«Патрульный сторожевик "Рысь"» - 3. «На одном гвозде»

      Капитан проснулся. Конечно, она знала, что с ним все будет хорошо — навигаторы сообщали ей о каждом изменении в его эмоциональном фоне, а показатели телеметрии она считывала и сама, даже раньше, чем их успевал увидеть и понять доктор Бранас. И все равно в ее кристалле временами возникали неучтенные электрические импульсы. Навигаторы, касаясь ее разума в слиянии, говорили, что это — волнение. Издавали вибрирующие звуки — мурлыкали.       Пробуждение капитана они почувствовали одновременно. И она уловила целый шквал тех особенных импульсов, что педантично раскладывала по ячейкам своей бездонной памяти, чтобы после использовать как эталон в подходящей ситуации. Она ведь всему училась у тех, кто был на борту: радоваться, грустить, ждать, терпеть, злиться, любить. Не любить — тоже. Но не любить учили раньше, а что такое «ненависть» капитан объяснял долго и путано. В словарях, конечно, были определения, но она хотела услышать именно его слова. Они были... ближе?.. понятнее?..       Ненавидеть можно было тех, кто кусал ее прикрытые защитными полями бока. Тех, кто был внутри нее, нужно было оберегать. Она сделала ошибку. Она выполнила приказ капитана, проигнорировав ухудшение его самочувствия. Об этом она с ним поговорит обязательно. У капитана есть приоритет в приказах, но в ее кристалле прописаны и исключения.       Просто... она маленькая еще. И раньше не понимала этих исключений, пока не столкнулась с ними вот так. Раньше казалось: капитан все знает и все умеет, она ему, в общем-то, и не нужна. Так, в помощь дана. Теперь она поняла, насколько же хрупкими могут быть казавшиеся всесильными живые. Куда хрупче ее тела, в котором можно заменить почти каждый блок.       Она знала, что капитан только-только пришел в сознание. Что все происходящее в медблоке сейчас можно показать ему позже и в записи. Но еще она уже знала, что некоторые вещи, действия и явления нельзя игнорировать или оттягивать по времени. Последствия могут быть катастрофическими.       Еще она знала, что капитан и ее любимый главный техник близки. Близость — это не обязательно контакт тел. Близость — это когда два сознания почти сливаются вместе, как у нее с капитаном. Или как у навигаторов, которых двое, но сознание одно — очень большое и сложное, но одно.       Она надеялась, что, когда-нибудь, так получится и у нее со старшим техником. Пока все к этому шло, кому, как не ему, можно было пожаловаться, зная, что поймут, пожалеют и побегут все исправлять, что бы ни случилось — даже если блок подавал только первые сигналы о возможности поломки.       Она не хотела считать членов экипажа такими же заменяемыми блоками. Хотя, если проводить аналогии и сравнения, они ими были. Ведь капитан заменил их два года назад — нашел лучшие, полезные. Правильные.       Когда капитана уложили в медкапсулу, нарушились связи между этими блоками. Между членами экипажа. Она отслеживала все — и все записывала. Связи нарушались все сильнее и глубже, но пока еще не непоправимо. Именно потому она так обрадовалась пробуждению капитана. Он должен был все исправить. Потому что только он и мог это сделать.       И, едва их сознания соприкоснулись, она начала рассказывать. Жаловаться — расшифровку этого понятия она знала давно, почти с самого начала, потому что тогда капитан иногда ей жаловался. Не ища ответа или совета, просто рассказывая о дефектах. Как она сейчас.       О том, что главный техник не заходит даже в вирт, но упорно перебирает там, где не чешется. И не следует своему правильному графику — а ведь это ведет к разладу!       О том, что первая смена техников ведет себя неправильно — нельзя ограничивать другого! Этого нет ни в рамках устава, ни в рамках семейных взаимоотношений, она умница, она все прочитала, прежде чем жаловаться.       О том, что и игнорировать нельзя, неправильно! Дежурному технику от этого плохо, она видит, она изучала, как именно его вид выражает эмоции. Погляди на этот обернутый вокруг руки хвост, капитан. А что вторая пара рук за спиной намертво сцеплена?       О том...       Она жаловалась долго, обстоятельно, зная: капитану нужны все данные. А как иначе чинить сломавшееся?       «Ты умница, Рысенька».       Она замолчала на краткий период времени — всего две секунды. Капитан назвал ее непривычно. Да, она с легкостью опознавала свое имя, но обычно оно звучало так, как было прописано в ее памяти и в документах.       «Капитан?»       «Все будет хорошо, малышка. Я обо всем позабочусь и все исправлю. Выпускай меня».       Конечно, она его выпустила. И конечно же присматривала и дальше, отмечая, что подобная починка не может производиться моментально. Капитану тоже нужно время, но пока он занимался главным — обходил всех, проверяя, сколько дефектов накопилось. Она полностью одобряла такой подход: капитан мог заметить то, что не сумела проанализировать она.       Он устал — она видела это по изменению показателей его телеметрии. Он шел к своей каюте, и она уже была готова открыть перед ним дверь и приглушить освещение, заранее запустить прогрев санитарного блока, чтобы он не ступал по холодному покрытию пола. Но он остановился, напрягся — изменились показатели давления, пульса, дыхания. Это означало волнение. А потом он развернулся и почти побежал к переходу на жилой уровень.       Все, что она могла сделать — поярче включить освещение, чтобы он видел, куда ступать. И пыталась понять: что она пропустила? Что заставило капитана волноваться так? И не понимала до того самого момента, как капитан затребовал слияние с главным техником. Но ведь... все показатели телеметрии были в норме? А поза для сна — главный техник ведь просто устал? Как дежурный техник или стюард — они тоже устали на уборке и потому легли спать раньше. Но капитану виднее? Приказ никакой беды не несет, она пять раз проверила, выполнила и притихла, пытаясь понять.       А потом увидела. И это было... больно? Да, ей стало больно, словно что-то повредило одну из основных систем живучести. Не критично — но серьезно. Она в таком случае начала бы сигнализировать о проблеме всеми доступными способами. Почему же главный техник так не сделал?       Почему капитан увидел — а она нет?       Почему, почему, почему?..       Саммеру придется многое ей объяснять. Не сегодня. Сегодня он нужен Ане, она понимала это четко и ясно, вплетая в мысль своего капитана посыл: она тоже любит Ану. Любит и верит ему. Не как старшему технику. Как... Ане.       И это помогло. Это в самом деле помогло! Озадаченная, она тщательно перепроверила, чтобы ни одного бита информации не потерялось — ей очень нужно было позже проанализировать все узнанное, увиденное и услышанное.       Она видела, как плакал Ана, и поняла, что это были слезы, исцеляющие его сознание. Капитан сказал бы — душу, но она так и не смогла понять, что это за субстанция или объект, даже пересмотрев все гиперссылки в гала-нете по такому запросу.       Она закрыла дверь капитанской каюты и приглушила им свет. Отметила репортом смену времени суток по корабельному времени. Проверила состояние всех систем и отослала репорт дежурному технику. Ей не хотелось завершать патрулирование, но уже через семь корабельных суток ее притянут в причальный ангар страховочные фермы орбитального дока.       Команда покинет ее — все, включая капитана. Он, конечно, поднимается со своего места последним, попрощавшись и пообещав вернуться ровно через две недели. Но до этого момента она не ощущала странной пустоты от знания привычного сценария.       Об этом, как и о многом другом, ей следовало спросить капитана. Он, конечно, не мог знать всего, но обычно давал пояснения или помогал искать нужные ответы.       Капитан. Саммер. С первого же мгновения включения он стал центром ее вселенной. Он стал тем, кто определил ее самосознание. Он дал ей имя и тем сделал настоящей, живой, запустив процесс самообучения.       Теперь она осознавала это, четко и не расплывчато. Закрытые раньше области данных о самой себе открывались, встраивались в имеющееся знание, дополнялись опытом. Уникальным. Неповторимым. Только ей принадлежащим.       Она осознавала, кто она. Зачем она — и почему она такая. Для чего.       И — какой она должна быть и какой будет. Не сейчас, со временем, когда еще подрастет и научится. Когда ей помогут это сделать. Ведь они не откажутся, правда? Ни Саммер, ни остальные. А попросить она попросит. Не стоит повторять ошибку Аны.       

***

      — «Рысь» говорит, что ей одиноко в доке? — недоуменно навострил уши Ана, заморгав, будто спросонья.       — Ага, — Саммер поскреб в затылке, обескураженный.       — А... И что будем делать, капитан?       Саммер пожал плечами:       — Сэкономим то, что могли бы потратить на съем очередного номера в гостинице, конечно. Так! С одним условием: в вирте постоянно не зависать. А то знаю я вас. Обоих! — капитан слегка погрозил пальцем в воздух.       — Никак нет, капитан! — просиял Ана, и, почему-то, показалось, что «Рысь» могла бы ответить так же, умей она говорить вне вирта.       

***

      Детеныш был крохотным, еще слепым и слабым. На огромной ладони Штерна он и вовсе казался мельче реального размера. И почти не шевелился — слишком давно не ел и потерял почти все силы в борьбе за жизнь.       Кем нужно быть, чтобы выбросить еще живого детеныша в контейнер, предназначенный для утилизируемых отходов? Штерн благодарил в который раз тех живодеров-ученых, которые сделали из него — ничем не примечательного подростка-галлири — супер-солдата с супер-слухом, супер-обонянием и прочими фишками улучшенного генома. Едва слышный писк он услышал и даже идентифицировал, хотя как именно пищат трехдневные детеныши котокрысов слышал всего один раз. А, и за супер-память тоже спасибо. Короче, куда не глянь — сплошная польза, и для себя, и для других. Обычно — для его ребят, а тут...       — Ишь ты, беленький, — пробормотал Штерн, накрывая найденыша второй рукой, чтобы было потеплее. — Ну ничего, сейчас покормим тебя. Гм...       Пообещать было легко, исполнить, в общем-то, тоже: как любой галлири, Штерн знал о компаньонах все. Как ухаживать, чем кормить, какие могут быть трудности с обучением и воспитанием. Котокрысов продавали уже взрослыми, ведь только полностью сформировавшаяся личность с развитой эмпатией сможет правильно выбрать себе компаньона. Но вот растили их на специальных фермах, больше всего похожих на питомники модификантов. Вот там были все условия для гармоничного развития.       Смутило его другое.       Штерн обитал в казарме. Нет, у него, как у командира, была своя комната. Вот только кто б его туда пустил с неучтенным «довеском»? Мимо живого постового он кроху еще пронесет — это не трудно. А вот обмануть электронную систему слежения, а тем более автоматические системы очистки, раз и навсегда учащие не раскидывать личные вещи где попало любого, и уничтожающие насекомых, животных и прочее живое с той же легкостью, что и брошенный под койку носок...       Нет, в казарму нести детеныша не дело. Снимать номер в гостинице? Тоже нет — мало таких, куда пропускали со зверьем. Конечно, существовали дорогие гостиницы, при которых были отдельные «номера» для таких вот компаньонов, но детенышу требовалось внимание и уход все время, пока он не окрепнет и хотя бы глазки не откроет. Но и после всего этого будет требоваться в разы больше, ведь любопытный малыш будет нуждаться в заботе и обучении...       Задумчиво пошевелив ушными плавниками, Штерн прикинул: насколько безупречна его служба? Выдержит пару выговоров с занесением в личное дело? По всему выходило, что да, ничего такого, за что могли бы излишне наказать, не предвиделось. Штраф — не страшно, найдет, на чем сэкономить. Крыша над головой есть, казенного пайка хватит, чтобы не протянуть ноги, а на малыша средства изыщутся. Решено.       Осталось договориться с «Рысью». А с капитаном Штерн и подавно договорится. А док...       — А чтобы док на тебя не ругался, сейчас пойдем тебя мыть, — сообщил он найденышу.       И то правда: запашок от детеныша стоял не слишком приятный. Побарахтайся-ка в подтухших биологических отходах по летней жаре! Только бы «Рысь» пропустила на борт. Она ж серьезно теперь, после происшествия с капитаном, бдить будет, или он не галлири.       Наземные доки никогда не пустовали: крейсера, вернувшиеся из патрулирования, проходили чистку в орбитальном порту, а потом спускались на планету для полного осмотра, заправки, загрузки, мелкого или крупного ремонта. И сейчас в доках сонными касатками застыли десять крейсеров. Они внешне не отличались ничем, кроме номера и кода имени. Но Штерн легко распознавал свой корабль, даже не глядя на матово-металлические цифры на черной броне.       Было в нем что-то... Родное до боли. Может, потому что это был его корабль, его дом, первый и единственный, где измененного галлири приняли таким, каким он есть? Штерн весело оскалился, заставив отшатнуться какого-то техника, конвоировавшего платформу с запчастями. А что, хорошее определение для дома. Другого у него не было — уже давно. Дом, в котором он вылупился, отказался от него, стоило только подписать контракт с лабораторией. И не будет иного, кроме его команды. Он сам теперь глава Дома, который — часть «Рыси».       Штерн хохотнул. Вот еще для какого нормального галлири было бы мозголомное противоречие: глава, который кому-то подчиняется. Но Штерн признавал абсолютный авторитет капитана. И был безмерно благодарен ему за возможность самостоятельно управляться с командой. Саммер Стан в дела абордажников вмешивался только в том случае, если сам Штерн его об этом просил. Высшая, что б его, инстанция. Ах да, и это понятие тоже не для галлири. Интересно, для своих он выглядит, как этот несчастный детеныш, возмутительно отличным? А, что гадать. Живи, как живется — вот его давний лозунг.       — А у меня тебе подарок, — шепнул Штерн, подойдя к шлюзу «Рыси». — Только о подарках надо молчать, пока их не подарят. Слышишь, малышка?       Естественно, он ответа не дождался, только подсветка трапа пару раз мигнула, мол, что стоим, кого ждем? Пропуск! Пришлось освободить руку, чтоб приложить ключ-карту к считывающей панели, и согнуться в три погибели — капитанское выражение! — чтоб сканер считал сетчатку.       С кряхтением выпрямившись — нет, спина у него не болела и не могла болеть, но возмущение низко установленным сканером надо высказать? — Штерн прошел на борт. Воровато оглянулся: нет ли кого? Но коридоры «Рыси» были непривычно пусты. Ни тебе полосатого или лысого хвоста, свешивающегося с потолка, ни выверенных шагов стюарда. Даже неуютно как-то, однако.       Не, он знал, что с борта почти не сходит док, потому что гостиницы не жалует — не с его любовью к порядку и тишине, а своего дома нет. Но дока вне медотсека встретить — это надо постараться. Он только спать к себе, кажется, и ходит. Так что, идя по полутемным коридорам — «Рысь» не торопилась включить полный свет, и люкс-панели горели одна через пять — Штерн не опасался наткнуться на доктора Бранаса до того, как отмоет и приведет в порядок своего найденыша.       Привычная палуба встретила уже не полумраком, и двери его личной каюты «Рысь» открыла сама.       — Вот спасибо, малышка, — пробормотал Штерн, направляясь сразу в санитарный отсек.       Согревшийся в его ладонях кроха только тихонько попискивал, разевая махонькую розовую пасть.       — Сейчас-сейчас, лапочка, сейчас искупаем тебя — и я за едой.       На камбузе обязательно будет что-то, что подойдет малышу, продукты на корабли всегда загружают с запасом, даже если поставки еще не было, что-то да найдется. Не молоко — так питательную смесь сделает. Тут главное знать, как.       И, устроив отмытую кроху в свернутом из старой формы гнезде, Штерн отправился добывать пропитание, напевая гулким шепотом подслушанное у капитана:       — В далекий путь, опасный путь, отправился Макнейл...       

***

      На свете есть много странных зрелищ. Это ли не знать капитану корабля Патруля, бывавшему на самых разных планетах? В иных портах, где приземлялась «Рысь», Саммер только в затылке чесал, глядя по сторонам. Да что там, взять родную Галю — неподготовленного человека бескрайний травяной океан без единого деревца обычно вгоняет в натуральный ступор. Но обнаружить что-то из ряда вон выходящее на борту самой «Рыси» было... несколько неожиданно?       Хорошо, хорошо, не неожиданно. Полностью выбивало из колеи. Так будет правильней передать то состояние глубочайшего изумления, с которым капитан взирал на замершего посреди камбуза галлири с упаковкой молока в громадной лапе.       — Штерн? Ты же не пьешь молоко...       Мда, на зеленой коже галлири бурый румянец смущения смотрелся откровенно пугающе. А схлопнувшиеся в узкие ости уши выдали Штерна куда быстрее, чем человека выдал бы бегающий взгляд или попытка спрятать контрабанду за спиной.       — Та-а-ак. Ну, — Саммер глубоко вдохнул и приказал: — Излагай.       — Да я это, капитан...       Штерн, мямлящий хуже Арона, Саммера начинал пугать. Потому что с трудом представлялось, что мог натворить этот здоровяк, чтобы так мяться и жаться? Привести на борт любовника? Да на кой ему, если всегда есть гостиница? Стоп, и вообще, зачем Штерн вернулся, если всегда в отпуске жил в казарме и не жаловался? Собственно, чтобы выяснить это капитан и пришел, стоило «Рыси» сообщить о еще одном члене экипажа на борту.       — Отставить страдать фигней. Штерн, кого ты приволок?       Сложить два и два было несложно, на логику капитан не жаловался. Если галлири не пошел в казарму и в гостиницу — это не разумный. Если Штерн пришел пиздить... э-э-э... взять по праву члена экипажа, конечно же, молоко — это детеныш. Кого мог протащить галлири двух-с-половиной-метрового роста и в почти полтонны весом в качестве домашнего любимца, если ему понадобилась десятилитровая упаковка молока? И почему «Рысь» промолчала?!       — Та вы лучше сами поглядите, капитан, — сдался Штерн, и Саммер невольно содрогнулся. Что, это и описать так тяжело?       — Хорошо, веди, — делано спокойно согласился он.       Штерн громыхал ботинками по коридорам «Рыси», капитан шел за ним, сожалея, что оставил станнер в сейфе. Особенно после того, как галлири, приостановившись на повороте, жалобно (ужас!) попросил:       — Вы только не пугайте его, капитан!       — Да ни в жизнь, — клятвенно заверил его Саммер. — Штерн, не тяни решти за хвост, я уже весь извелся.       «От любопытства» — подразумевалось, ага, как же. Тут, скорее, от страха за шкуры экипажа, но пока что Саммер решил не уточнять.       Тяжко вздохнув, Штерн открыл каюту.       Чистота, пустота, спартанская обстановка. Из привычного вида выбивалась только неопрятным комом брошенная на койке форма. И никаких — хвала всему сущему! — здоровенных зверюг. Хотя Саммер не исключал того, что зверюга может владеть камуфляжем, как Хищники из лохматой древности фильмов. В реальности человеческая раса именно таких ксеносов на своем пути не повстречала, но никто не гарантировал, что подобных существ вообще быть не может.       — А где?..       Ответом был требовательный, но едва слышный писк из одежного кома.       — Ну не голоси, не голоси, видишь, я пришел — сейчас будем кушать, — нежно пробасил Штерн, ставя возле койки притащенную упаковку.       Саммеру захотелось себя ущипнуть, что он и сделал. Таким этого галлири он еще не видел!       — Штерн, — осторожно начал он, глядя, как тот разворачивает ком и достает... крохотную белую... крысу?! — Штерн, ты зачем приволок это на борт? И второй вопрос: как ты собираешься это кормить?       — Да, что-то я не подумал, — опять смутился галлири. — Маленький же, лакать не может еще. Но капитан, ну не мог я его там оставить. Живая же тварь! Вырастет — хорошим компаньоном будет, вон какой упрямый. Или какая. Гм.       Саммер вздохнул и поднес к губам наручный комм:       — Доктор Бранас, спуститесь на палубу абордажной команды. И прихватите, пожалуйста, шприц-тюбик на пару кубиков. Пустой!       — То есть, я могу его оставить? — почему-то почти шепотом уточнил Штерн, сейчас как нельзя более похожий на подростка, показывающего суровому отцу притащенного щенка. — Капитан?       — Только после вердикта дока, — проникшись ролью, сурово свел брови Саммер. — Это не обсуждается.       Это было странно: стоять, неловко привалившись к стенке в чужой каюте и смотреть, как здоровяк-галлири воркует над крохотным белым крысенком, поглаживая его кончиком пальца и убеждая подождать еды еще немножко.       Потом по стальному трапу прогрохотали сразу две пары ног. Саммер слегка поморщился: кто ему мешал использовать не громкую связь, а вызвать только медотсек? Но вот же, не сделал так — и теперь Ана тоже несется, потому что он, Саммер, ушел на камбуз за чем-нибудь попить — и пропал, а потом такой приказ. Естественно, любопытный маарлеанин тоже кинулся, и хорошо, если без станнера бежит.       Доктора Бранаса в полном защитном костюме с чемоданчиком первой помощи в руках он увидеть уже был готов. И не ошибся: все так и было.       — Где кому плохо? — сурово вопросил док, оглядывая собравшихся.       Саммер широким жестом указал на Штерна.       — Вот. Осматривайте, док, ставьте на учет. Кажется, у «Рыси» новый член экипажа. Какого хоть это вида, Штерн?       — Да вы что, капита-а-ан! — с искренним удивлением от капитанской недогадливости протянул тот. И с не менее искренним благоговением закончил: — Это же котокрыс!       — Это — оно? — так же искренне изумился тянущий шею, чтобы рассмотреть что-то через плечо дока, Ана. — Но... оно же не похоже же! Котокрысы — они таки-и-ие... Такие!       Саммер фыркнул, покачал головой: может, нормальные, взрослые звери-компаньоны и были... «таки-и-ие», то есть, изящные, длиннолапые, с узкими выразительными и улыбчивыми мордами, поджарыми вытянутыми телами и очень характерной шахматной окраской*, гривой и кисточкой на хвосте. А по вот этой мелочи вообще нельзя было угадать видовую принадлежность. Во-первых, щенок... или котенок? Или крысенок? В общем, детеныш был белым, и только мордочка казалась слегка розоватой. Во-вторых, пока что ни о какой гриве и кисточке не шло и речи, а длинный голый хвостик выглядел жалко, как и истощенное тельце. В-третьих, в этом существе только истинный галлири угадал бы гордость своей расы. Но теперь хоть ясно, чего Штерн в него так вцепился.       — Док, так кто это, он или она?       — Оно, Штерн, оно, — задумчиво отозвался сканирующий зверька портативным анализатором док.       — Это как? — прозвучало сразу на три голоса.       — Это генетический сбой, так что не ждите особо густой гривы или потомства. Оно будет стерильно, если выживет.       — Выживет, — неожиданно даже для себя, сказал Саммер. — Пусть будет Рафаэлем**.       Док хмыкнул, убрал анализатор и достал запрошенный капитаном шприц-тюбик, протянул галлири и поправил:       — Тогда уж — Рафаэлло.