Компаньоны

      Просыпаться с ощущением, будто тебя, только что закончившего разгружать вагоны, по пути домой переехал асфальтоукладчик — ощущение не из самых приятных, даже не в топе, откровенно говоря. Но Анабетт Моррис может даже сказать, что ей повезло (иронично, не правда ли?) — это всё лучше, чем просыпаться на больничной койке после операции с тремя пулевыми и раздробленной костью. Так что если подумать, всё ещё не так плохо, да?       Рифма подбирается автоматически, когда Энн собирается было перевернуться набок, пытаясь разлепить глаза, и шипит что-то не совсем цензурное, когда первое же движение отдаётся болью в боку и левой руке, да так, что на глаза наворачиваются слёзы (зато она наконец смогла открыть глаза — во всём надо искать плюсы). Моррис обречённо выдыхает, возвращаясь в прежнее положение и пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. Чёртовы швы… Кажется, всё-таки не стоило вчера разбирать все перевезённые в новый пригородный дом вещи. Особенно если вспомнить, что Моррис уже дважды приходилось переделывать швы после вмешательства этих недоврачей из местного госпиталя, а она нихрена не медик, даже не близко. А если ещё и учесть, что давно уже прослужившие своё пружины диванчика больно впиваются в позвоночник, кажется, проникая под кожу, всё становится ещё плачевнее. С другой стороны, ей же нужно было чем-то отвлечься от… того, чем была наполнена её жизнь ближайшие три недели.       Нежеланные воспоминания заставляют ощериться почти по-звериному, пока в голове холодом отдаются ощущение четырёх бетонных стен комнаты для допросов и резкие выкрики, не дающие даже глаза прикрыть.       — Чёрт, — хриплым, сбивающимся в шёпот голосом тянет Энн в пустоту помещения, рывком, игнорируя боль и, наверное, кровь, если швы действительно, как она думает, разошлись, принимая сидячее положение.       Морщится и, крепко вцепившись пальцами в угол журнального столика, заваленного всяким хламом, который Моррис не успела вчера разнести по углам, поднимается на ноги. Игнорировать боль. Да, в этом она почти профи: на смену холоду комнаты для допросов и не меньшему холоду допрашивающего приходят более позитивные воспоминания о тренировках. Да, жизнь, видимо, лихо заливается смехом, настолько меняя для Энн приоритеты, что теперь разбитые в кровь костяшки («я не буду бинтовать тебе руки — учись так, боец»), вывихи и переломы многострадальной левой руки (нет, серьёзно, ни одна другая часть её тела не страдала за все шесть лет работы так сильно, как левая рука, что, наверное, не так и удивительно, если учитывать, что Энн левша), переломы носа («выглядишь, как будто впечаталась лицом в стену, Моррис!»), рёбер, тазобедренного сустава и все остальные травмы с тренировок воспринимаются, как абсолютно положительная часть её биографии. И всё приходится на эти последние три года перед вынужденной отставкой.       Игнорировать боль. Идти вперёд, цепляясь за стены и дверные косяки. Определённо оставить обезболивающие на кухне прошлым вечером было очень плохой идеей. Хотя, о чём она, все её идеи — кошмар разной степени паршивости.       В доме её родителей, как кажется Энн с самого детства, слишком много места. Выстроенное кровью и потом семейное гнёздышко больше походило на семейную колонию (во всех смыслах, что не менее иронично): два этажа, соединённые винтовой лестницей; жилые комнаты на первом и кухня, в детстве казавшаяся похожей на футбольное поле, не меньше, с относительно небольшой гостиной — на втором; подвал, которым почти и не пользовались никогда, но который, помнится, внушал маленькой Энн ужас темнотой и сыроватой прохладой, и чердак, где вполне себе можно было жить, потому что он был обустроен, как гостевая комната. Снаружи дом выглядит весьма внушительно. Неудивительно, что чтобы поддерживать эту видимость богатства родители пожертвовали внутренним интерьером: половина вещей старше, чем они сами, да и в принципе на мебели экономили, как могли (поэтому места, по ощущениям, ещё больше, чем могло бы быть). Впрочем, они всегда работали исключительно над «видимостью», с них станется.       Из-за этого обширного пространства, как ни странно, слишком давящего своей пустотой, и из-за так до конца и не заживших травм, Энн даже не пытается подниматься наверх, в свою комнату, предпочитая ютиться на жёстком диванчике в гостиной. Хоть одна идея из её головы не несёт за собой проблем: выбери она второй этаж, и сейчас пришлось бы спускаться по лестнице с пока не всегда идеально контролируемой ногой, а это было бы то ещё приключение.       Пузырёк, оставленный на столешнице у самой двери из кухни, находится быстро, и две таблетки тут же отправляются в рот. Вообще в идеале, ей уже пора слезать с обезболивающих, иначе это может быть чревато последствиями в виде привыкания-зависимости. Но, разумеется, не сегодня. Тут же, кстати, с помощью зеркала (ради всего святого, не спрашивайте, зачем на кухне большое зеркало в полный рост: Моррис задавала этот вопрос с самого детства и единственный ответ, который она получила — «вырастешь и поймёшь») Энн, чуть приподняв клетчатую рубашку на пару размеров больше, чем её собственный, анализирует повреждения, с удивлением обнаруживая, что капелька крови есть только на одном шве, а с остальными полный порядок, хотя по ощущениям, они все разошлись почти что до мяса. Раскраивать весь шов из-за всего одной капельки крови не кажется разумным, потому пока она оставляет всё как есть, умывшись из-под крана и прошлепав босыми ногами дальше, к холодильнику.       Есть не хочется, но, зная себя, Энн понимает, что когда ей захочется, будет уже поздно и можно будет сразу заказывать не доставку еды, а доставку гроба. Недостаток активности, ещё более контрастный, учитывая её прошлый вид деятельности, вызывает отсутствие каналов для траты энергии и, как следствие, появления аппетита. Да и стресс очень сильно сказывается. Да, конечно, вся её работа была связана со стрессом, но это воспринималось как должное, да и времени рефлексировать не было, учитывая загруженность их отряда. («Боец, живая? Давай, пошли, до зоны эвакуации немного совсем»).       А сейчас у Моррис уйма времени на размышления, заставляющие лезть на стены, и ещё больше ментальных и физических проблем.       Так что, да, легче через силу впихнуть в себя что-то, чем ждать, пока организму захочется поесть. И привезённый курьером из службы доставки салат кажется вполне сносным вариантом.       Из дома Энн тоже практически не выходит. Себя убеждает, что это из-за травм, но и частичка (не)здоровой паранойи в ней присутствует: всё кажется, что её мониторят службы безопасности или ещё какая нечисть, находящаяся в подчинении у властей, хотя это вряд ли возможно, учитывая, что Моррис тщательно замела следы (этому её обучал лучший агент, который всегда имел козырь в рукаве. Почти всегда), переезжая с прошлой квартиры, а про этот дом знает только она, человек, который уже по другую сторону и родители. Родители, которые тоже никак не смогут выдать её местоположения (хотя были бы, наверное, и рады, если бы всё ещё были живы). Но всё же профдеформация даёт о себе знать, и Энн идёт у неё на поводу, пока это ей не мешает. Да и социализироваться ей нет особого смысла: половина её отряда оказалась предателями, а другая половина (кроме слишком уж юркого Карлоса) погребена под обломками базы (потому что чёртовы герои решили, что все, кто не с ними — против них). Тут бы хоть от этого оправиться, прежде чем пытаться снова кого-то впустить в свою жизнь.       Потому звук закрываемой с громким хлопком двери где-то в районе заднего выхода во двор воспринимается, как нечто инородное, заставляя вздрогнуть и напрячься. Какого… Очень вовремя, чтобы ещё больше укрепить ту самую (не)здоровую паранойю, прекрасно. Пистолет… Её забранный в суматохе из базы «глок» лежит в гостиной, на полке стенки, у окна. Идти далеко. Нож… Нож всегда в футляре на поясе, как учили («без оружия ты беззащитна и бесполезна, всегда держи нож при себе»). Посторонние звуки становятся громче, словно гость зацепляется за все поверхности на своём пути. Чуть шершавая рукоятка привычно ложится в ладонь, пока Энн встаёт с высокого барного стула, одновременно подозрительно думая о том, что агенты ведь так не работают. Они действуют тихо до известной степени, чтобы не вызвать подозрений/застать врасплох. Она знает это по собственному опыту…       С её положения в коридорчике, ведущем к выходу на задний двор, ни черта не видно, само собой. Потому Энн не остаётся ничего другого, кроме как, приняв боевую стойку («всё неправильно, давай ещё раз, иначе помрёшь в первой же миссии»), выйти из кухни, медленно переступая по полу с той долей ловкости, которую позволяет больная нога.       И отшатнуться, потому что человек, стоящий, опираясь почти обессиленно на дверь, — последний, кого она ожидала увидеть на своём пороге. Потому что у человека кожа лица покрыта пластами отходящих тканей и повреждений настолько, что он едва может видеть, с тёмными выжженными проплешинами, как будто, блять, проталины весной. Потому что человек едва может стоять, почти отхаркиваясь, но продолжает пытаться выглядеть, как будто ему совершенно не требуется помощь. Потому что по вине этого человека её лишили всех преимуществ и, что самое главное, полевой работы.       Потому что ей сказали, что этот человек умер.       — Боец, мне нужно залечь на дно. Поможешь?       Ноги его почти перестают слушаться и подкашиваются, так что Энн, не успевая логически подумать, засовывает нож обратно в чехол и бросается к нему, не давая упасть, но вызывая нечленораздельный вызванный болью звук, потому что приходится касаться поражённых тканей туловища. Мозг включает экстренный режим: сначала помочь, потом спрашивать. Наверное, такой подход — её ошибка больше, нежели преимущество и добродетель. Он — враг. Он — тот, из-за кого её полторы недели продержали в той чёртовой камере для допросов, не выпуская. Но Моррис слишком эмпатична, чтобы выкинуть его за порог и забыть (да и выкинь она его за порог — тут же возникнет шанс, что к ней с расспросами снова явятся все эти секретные службы и прочие ведомства, занимающиеся расследованием произошедшего в Вашингтоне, которые, с большой вероятностью уже поняли, что у них не хватает одного особо опасного пациента).       Поэтому она принимает (не)оправданно рискованное решение: перетаскивает его ближе к дивану, говоря с ним, чтобы он сохранял сознание.       — Ты сейчас на дно ляжешь в прямом смысле в таком состоянии, Рамлоу, — почти рычит, сжав зубы: она знает, что он тяжёлый, но при том, что Моррис пытается не травмировать повреждённые участки ещё больше и не давить на них, перенос становится и вовсе почти невозможным и если бы не помощь самого Брока, из последних сил переставляющего ноги, само собой она вряд ли бы справилась. — Как ты вообще сюда добрался?       Вопрос риторический, да и Рамлоу в его состоянии вряд ли расположен к длинным ответам. Моррис аккуратно опускает его на тот самый жёсткий диван, с которого не так давно встала сама, внутренне морщась (старый диван с торчащими пружинами — совсем не то, что нужно человеку с серьёзными ожогами, но тащить его наверх она сейчас не сможет, придётся принять этот вариант в качестве временного) и тут же кидается на кухню за аптечкой, быстро прокручивая в голове, что вообще может ему помочь. Ожоги третьей или четвёртой степени, судя по виду, уже прооперированные. Твою мать, она не сталкивалась с ожогами выше второй степени. Вернее, сталкивалась, но обычно всю работу от операции до восстановления делали врачи ЩИТ, например, или из местных госпиталей.       Вы когда-нибудь пытались за минуту стать превосходным мастером в чём-то, потому что от этого зависела чужая жизнь? Нет? Вы невероятно скучно живёте, потому что Моррис вот именно этим и занимается, пока одновременно берёт в руки чемоданчик с красным крестом и вбивает в поисковике на телефоне что-то вроде «постоперационное лечение ожогов четвёртой степени». Нет, серьёзно, потому что её знаний как бывшего агента (как будто они бывают «бывшими») критически не хватает, ибо они выглядят, как документ из SCP, с шифровками и пробелами, заполненными прямоугольниками чёрного цвета. Весь инструктаж, который давался им — это «первую и вторую лечите так-то и так-то, а если притронетесь к третьей и четвёртой, смерть придёт сначала за человеком, которого вы удумали спасать, а потом и за вами за халатность — в лице увольнения и лишения всех привилегий». Она только стопроцентно знает, что нужны антисептики и…       — Марганцовка? Смеётесь?       Перманганат калия у неё имеется в относительном изобилии. Когда-то давно соседка её матери подсказала прекрасную идею для лечения и профилактики болезней растений, которая стала семейным достоянием почти. А теперь ей, что, придётся придётся лечить этим человека? Энн пробивает на нервный, почти истерический смешок. Ну если не получится, то овощем Рамлоу станет точно, тогда стопроцентно можно будет поливать раствором… Чёрт, Моррис, о чём ты вообще думаешь, чтоб тебя? Можно будет сдать его в оранжерею под названием ФБР. Моррис, приди в себя!       — Рамлоу. Только попробуй вырубиться! — Энн щёлкает перед его лицом пальцами, заставляя открыть плохо разлепляющиеся из-за травм и ожогов на лице, неприкрытых повязками, и кладёт чемоданчик на журнальный столик. Ей вдруг становится страшно, но она держит этот страх в клетке, не давая ему распространиться по телу и сковывать движения: ей нужна сейчас развитая моторика, а не паника. Читает статьи, переходя по ссылкам и выискивая среди тонн интернет-мусора, написанного школьниками-фрилансерами, крупицы действительно полезной информации. — Мне нужна и твоя помощь тоже, я не позволю спихнуть ответственность за твою жизнь на меня полностью, окей. Как давно тебе меняли повязки?       Его молчание, пока Рамлоу с силами собирается, потому что говорить, видимо, всё ещё достаточно тяжело, тянет и давит. Судя по его меняющемуся лицу (чудо, что Энн вообще смогла разглядеть в этом недожаренном стейке — г-ди, прости — какие-то эмоции), он хочет пояснить, видимо, чтобы у Энн была полная картина, но в итоге ограничивается только:       — Надо менять. Антисептик в кармане.       Энн даже спрашивать не хочет, какого чёрта у него делают антисептики и что вообще с ним произошло. Она не хочет этого знать, потому что ответ грозит оказаться, куда более мрачным, чем Моррис может себе представить. Баночка с антисептиком действительно находится. Спрей. Ладно, уже неплохо, не нужно думать, чем лучше нанести мазь или гидрогель, например. И не нужно искать что-то антисептическое у себя.       — Если я делаю что-то не так — говори, пока я тебя не угробила, — кивок в качестве ответа.       Одно только снятие повязок продолжаются больше часа, потому что все активности Рамлоу на ожогах сказались крайне негативно. А учитывая, что он ещё и, видимо, сменил больничную одежду на обычную одежду, чтобы «не выделяться», и при переодевании растревожил ожоги… Рамлоу морщится, когда Энн не совсем удачно, пусть и максимально аккуратно снимает бинты с особо пострадавших мест или переворачивает его резче, чем нужно, но молчит, сжимая кулаки и морщась от этого ещё сильнее. А сама Моррис, едва сдерживает подступающую к горлу панику при виде всего этого кошмара. Да, сейчас уже нет того, что она могла бы увидеть до операции и до удаления омертвевших тканей непосредственно после взрыва, но всё это розово-красное, рубцовое месиво выглядит невероятно жутко. Особенно конечности, на которых буквально нет никакого живого места.       Обрабатывать кожу антисептиком и накладывать новые бинты непомерно легче, и Энн посылают все сигналы во Вселенную, чтобы это не было признаком того, что она делает что-то не так, а Рамлоу просто не замечает этого в силу своей слабости. Моррис укладывается в куда меньший промежуток времени даже с учётом, что ей приходится приготовить раствор марганцовки, чей единственный минус состоит в том, что его нельзя хранить из-за потери антисептических свойств, а принесённый спрей не подходит для открытой обработки. Но в процессе Энн лишь ещё больше уверяется в мысли, что Рамлоу нужно убирать с дивана, потому что это даже по сравнению с больничной койкой — кошмар и дикий ужас. Потому, едва закончив и положив всё обратно в аптечку, на всякий случай оставленную на столике, с адреналиновой скоростью (лайфхак «как быстро выздороветь»: получить в свою ответственность кого-то, кому в разы хуже) поднимается по лестнице, пару раз, правда, спотыкаясь.       Пара минут — и Рамлоу огромными усилиями оказывается всё-таки на в разы более удобном, как бы иронично это ни звучало надувном матрасе, а подлокотник дивана, на который при желании можно опереться и принять полусидячее положение, успешно заменяется мягким валиком. Брок, понимая её мотивацию, кивает то ли благодарно (вау!), то ли согласно (как будто у него был выбор…) и замирает обессиленно.       — Нет, рано. Не отрубайся, — шипит достаточно громко, чтобы не дать провалиться. — Тебе нутриенты внутривенно вводили? Зондом может? Мне делать капельницу или можно переходить на обычную еду?       — Как очнулся, ночью — капельница. Циклическое парентеральное. Но челюсть и ЖКТ работают, так что можно начать обычную еду. Сестра сказала.       Рамлоу говорит отрывисто, сумбурно, стараясь использовать как можно меньше слов, но если до этого Энн казалось, что это из-за травм челюсти и ротовой полости, вызванных ожогами, то теперь, прислушиваясь, она понимает, что это, скорее, издержки слабости, чем действительно что-то, связанное с механическими повреждениями. В любом случае, сейчас она может только довериться его словам и решениям. Начать с того, что не растревожит ни ЖКТ, ни ротовую полость. Жидкость, желательно. Молоко или бульон кажутся очевидным выбором. Наверное, можно было бы попробовать кашу типа манки, которую не надо жевать, или что-нибудь вроде детского пюре (ох, ей и влетит за это, если когда Рамлоу выкарабкается), но, если честно, Моррис боится навредить.       — Пару минут, я закажу что-нибудь, — негромко поясняет она, опускаясь прямо на пол рядом с Рамлоу и прислоняясь спиной к стене, к которой подвинула матрас, роется в приложении телефона. — Потому что мой рацион тебе сейчас точно не подходит.       Он кивает, следя за её движениями слишком внимательным для человека, превращённого в кусок едва заживающего мяса. Глаза не закрывает, видимо, чтобы не вырубиться. Либо боится, что сейчас она под видом доставки еды закажет доставку Мстителей в полном составе, не меньше. Энн, всё-таки выбрав нужные, как она надеется, продукты (в итоге она даже берёт что-то из детского питания, мысленно готовясь к ругани, хоть и понимает, что в таком состоянии Рамлоу вряд ли будет тратить на это силы, но отвыкнуть от него в роли командира сложно), сверяется со временем доставки, после чего переводит нарочито-спокойный взгляд на своего «пациента».       — Могу пока только дать тебе молока и позволить вырубиться на какое-то время, если хочешь, — она говорит негромко, чтобы не вызвать никаких болевых ощущений ещё и внутри головы. Рамлоу чуть качает отрицательно головой. И Энн, осматривая его бегло, жалеет, что не может дать ему обезболивающие: это чревато, учитывая, что организм и так, вероятнее всего, пичкали антибиотиками и чем-то наркотическим в качестве анестезии. Сейчас нельзя. Сейчас ему надо терпеть.       Игнорировать боль… Что ж, получается, не только она в этом профи, верно?