«Патрульный сторожевик "Рысь"» - 3. «На одном гвозде»

      Космос сам по себе прекрасен. И на окраинах галактики, и в ее сердце, и вне галактик, когда становится возможным оценить его невообразимую огромность. Но все-таки ничто не сравнится для любого разумного с видом приближающейся живой планеты. Сперва — тусклая звездочка, потом — цветная блестка в черноте. Все ближе и ближе, и уже можно различить очертания шарика или серпика, смотря с какой стороны заходить к орбитальному доку. И только на подходе к нему становится ясно различима и ночная сторона планеты, и контуры материков, и рисунок атмосферы, всегда разный.       Но это для тех, кто смотрит через экраны, в рубке ли, или в своих каютах. Капитан, ведущий корабль в слиянии, видит планету немного иначе. Чувствительные датчики крейсера позволяют ему различить куда больше деталей, окрашивают все в непривычные тона.       А еще — для корабля и капитана планета поет. И это не шумы и помехи, заполоняющие открытый эфир любой технически развитой планеты. Такое оборудование крейсера отсекает сразу. Нет, этот фантомный голос — совсем иной. Он не похож ни на шепот ветра, ни на пение птиц, ни на гул приливных волн или треск земной тверди. Это и не звук, а нечто иное, то, что пронизывает и тело, и разум, и душу, как гравитация или магнитное поле. Неосязаемое, но ощутимое всеми клетками тела, каждой молекулой металла и метаматериала.       Саммер Стан обожал такие моменты. Ко всей прочей красивости добавлялось осознание безупречно выполненного долга и удовлетворение от патруля, которое было тем больше, чем меньше проблем возникло по ходу и чем большей была добыча, если была, конечно. В этот раз «Рысь» закогтила пусть и не большую, но достаточно «жирную» дичь: вторая смена экипажа вела призовой корабль, малый танкер с претенциозным названием «Королева Арты». С ее основным грузом все было в полном порядке, а вот неучтенка, найденная в целом лабиринте фальш-палуб, тянула по законам Федерации на очень большой срок. Полторы тонны сильмарилей. Саммер не смог удержаться, попросил Ану сделать парочку голографий, стоя по колено в сияющем радужном великолепии.       Впрочем, там, кажется, и другие не удержались, а оба Мастера долго с хмыканьем перебирали сверкающие камни, в конце концов по-семейному дружно сойдясь на том, что минералы их родной Титании красивее и лучше. Ну, кто б с титанийцами спорил. Но маарлеанин, возлежащий на груде сильмарилей, Саммеру еще долго будет сниться. Причем исключительно в неприличных снах, поганец.       Правда, потом Ана долго жаловался, что исколол себе весь филей и спину. И что он совершенно не понимает тех же мегуто, которым такое только в кайф. Вернее, искренне, хоть и кратко, им позавидовал — у мегуто есть чешуя. Но вид — вид был все равно... А то, что воображение капитана Ану после раздело само, это уже проблемы капитана, да. Но ведь хорош!       Саммер был доволен всем, и потому были довольны все остальные на борту. И добычей — за такую и премия будет ой какая внушительная. И потихонечку налаживающимися, вернее, встающими на чуть иные, правильные рельсы отношениями в команде. И немалую роль в этом сыграл, как ни удивительно, кроха-котокрыс. Вернее, уже не такой и кроха, за три месяца он отъелся, оброс шерсткой, открыл глаза — удивительной красоты, редкой для альбиносов окраски: сиреневые, как закаты на Гале.       Команда, большей частью возвращавшаяся на борт заранее, узнала о новом члене экипажа, поглядела на него и прониклась настолько, что на Штерна обрушился водопад лакомств-лежанок-игрушек и прочих крайне нужных для подрастающего котокрыса штук. Первое время каюта галлири выглядела так, будто в ней жил не он, а Рафаэлло. Потом лакомства забрали на камбуз стюарды, для надлежащего хранения, лежанки как-то заранее рассосались по помещениям корабля — Саммер лично встретил в кают-компании штук пять, распиханных по самым удобным, с точки зрения экипажа, углам. Игрушки просто сложили на хранение, а Штерн стал самым желанным гостем где угодно. И это было отлично. Завязывались и крепли новые ниточки отношений внутри команды.       Еще больше капитана радовало то, что теперь «Рысь» не останется на две недели одна, потому что Штерн и Рафаэлло будут с ней. И если Штерн все-таки отлучится, то сменять его будет док, неожиданно проникшийся горячей симпатией к новому члену экипажа, ну и они с Аной, по обоюдному согласию решившие не тратить деньги зря, если можно оставаться на борту. И, даже немного стыдно признать, это Саммеру понравилось куда больше, чем бесконечные гостиницы. Когда под задницей своя, родная койка — как-то оно приятней. А что Ану приходится иногда из вирта за хвост вытягивать — не так и страшно. В конце концов, можно пообещать ему наконец попробовать поспать вместе в гамаке-гнезде...       — Диспетчер — борту сорок пять.       — Борт сорок пять, капитан Стан на связи.       — Ваш пирс сто сороковой, как поняли, борт сорок пять?       — Вас понял, пирс сто сорок, начинаю маневр сближения.       Отпуск, отпуск, о-о-отпуск! Две недели отдыха! Заслуженного отдыха! Саммер ждал его всей душой и, стыкуя «Рысь», был искренне, незамутненно счастлив. Настолько, что даже не насторожился, когда от корабля пришло осторожное, неуверенное касание.       «Да, Рысенька?»       «Срочный пакет, капитан. Отправка — планетарный порт Гали. Развернуть?»       Сердце замерло на мгновение и забилось тяжело и быстро.       «Разворачивай».       Мамин голос. Как давно он его не слышал. И, положа руку на сердце — лучше бы не слышал и сейчас. Потому что — всего несколько слов: «Прилетай, как сможешь, Самми. Деду совсем плохо».       «Время отправки?»       «Двадцать три дня назад по корабельному времени, капитан».       Внутри словно смерзлось все в колючий ледяной ком. Дед... До Гали на пассажирском транспорте, если разориться на билет на экспресс до Зеи, а оттуда повезет быстро договориться с каким-то почтовиком... шестнадцать дней в самом оптимистичном варианте.       Умница-«Рысь» завершила маневр сближения и стыковки сама.       «Проверь, кто из патрульных сейчас на орбитальной станции. Свяжись и дай канал».       «Выполняю, капитан. „Кусака“ на связи».       Ледяные тиски чуть разжались.       — Летечко? — громыхнул в ушах любимый голос подруги. — Что случилось?       — Лучик... У тебя какой маршрут? — выговорил Саммер странно онемевшими, будто чужими губами.       — Скинула. Что. Стряслось? Кого убить?       Саммер развернул пакет с картой маршрута, мозг привычно просчитывал и анализировал.       — Никого не надо убивать. Можешь подкинуть до Зеи?       Пауза. И:       — Семья? Через десять минут будь на десятом пирсе.       — Спасибо, Лучик...       «Рысь, скажи Ане и...»       «Я все скажу, капитан», — откликнулась та и вытолкнула его из слияния. Вопреки всем правилам, да. Но Саммера это сейчас не волновало. Его вообще мало волновало, когда летел по коридорам, тормозя плечом о стены при поворотах. Десять минут. Он должен успеть. Все, что было ему нужно, при нем: комм, планшет, ключ-карта. Активировать систему защиты комбеза, ее хватит, чтобы пробежать через аварийный выход из причального дока, не дожидаясь подачи герм-трапа. Три, два, один... Марш!       Плевать на взыскания. На все сейчас плевать, время уходит!       Он успел. Успел пролететь через гигантские пространства орбитального порта, разделявшие сто сороковой и десятый пирсы, сквозь уже отстыковавшийся от «Кусаки» герм-трап, прыжком преодолеть разделявшие его и стыковочный шлюз крейсера метры и попасть в щель смыкающихся створок.       — Летечко, ты как всегда, — прогромыхало из динамика.       Створы внутреннего шлюза раздвинулись, и Саммер, полуоглушенный падением, поднялся и вошел, прихрамывая, не реагируя на замечание Лючии.       — В мою каюту. И чтоб пристегнулся!       Понятные и простые инструкции, исполнить — легко. Как идти по дорожке из мигающих люкс-панелей, заботливо проложенной искином «Кусаки». Вымести из головы мысли — нереально. Они жерновами перемалывали мозг, заставляя выстраивать сотни предположений. Что могло случиться с дедом? Когда Саммер прилетал домой в последний раз — после выпуска, да, четыре года назад, дед был абсолютно здоров и мог дать фору еще и сыновьям с внуками. И ему всего сотня, даже нет, до юбилея еще полтора года. Что? Что?!       — Летечко?       Он вздрогнул, поднял голову: что, «Кусака» уже ушла в прыжок? Когда? Он и не заметил...       — Так, — Лючия нахмурилась. — Сидишь здесь, никуда не выходишь. Снотворного дать?       — Да... Да, наверное...       — Солнце, с кем беда? — она присела рядом, обнимая, позволяя опустить горячий висок на монументальное плечо, обтянутое форменным комбезом.       — Дед, — едва вытолкнул из горла Саммер.       О Винде Стане Лючия знала с его слов — и за время учебы он немало этих слов, сложенных в хвалебные оды, сказал. Так что Лучик прекрасно могла его понять и проникнуться.       Укола Саммер не ощутил. Как именно Лучик так извернулась — тоже не понял, просто закрыл глаза и открыл их очень и очень не скоро.       Четыре таких побудки спустя «Кусака» долетела до Гали, якобы из-за внезапной поломки. Услышав эту новость, Саммер пообещал себе, что достанет для Лучика что угодно — хоть те самые полторы тонны сильмарилей. Пусть купается, сияя бритой головой, заслужила.       А он уже бежал к шлюзу.       

***

      Что чувствует человек, потерявший самого родного и близкого? Саммер не знал. Он не увидел деда ни живым, ни мертвым. Его просто контузило пониманием, что он опоздал. Безнадежно и непоправимо. И кроме этого больше ничто — ни грядущие наказания и, возможно, даже трибунал, ни зыбкие мысли о команде и корабле — не имело значения.       За две недели, которые он добирался с Гали до Рианы, так и не смог отойти, вынырнуть из этого состояния. В космопорту абсолютно равнодушно отреагировал на интерговцев, встретивших прямо у трапа пассажирского глайда, безучастно протянул руки, позволив сковать запястья магнитными браслетами. И совершенно пустым взглядом скользнул по своему экипажу, готовому по одному только жесту отбить его. Даже если потом все, что им останется — угнать «Рысь» и уйти пиратствовать.       И так же равнодушно смотрел на беснующегося сектор-майора, грозящего... чем? Когда дошло, что ему светит строгач с занесением, а не позорное разжалование и лишение патента, изнутри бурной волной поднялось какое-то истерическое веселье. И благодарность: не иначе как его стая постаралась. И, наверное, Лучик тоже. Он сдержался, удержал лицо, кивнул:       — Так точно, сэр. Выговаривайте и заносите. Сэр.       В голове теперь звенело только понимание: пусть и не своими силами, а с помощью неравнодушных к нему разумных, удалось не просрать хотя бы это — то, что он обещал деду. Их общую мечту.       Сектор-майор как-то устало вздохнул, махнул рукой:       — Отстраняю вас на месяц от несения службы. Нет, не на месяц — до признания вас годным мозгоправами. Это ясно?       — Так точно, сэр!       — Сдайте пропуск и идите, Стан, идите.       Он и пошел.       Куда? А были ли варианты? На улицу, конечно, не очень задумываясь, куда дальше. Жаль, на «Рысь» нельзя. Забиться в свое логово казалось мечтой — тем более мечтой, что недостижимой.       — Саммер? — за локоть схватили, цепко и больно сжимая тонкими пальцами.       — Ана... Ребята... — он поднял голову и наконец увидел их. Всех, и даже несколько абордажников из команды Штерна, с которыми был знаком ближе, чем по позывному и знанию, что это свой.       — Капитан, что там? — обеспокоенно прогудел Арон, высказываясь за всех разом.       — Все хорошо. Строгач, штраф. Переживу. Спасибо!       Он попытался улыбнуться легко и привычно. Судя по их взглядам — не вышло. Он просто не чувствовал своего лица, которое, казалось, задеревенело с того момента, как поднялся с колен перед свежей, еще не поросшей травой, могилой деда.       — Спасибо потом, — замотал головой Ана так, что аж уши хлопнули. — Идем, тебе... Тебе отдохнуть надо. Идем, Саммер.       И он пошел. Хотя отдыхать не хотелось — он и так уже наспался на год вперед, пока летел. А чего хотелось? Напиться, подраться, сделать что-то, что помогло бы разбить ледяную пустоту внутри, заполнив ее хоть бы и болью.       Краем сознания отметил: остальные идут следом и вокруг, аккуратно прикрывая его и ведущего его за руку Ану. Куда-то, в какую-то гостиницу. Все равно, одна радость — в одиночестве не нужно будет думать о выражении лица.       Конечно же одного его не оставили. Отконвоировали до номера, Саммер слышал, как за дверью док что-то объясняет Ане, тот коротко угукает, прежде чем войти, сесть рядом и осторожно обнять, ткнувшись губами в висок.       — Спасибо, — механически выговорил.       Не было у него сейчас ни сил, ни желания отвечать на эту робкую ласку. А ведь на краю сознания проползла мысль, что Ана впервые сам проявляет инициативу. Впервые после того раза, когда встретились в баре — тогда он тоже сам тащил пьяного Саммера в свой номер.       — Прости, Ана, — он аккуратно отодвинул маарлеанина, снова пытаясь улыбнуться. — Прости. Я пойду проветрю голову. Насиделся взаперти уже.       — Может, не надо? — жалобно взглянул Ана. — Может... Расскажешь лучше? Я слышал, людям это помогает.       — Расскажу, — было почти больно (недостаточно больно!) видеть надежду на его лице. — Но не сейчас. Прости. Мне лучше все-таки прогуляться.       — Не сейчас, но расскажешь, хорошо? — Ана боднул лбом в плечо, мазнул хвостом по рукам — и выскочил куда-то.       В принципе, Саммера это устраивало.       Его устроил и первый попавшийся бар — третьесортная дыра, куда в здравом рассудке никогда бы не заглянул раньше. Даже если бы очень сильно хотел подраться. Сейчас ему было безразлично и что пить — казалось, хмель не брал вообще, и на кого смотреть — «плевать, кто чья шлюха, хочу и смотрю», и как отвечать на откровенный вызов. Он просто встал, опрокинул стол и ударил первым. Жаль только, от чужих кулаков было почти не больно. Как если бы док переборщил с анестезией — колоти, не колоти деревянное тело, оно все равно не почувствует, хоть в кровь разбей.       И жаль, что ребята Штерна подоспели так быстро — он не успел даже разогреться. Может, дальше получилось бы... хоть что-то, хоть как-то. Но нет — скрутили, утихомирили всех вокруг, уволокли. В другой бар. Знакомый, ближе к порту, почище и пореспектабельнее. Напоили. Саммер помнил, как в него вливали стакан за стаканом галлирийский нгут. На пятом он все-таки отключился.              Проснулся он, кажется, во все том же номере. За спиной, неловко прижавшись, тихонько сопел Ана.       Саммер бы не стал даже шевелиться, если бы не чувствовал себя так паршиво. Но и это состояние не смогло отключить то, другое, внутри. Пришлось просто вылезти из постели и плестись в ванную. В зеркале отразилась мерзопакостнейшая морда с бланшем во всю левую половину лица, заплывшим глазом и черной тенью под уцелевшим. И с трехдневной щетиной. Он пошарился в шкафчике в поисках бритвы. Одноразовые принадлежности должны были быть — гостиница не из дешевых.       Не нашел. Странно.       В спину едва ощутимо толкнуло — Ана подошел неслышно, коснулся раскрытой ладонью.       — Как тебе помочь?       Саммер оперся о раковину ладонями, сгорбился, пережидая подкатившую к горлу тошноту.       — Найди бритву, Ана. Или хотя бы мой кортик.       — Мне звать дока? — голос Аны подозрительно взял высокую ноту.       Саммер обернулся, пару секунд смотрел на него, соображая, потом закрыл лицо ладонями, глухо застонал:       — Мне побриться, Ана! По-брить-ся! Неужели вы все считаете меня таким слабаком? Все? Правда?       Поймав его за запястья, Ана отвел ладони от лица, некоторое время вглядывался. Потом честно наябедничал:       — Это док. Перестраховался. Я сейчас!       — И передай доку: «Не дождетесь!» — вдогонку рванувшему из номера Ане рявкнул капитан. — Галичи не сдаются!       

***

      «Галичи не сдаются!»       — Это был его девиз, лейтмотив его жизни, — говорил Саммер, стоя у зажженного костра.       Не поминки — тризна. Бытовал у патрульных такой обычай, ведь очень часто случалось так, что хоронить оказывалось нечего. Тогда собирались друзья и товарищи погибших, накрывали «поляну» — и в прямом, и в переносном смысле: выезжали подальше от цивилизации, зажигали костер, готовили самую простую пищу из тех, что мог есть каждый разумный. И до заката говорили о погибших, а после заката — пели, плясали, пили и снова пели.       Саммеру было что рассказать. Он говорил и говорил, хрип, глотал разбавленное родниковой водой вино, и снова говорил, рассказывая о Звездном Ветре, Винде Стане, простом дежурном технике с борта пассажирского джампера «Эллада», защищавшем каюты с женщинами и детьми, пока не подоспела помощь, почти в одиночку и одной рукой. О Винде-Одноручке, который выстроил огромный дом с видом на Галину Сиську, поклялся, что у его жены сиськи будут еще красивее, и взял в жены первую красавицу и умницу на все окрестные фермы — Агнию. О Винде-Соте, у которого детей было, как зерен на стебле соты, а внуков и правнуков — как соты в целом поле. О Старом Винде, который высадил для своей семьи целый сад там, где испокон веков не росли никакие деревья, и каждому из его рода вдоволь досталось плодов с этого сада. О человеке, который оставил ему в наследство и на память написанные твердой рукой строки: «Галичи никогда не сдаются. Я верю в тебя, Самми».       В какой-то момент в руки сунули гитару, Арон глянул пронзительно-понимающе:       — Море дает нам вторую семью, но море же разлучает с первой. Спой. Спой его песню, капитан.       Саммер задумался только на мгновение, пока пальцы перебрали струны, вспоминая полузабытый мотив. Он не пел этот романс в кают-компании. Никогда, словно это было чем-то... не запретным, нет, но принадлежавшим только им с дедом.       — Гори, гори, моя звезда.       Звезда любви приветная,       Ты у меня одна заветная,       Другой не будет никогда.       Ты у меня одна заветная,       Другой не будет никогда...              Доиграв последний перебор, он протянул гитару Шаи-Хулуду, а сам, пока все остальные слушали и подпевали чему-то бравурно-жесткому, отхлопывая ритм, тихо поднялся и отошел в тень, за деревья. Сидеть в кругу — пусть даже дружеском — больше не было сил, и внутри что-то копилось, злое, разъедающее душу, не смытое ни сопереживанием команды, ни выплеснутыми словами о деде.       Он отступал дальше, дальше, пока костер не перестало быть видно, и шум голосов не стал только невнятным фоном. А потом развернулся и изо всех сил впечатал кулак в шершавую, морщинистую кору оказавшегося за спиной дерева.       Удар. В кровь разбиваются костяшки. Выдох больше похож на задавленный вой.       Удар! Боль вспарывает руки до плеч, но он снова поднимает руку и бьет. Пусть будет больно. Пусть разобьется острый лед внутри, пусть!       Удар! Удар!       

***

      И все-таки они были близки. Пусть Ана был маарлеанином, а Саммер — человеком, но нашлось что-то, что объединило их. Даже раньше, чем Ана ступил на борт «Рыси», раньше, чем упали на узкую кровать и затрещала одежда. «С первого взгляда» — говорили люди. У маарлеан было похожее выражение: «с первого движения».       С первого движения что-то связало их двоих, и теперь Ана мучился, не зная, как помочь близкому существу.       Тризну предложил Арон, да. Но именно Ана встрепенулся, заметив уход капитана, именно он тихо скользнул следом, незаметной тенью стелясь среди деревьев. Каким бы плохим маарлеанином он ни был, заметить в лесу, если того не хотел, невозможно было и его. И Ана только вцепился в шерсть за ушами, глядя, как Саммер колотит дерево, понимая, к своему ужасу: не знает. Не знает, как помочь, как сделать движения капитана прежними.       Он не мог подойти и не имел права отступить, хотя очень хотелось — бежать сломя голову назад, просить помощи... У кого ее просить? Как, какими словами объяснять то неправильное, что происходит?       Их он не услышал. Две пепельно-серые тени выструились из угольно-черных, две узкие, бархатные ладошки одновременно легли на плечи, и две же — закрыли ему рот, заглушая взвизг. В четыре руки Шери и Шато оттащили его подальше, хотя капитан сейчас вряд ли услышал бы и ломящегося через кусты айри, если бы тому приспичило.       «Ты был с ним рядом, — голоса в его разуме зазвучали синхронно, вернее, звучал один голос на двоих. — Скажи, ведь он не оплакал Старшего?»       — Н-нет, — с трудом перевел дыхание Ана и уже увереннее добавил: — При мне — нет. Это важно, да?       Иногда хотелось самому об твердое стукнуться глупой головой, и не первый раз. От обиды на самого себя, на родителей и на все разом: не было у него близких. До Саммера — не было, слишком рано стал не просто взрослым — абсолютно самостоятельным, недополучив то, что другие познавали, пока он учился строить планы. Учиться сейчас, спустя столько лет, было больно. В который раз.       «Если внутри гниль и плесень, сжирающая сердце виной, найдется тот, кому дан огонь, чтобы выжечь всю грязь и очистить его от пепла, разжечь внутри умирающее под этой грязью пламя».       Ана снова увидел его — нестерпимо, до слез сияющее солнце, в которое ухнул там, в слиянии, почти четыре месяца назад.       «Когда внутри озеро слез, оно замерзает в лед и может вспороть сердце насмерть. Нужен тот, кто станет живым теплом и растопит этот лед, разобьет его в крошево, как торос в истоке реки, и даст ей вытечь».       — Не я. Я... Не умею. Не смогу, — мотнул головой Ана. Было очень обидно: что такой вот... неумеха. Он мог бы поддержать верой — держал, как умел! Лаской, присутствием... Помощью младшего.       Его это была мысль или решти, Ана не понял, но согласился всецело: не то, не младший. Саммеру нужен кто-то еще, да где его взять?       «Он — аррсо, — согласились решти. — Он — Старший. Один, как будто два — сильный и мудрый, заботливый, держащий и удерживающий. Но силы аррсо — это его оур. Те, кто рядом. Кто сможет забрать с его хребта часть ноши. Кто даст ему ощутить его слабость».       От мурлыкающих мыслей решти заныла голова. Невиданное дело... Или это потому что он вслушивался в то, что было за словами, в подоплеку мыслей, образов? Ана видел там это — крупную фигуру, расслабленно обмякшую в руках других, более мелких. Как расслаблялась «Рысь», когда он в слиянии, смеясь, шутливо хватал ее за загривок — что творилось в этот момент в реальности, Ана не совсем понимал, но то, как ластился к нему искин корабля, помнил. Он сам так таял в руках Саммера, визжал, не думая ни о чем.       Вот почему он сейчас плачет, а?       Ана стек на землю, обхватил руками хвост.       — Помогите, кучеряшки? Я — не смогу.       «Мы сможем».       Влажные носы ткнулись ему в виски — и пропали. Шагов и шороха травы под ногами решти Ана так и не услышал — они, прирожденные хищники, двигались так, словно текли сквозь лес бесплотными тенями. Вот и... Хорошо. Ана проводил их взглядом и свернулся клубком, смаргивая слезы. Идти обратно к костру было стыдно. Невыносимо. Хотя вроде и все правильно сделал, а что ж так плохо-то.       Когда его снова коснулись в четыре руки, он сперва не понял. Думал — вернулись Шери и Шато. Решил — не вышло и у них. Но в темноте и даже сквозь слезы разобрал: рыжие, огненно-рыжие. Ири и Тари.       «Вставай. Идем с нами».       Не жестко, но твердо, так же, как смотрели в прицел и нажимали гашетки орудий. И две руки, протянутые навстречу — сильные, крепкие, привычные к оружию. Привычные именно дарить спокойствие таким вот, как он. Совсем-совсем младшим, не умеющим ничего, кроме этого.       Нет, не замена. Саммера ему не смог бы заменить никто. Но — еще одна опора, без которой все рушится, вся конструкция разом.       Разговор с решти не всегда требовал слов, и Ана просто кивнул, с трудом разворачиваясь из клубка и вцепляясь в протянутые ладони.       

***

      Мало кто может догадаться, что решти, эти ожившие статуэтки с изящными покатыми плечами, с мягчайшей шерсткой и умильными пушистыми ушками — сильнее среднестатистического человека раза в два. Строение их мышц и костей отличается от человеческого, их суставы и связки крайне пластичны. Безусловно, если напасть на пару совсем юных, да еще и безоружных решти всемером, то можно забить, задавить числом.       Саммер был один, и он не ожидал, что налетят и свалят в траву и мох, скрутят, не позволяя даже замахнуться в ответ. Что острые клыки жестко вопьются в загривок, предупреждая, и столь же острые прихватят нижнюю губу, вынуждая открыть рот. Не ожидал — и растерялся от такого напора, дрогнул, поддаваясь. И не смог выкрутиться из горячих рук, запутался пальцами в теплой каракулевой шерсти, позволил шершавому языку проникнуть в рот, вылизать скопившуюся горечь.       Он не успевал — и не имел сил сопротивляться. Не заметил, как спутали его собственной рубашкой руки. Как одни сухие, но мягкие губы сменяются другими. Откинул голову на чужое плечо и зашипел от болезненного удовольствия, ощутив два укуса, пометившие грудь и живот. Позволил раздеть себя совсем и сдался окончательно, выгнувшись под настойчивыми прикосновениями кошачьих языков к пояснице и паху одновременно.       Сдался.       Позволил себя повести, как в тот день, больного, с трещащей головой и едва способного стоять. Он и сейчас был болен своей виной и отравлен горем. Боль, которую причинил себе сам, не смогла разбить ледяной панцирь внутри, но почему-то та горячая и острая боль, что вспыхивала под их клыками, крошила этот лед, плавила яд, изгоняя его прочь из тела.       Он сдался, упал — но его подхватили и держали крепко. Он позволил себе побыть слабым.       Как дед, иногда ложившийся на колени бабушке Агнии, позволяя стечь с лица маске сильного мужчины. Позволяя себе признаться: устал, болит под креплениями протеза культя, крутит колени. Подставляя голову под ласкающее прикосновение ее ладони...       «Мы не сдаемся, но так недолго и сломаться. Иногда нужно, чтоб нас взяли в плен, — усмехался потом дед. — Те, кому мы доверяем».       Доверял ли он Шери и Шато? Да. Всецело.       «Отпусти себя. Крылья души должны нести тебя легко, а не ломаться под непосильной ношей. Вынесенный из болезненного опыта урок должен стать не грузом, а еще одним пером в них».       Вина перед дедом была тяжела. Но память о нем, память, которую застило горе, и которую сумели разбудить Шери и Шато своими действиями, смогла пробить блокаду вины.       Еще никогда в его жизни удовольствие телесное не смешивалось с болью души. Ни разу в его жизни настолько напористые ласки не кончались не столь же жестким сексом, а просто крепкими объятиями. Ну, и это вообще был первый раз, когда он просто ревел, словно ребенок, захлебываясь слезами, потому что ему разрешили.       Как ревел в детстве, совсем маленьким, едва научившись ходить. Так же утыкался в шерсть толстого, домашнего кота, уже давно не защищающего соту от мышей, так же чувствовал, как шершавый язык касается щек.       А потом приходил дед, подкидывал, ловя крепкими руками: «Ну что ты, Самми? Пошли играть?» И он смеялся, а сота золотились, залитая солнцем, и все было хорошо.       Выпитый алкоголь, переживания и освобождение сделали свое дело. Саммер не помнил, как уснул, как его одевали и зализывали измочаленные в хлам костяшки, как перенесли в арендованный глайд, и как все остальные, допевшие и допившие, наперегонки зевающие, молча грузились туда же.              Проснулся Саммер, по собственным ощущениям, очень, просто непозволительно поздно. И, к его стыду, выползать из сна, продирать глаза и возвращаться к делам не хотелось совершенно. Все тело болело, как камнями побитое и мокрым песком набитое, тихонько сопящий под рукой Ана был теплым и мягким.       Послав подальше чувство ответственности, требующее вскочить и бежать: в черную дыру все, он вообще-то отстранен от службы, а сдаваться мозгоклюям и мозгоправам прямо сейчас нет вообще никакого желания, замордуют же тестами! — Саммер расслабился и попытался проинспектировать свое состояние, не открывая глаз.       Итого: саднило затылок, грудь и живот, обе ягодицы и плечи; ныли и пощипывали ссадины на обеих руках, затянутых в напыленные поверх регенгеля перчатки; болела голова — пить надо было все-таки или меньше, или не оляньское вино, какая коварная штука!       Еще давало о себе знать неудовлетворенное либидо — проснулось, блядь! И ворочался и покусывал мозги стыд перед Аной: как ты ни крути, а Саммер вчера ему изменил. Даже если не было секса, он хотел, и хотел не Ану. А вот сегодня и сейчас — его. И, чтоб всему провалиться в сингулярность! — не только его.       — Ты как?       Ана, оказывается, уже давно не спал, просто лежал тихо. И сейчас косился, настороженно и, как показалось Саммеру, осуждающе.       Саммер вздохнул и виновато уткнулся в его гривку носом.       — Паршиво, Ана. Мне очень стыдно. Мне даже не хватает смелости смотреть тебе в глаза и просить прощения.       — А?       Вот тут глаза у Аны стали круглые-круглые, он даже вывернулся, чтобы взглянуть на Саммера.       — За что?!       — За измену, — собрав нервы в кулак, Саммер приготовился к любой реакции. Ну, ему так казалось.       Но Ана смотрел на него все так же непонимающе. Молчание как-то подозрительно затягивалось.       — Я... Что-то не так? — наконец осторожно спросил Ана.       — Э... Не ты. Я. Я вчера был... э-э-э... не с тобой, — кто б еще сказал Саммеру, что будет так трудно подобрать слова, чтоб описать вчерашнее. — Я хотел не тебя. И даже сейчас... хочу тебя... и их тоже.       И никакой стыд ведь ни на йоту не остужал проснувшееся желание, тем более что между ним и Аной даже белья или простыни не было.       — Мне их позвать?       Вот тут Саммер поперхнулся, округлив глаза не хуже маарлеанина.       — Ч-чего? — прокашлявшись в плечо, просипел он.       — Мне позвать Шери с Шато? — терпеливо повторил Ана. — Если тебе они нужны — я позову.       — Ты... — Саммер проглотил обиженное «отдаешь меня», потому что не имел права на обиду. Вместо этого осторожно спросил: — А тебе я нужен?       Ана, вместо того, чтобы внести ясность, в очередной раз его ошарашил. Опустил уши и, понурившись, выдал:       — Я... Помочь вчера не смог. Хотел, но не смог! Не прогоняй меня с «Рыси» за это?..       — Ана! — Саммер схватил его за плечи, замычал, прикусив губу от прошившей кисти боли, но не отпустил. — Ана, дурной ты хвост! Ты о чем вообще?! Какое, нахер, «прогнать», как у тебя язык-то повернулся?!       — А у тебя? — прижал уши Ана. — Твердишь про какую-то измену и что ты мне не нужен...       — Ну, знаешь, я уже подумываю, что Шери и Шато нам с тобой действительно бы не помешали! — вдруг фыркнул Саммер. — Вместо «Рыси» поработать. А то выходит у нас, как в том бородатом анекдоте: «моя твоя не понимат». Но нет, мы должны как-то разобраться сами.       Перевернувшись, он прижал Ану к постели, поймал оба костистых запястья в ладонь и завел ему за голову, не позволяя вывернуться.       — Вот так. Так тебе нравится? — наклонился к прижатому уху, еще крепче вжимаясь бедрами между разведенных ног маарлеанина.       — Саммер, — почти испуганно пискнул Ана. — Танцуют вдвоем!       Но, несмотря на так и не отлипшие от головы уши, Саммер видел и чувствовал: нравится. Пусть страшно, пусть непривычно — никогда не хватал так раньше, но нравится. Доверия в Ане хватило бы на десятерых.       — Сейчас мы не танцуем, Ана. Сейчас я несу тебя на руках. Расслабься. И скажи — тебе нравится?       Шевелиться ему Саммер так и не позволил, медленно лаская в самых чувствительных из доступных мест. И маарлеанин все-таки закрыл глаза, чтобы наконец медленно кивнуть.       — Когда позволяешь кому-то вот так вести, — Саммер разжал пальцы, но не убрал руку, без слов приказывая не ерзать. — Когда отдаешь кому-то контроль — это кайф. Вот так, чтобы кто-то слушал твое тело и управлял им к общему удовольствию.       За два года Саммер выучил все, что нравилось Ане. Выучил, как можно довести его до оргазма только одними поцелуями или чуть заметными касаниями пальцев, губ и языка. Выучил, как звездные карты, по которым прокладывал маршрут, наизусть, до последней шерстинки.       — Когда кто-то решает за тебя, что делать — хотя бы в ласках. Не ты — кто-то, кому доверяешь. Я тоже так хочу, Ана. Хочу отдаться кому-то, скинуть с себя ответственность хотя бы на время.       Ответом ему был тихий смешок маарлеанина, внезапный, чтоб его, заразу хвостатую, но ни капли не обидный. Приподнявшись, Ана осторожно боднул Саммера в подбородок, улыбнулся тепло.       — Мне это уже вчера объяснили. Сначала Шери с Шато, потом Ири с Тари. Я понял, честно, Саммер. Я зову?..       Саммер с большим трудом сдержался, чтоб не выругаться и не кончить одновременно, только представив себе это... лежбище котиков, как говорила Лючия. В его, в принципе, не особенно богатой разнообразием сексуальной жизни такие эпизоды пока не встречались. Саммер, вообще-то, придерживался впитанных с детства устоев: партнер должен быть один. И как тут реагировать, если мозг всеми извилинами держится за них, но что-то на периферии, связанное с членом какими-то неучтенными нейронами, уже вовсю вопит: «Да, хочу! Зови!» И, похоже, не только с членом, но и с языком тоже, потому что именно это второй блядский орган без костей и ляпнул.       А что не перехватил Ану, потянувшегося за планшетом... Наверное потому что идти на попятную было уже поздно.       Саммер смутно ощущал, что потом ему будет стыдно. Очень. И так же смутно подозревал, что весь стыд из него вымурлыкают котики, которые не иначе как под дверью ждали — уже прошмыгнули в комнату, словно так и надо.       А впрочем — почему «словно»?