройкам и соседним домам фермы. В конце лета и до середины осени запахом яблуш можно было упиться, как вином, а мы, дети, воротили носы от любой еды и жили практически на подножном корму. А весной как саранча подъедали еще тонкие, только-только взошедшие стебли соты. Летом, когда сота начинала колоситься — еще молочной спелости крупные зерна. В общем, дикари первобытные, да что с нас взять было?       Это был мир моего детства, мир, который казался мне огромным — и только благодаря рассказам деда я понимал, насколько же на самом деле он мал по сравнению со вселенной.       Именно дед заронил во мне тогда еще робкое желание пойти по стопам и его, и прадеда. Все мои многочисленные родичи были сугубо приземленными, по крайней мере, так мне виделось тогда, что уж там сейчас, какие мечты обуревают племяшек и остальных — я даже не знаю. Давно уже не прилетал на Галю в отпуск... Стыдно, конечно. Стыдно до слез.       Помню, как мы с дедом, в очередной раз перебрав движок его старого глайд-байка, выезжали за границы фермы — чтоб не было слышно никаких звуков человеческого присутствия. Свернув в поля, медленно пробирались сквозь толстые, в мое запястье, стебли, шелестевшие где-то над нами зонтиками с наливающимися колосьями. Антигравы байка расталкивали эти стебли, как челнок ткацкого станка — нити основы. И сота пела тысячами голосов, особенно ясно, когда мы выбирались из ее моря, поднимаясь на Галину Сиську — единственную на сотни километров вокруг сопку, круглую и с каменистой острой вершиной. Дед стелил на редкую жилистую травку плотный половик, я ложился на него и смотрел в быстро темнеющее небо.       Звезды.       Я помню, как они проступали сквозь белесое от дневной жары небо, наливающееся прохладой и густой синевой. Их было столько, что ночи на Гале никогда не были по-настоящему темными, хотя у планеты нет ни одного спутника. Хватало звездных россыпей. Дед смеялся: «Словно сильмарили горстями рассыпали». И на мой жадный вопрос пересказывал старые сказки, написанные когда-то очень давно на прародине людей одним мечтателем-профессором. А потом добавлял, что сильмарилями люди назвали удивительной красоты минералы с Арты. «У бабули колечко есть, попроси — покажет». Я только вздыхал: дед, казалось мне, успел побывать везде.       Дед показывал мне звезды нашего сектора и чужие, называл привычные уху имена планет — и совсем странные, будоражившие воображение. Все планеты звездных систем, входящих в Федерацию, носят женские имена. Чужаки же называли свои планеты как угодно, и некоторые названия мне было попросту невозможно выговорить, не сломав язык. Я вслушивался в то, как дед их выговаривает, слышал, как звенит глухой струной в его голосе тоска по утраченному. Тогда я и решил, что тот, другой мир стоит, чтобы его повидать. Не тот человек дед, чтобы грустить о чем-то не стоящем, мелком. А вот о большом...       Я не ввязался бы в тот спор с Кевином Россом, уверявшим, что никого из нас, сопляков с захудалой аграрной планеты, не возьмут в Академию, даже если отправить туда документы. Не стал бы спорить, если б не мягкая подначка деда.       — Самми, ценность человека не в расположении и величине его планеты, а в его желании учиться и постигать новое. Неужели ты не веришь в себя? А я вот в тебя верю.       И так было всегда. Он в меня верил. Верил в мои мечты, наверное, даже больше, чем я сам. Не навязывал мне свои, нет. Просто именно дед заразил меня любовью к космосу, и я благодарен ему за это. Его звездный ветер поддержал мои куцые, едва оперившиеся крылья.       И я послал документы в Академию космофлота.