Смерть губернатора

I

      В дверном проёме показались бравые усы Николая Васильевича. — Яков Платонович! Яков Платонович, как хорошо, что я наконец-то к Вам пробрался! — заговорщицки провозгласил Трегубов, протиснувшись в едва открытую дверь, и, удостоверившись что в больничном коридоре никого нет, осторожно прикрыл ее за собой. — Да Вы присаживайтесь, — предложил Штольман, заинтригованный столь странным визитом полицмейстера, и кивнул на стул у кровати, в которой он собственно и пребывал уже вторую неделю под неусыпным наблюдением Анны Викторовны и Александра Францевича. — Третий день пытаюсь к Вам попасть, — громко передвигая стул посетовал Николай Васильевич. — Анна Викторовна охраняет Ваш покой точно лев! Будто львица, — подумав поправился Николай Васильевич, а Яков Платонович вдруг поймал себя на мысли, что его это мало того, что не раздражает, ему это даже приятно. — Тут вот какое дело, — не дожидаясь вопроса о цели своего посещения, сказал Николай Васильевич, — Новый губернатор соседней, Владимировской губернии через полицмейстера Илиодора Васильевича, давнего приятеля моего, просил Вас о помощи в расследовании смерти предыдущего губернатора — Петра Ильича. — Минуя Петербург, конечно же, — то ли спросил, то ли констатировал Яков Платонович, неплохо знавший о любви губернских руководителей к подобного рода играм. — Я не принуждаю Вас ни в коем разе, — тут же пошел на попятную Трегубов, выронив от волнения тщательно вымытое яблоко. — Губернатор человек новый, и в Петербурге на него возлагают большие надежды. Надо бы ему помочь… — Николай Васильевич! — Анна Викторовна, узрев незванного посетителя в палате, не на шутку рассердилась, а Николай Васильевич оттого что его застали врасплох едва не подпрыгнул на стуле. — Ведь я же неоднократно просила Вас не беспокоить Якова… Якова Платоновича, пока состояние его не улучшится! — Вы пришли, и мне уже лучше! — поспешил заверить ее Яков Платонович, разматывая бинт на руке для обработки раны. Рана по-прежнему гноилась и не затягивалась, и жар, вызванный непроходящим воспалением, доводил временами Якова Платоновича до состояния полного бессилия. — Мы с Вами после поговорим! — не глядя на Якова отрезала Анна Викторовна. — Николай Васильевич, в такое позднее время посещение больных запрещено. — Да, да, конечно, — не стал спорить Николай Васильевич, и как-то боком вышел из палаты, сказав напоследок Штольману, что они с полицмейстером Илиодором Васильевичем и новым губернатором всячески на него рассчитывают. — Не сердитесь на меня, — искренне раскаялся в своем дурном поведении Яков Платонович, как только за Трегубовым закрылась дверь. — Да Вы верно сбежать задумали! — проявила чудеса проницательности Анна Викторовна, потуже затягивая свежий бинт. — Это вам дух губернатора уже проболтался? — не преминул поддержать светскую беседу Яков Платонович. — Нужно все же поехать во Владимировскую губернию. Штольман полагал странным рвение Трегубова и хотел разобраться в чем дело. — Конечно нет! Я не отпущу Вас! Как Вы поедете, если едва ходите и температура не спадает?! К тому же, Вы будете забывать про прием лекарств и обработку раны. — Никак я не могу привыкнуть к Вашей заботе, Анна Викторовна, — выслушав тираду, улыбнулся Штольман, а Анна Викторовна надулась и отошла к окну. Но долго сердиться на Штольмана у нее никогда не выходило, поэтому она придав голосу равнодушный оттенок спросила кто такой Петр Ильич, и получив пояснения, собиралась уже уходить, так как Александру Францевичу требовалась помощь с доставленным только что пациентом, которому ревнивая жена прищемила руку чугунным утюгом. Но от стены внезапно отделился седой старик (Петр Ильич! — догадалась Анна Викторовна) и принялся мерно вышагивать по палате, повторяя как заведённый: «Так ходят губернаторы, так ходят губернаторы». — Кто Вас убил? — спросила Анна Викторовна, когда старик в очередной раз повернулся широкой спиной к окну и твёрдыми шагами направился в ее сторону, повторяя все одно и то же. А в том, что его убили не было никаких сомнений: растекшиеся пятна темной крови на мундире и на красной подкладке генеральского пальто явно об том свидетельствовали. — Вздор! Позорно! — глядя куда-то сквозь замершего в кровати Якова Платоновича пророкотал дух и испарился. — Я еду с Вами! — сообщила Анна Викторовна, поцеловала Якова в макушку и, пожелав добрых снов, стремительно умчалась на помощь доктору Милцу, оставив недоумевающего Якова Платоновича осознавать происходящее в одиночестве.

II

      Утро выдалось пасмурным, что не прибавляло никакой радости сонному Антону Андреевичу, следившему за погрузкой необходимых для поездки вещей. Яков Платонович с боем вытребовал в поездку Антона Андреевича у Трегубова, якобы в помощь себе, а на самом деле — с целью отвлечь последнего от недавних чудовищных событий новым расследованием. Путь предстоял неблизкий, а у Антона Андреевича уже урчало в животе, потому что позавтракать он не успел, а любимая булочная в столь ранний час была закрыта. — Вы как себя чувствуете? — увидев на крыльце больницы бледного словно мел Штольмана с беспокойством спросил Антон Андреевич, подхватил его под руку и помог удобнее расположиться в пролетке. — Для светского приема в самый раз! — ехидно ответил Штольман и побледнел ещё больше, потому как к больнице, откуда условились выехать во Владимировск сыщики, бодро шагала Анна Викторовна. А чуть поодаль шагал дядюшка Петр Иванович с саквояжем. — Я еду с вами, господа! — прервав немую сцену озвучила свои планы Анна Викторовна, стараясь не смотреть на Якова, который наотрез отказывался брать её с собой. Дядюшка же молча погрузил саквояж к другим вещам, кивнул в знак приветствия, помог племяннице сесть в пролетку и, предупреждая гневные вопросы господина Штольмана, театрально развел руками, демонстрируя свою полную беспомощность в деле вразумления любимой племянницы. — А что за светский прием? — когда миновали город решился наконец спросить Антон Андреевич, нарушив непонятное молчание. — Мы приглашены на прием к губернатору, чтобы там, не привлекая особого внимания, неформально побеседовать с ближайшим окружением прежнего губернатора и, может быть, понять причину его внезапной смерти. — Его убили! — выпалила Анна Викторовна и пристально посмотрела в глаза Якову Платоновичу. — Я его видела, тогда, у Вас в палате… — А что же, вскрытия не было? — удивился Коробейников. — Из крайне пространных объяснений Николая Васильевича, я понял, что в Петербург ушло донесение, будто губернатор умер от апоплексического удара, так что вскрытие если и было, то о результатах его можно только догадываться. — Это что же, эксгумация? — ужаснулся Антон Андреевич, припомнив, как дурно ему было, когда выкапывали горничную Клюева. — Анна Викторовна, а Вы сможете провести вскрытие без доктора Милца? — Я вам и без всякого вскрытия говорю, что его убили! горячо отозвалась Анна Викторовна, с тревогой поглядывая на Штольмана, которому было нехорошо от тряски по пригородным ухабам. — У нас нет полномочий на эксгумацию, Антон Андреевич, это чужая территория, — напомнил Яков Платонович. — С Вашими-то, Яков Платонович, петербургскими связями и нет полномочий, — усомнился Коробейников. — Забудьте! — отмахнулся Штольман. — Петербург здесь не поможет!

III

      Новый губернатор расстарался на славу: вечерело, а стол все ломился от деликатесов, перемена блюд, кажется, не заканчивалась здесь никогда, и гости лениво перетекали из гостиных в столовую в ожидании кофе и десерта.       Штольман, улучшив момент, предложил Илиодору Васильевичу подышать свежим воздухом и, накинув пальто, они вышли на крыльцо губернаторского дома. — Allons, enfants de la patrie, — затянул полицмейстер, он был изрядно пьян и, казалось, не понимал, ни чего хочет от него этот статный, с тронутыми сединой висками господин, с силой опирающийся на трость левой рукой, ни зачем его вытащили на холод, когда он как раз намеревался заверить нового хозяина дома в своей безграничной преданности и любви. — Скажите, что вам известно о смерти Петра Ильича? — недипломатично поинтересовался Яков Платонович, которому надоело слушать восторги про безграничное радушие хозяина, удовольствие от вечера и чудный воздух здешних краев. — Его убили, — абсолютно трезвым голосом ответил полицмейстер и утер выступившую на лбу испарину. — Две пули в брюшину, одна почти в сердце. — Вот как, — не удивился Штольман. — И кому ещё об этом известно? — Всему городу, — равнодушно ответил Илиодор Васильевич. — Он и сам знал, что его убьют… А уж когда бомбу в дом доставили…  — Продолжайте! — разрешил Штольман и поморщился — некстати заныла рука. — Я сделал все что мог, чтобы предотвратить убийство, — будто бы стал оправдываться полицмейстер, — У меня в части кто только не пересидел по подозрению в подготовке к покушению. Сыщик мой — Григорьев подслушал однажды в трактире, как двое рабочих обсуждали, что бомбой убьют. Ну взяли мы их, а они что… Пьяные, говорят, мы были, ничего не знаем, не ведаем… Да Петр Ильич и сам был хорош! — пошел в наступление Илиодор Васильевич. — Я для его безопасности и агентов приставил, и охрану! И за границу ему уехать советовал месяца на три! А он дня за три до убийства заблажил и стал вдруг ездить без охраны! А то и вовсе по городским закоулкам бродил в одиночестве, агенты мне докладывали. — Больше ничего странного не было? — Задержали как-то мещанина одного, скорняка. Ипатиков, кажется, его фамилия. У дома губернаторского целый день крутился, вынюхивал что-то… Да швейцар однажды дверь запереть забыл на ночь, так и сказал — запамятовал, мол. — Где я могу найти агентов, сопровождавших Петра Ильича? — поежившись от вечерней прохлады спросил Яков Платонович, мечтающий о стакане теплого молока с медом, коим его каждый вечер угощала в больнице Анна Викторовна. — Не стоит, — заверил его полицмейстер, направляясь в дом. — За что убили губернатора? Почему Вы не сообщили об убийстве в Петербург? Зачем солгали об апоплексическом ударе? — Илиодор Васильевич от вопросов как-то резко ссутулился и, не поворачиваясь к собеседнику, нарочито громко стал жаловаться на промозглость и больные суставы, пока спина его не скрылась за дверью, любезно распахнутой швейцаром. Штольман ещё постоял на продуваемом всеми ветрами крыльце, невзначай узнал у швейцара, давно ли тот служит в доме, и, убедившись что швейцар в свидетели решительно не годится, так как взят на работу новым хозяином, отправился вслед за полицмейстером — пить кофе и готовиться ко сну.       Пока Яков Платонович прогуливался с полицмейстером, Антон Андреевич с Анной Викторовной тоже не теряли времени. Их музыкальный дуэт произвел такое впечатление на Льва Андреевича, чиновника по особым поручениям, что Лев Андреевич сначала напросился сыграть с Анной Викторовной в четыре руки вальс, а затем и вовсе разоткровенничался и рассказал, что ремонт в доме он делал ещё при старом губернаторе, но так хорошо все придумал, что и новый губернатор остался вполне доволен. А Петр Ильич, после того как бомбу самодельную получил, весьма странно себя вести стал, будто подменили его: забывал поздороваться утром и проститься вечером, не выходил к гостям, словом, утратил всякую вежливость и забросил служебные дела, разве что просителей раз в неделю принимал. В карты только играл как прежде, громко и с азартом. Подозревал ли сам губернатор кого-нибудь? Нет, кажется, не подозревал, но это и не обсуждали. Как-то, когда собирались ехать на дачу, будто узнал проходившего мимо человека. Нет, Лев Андреевич не запомнил, что за человек и описать не сможет, так как у него плохая память на лица. За что хотели убить губернатора? Навел порядок (в самом Петербурге хвалили!), не всем это понравилось.       Ночью собрались в комнате, отведенной хозяевами Штольману, чтобы обсудить ход дела. — Странная история! — подвёл итоги дня Антон Андреевич, уминая оставленное на столике печенье. — У меня ни единой вразумительной версии! За что жаждали убить губернатора? — Завтра надо съездить поговорить с родными Петра Ильича, они должны быть на даче, — откликнулся пребывающий в каких-то своих раздумьях Штольман. — Нет, ну и хороши же они! — искренне возмутился Антон Андреевич. — Человека убили, а все и думать о поимке преступника забыли! — Найти агентов и скорняка, о котором говорил полицмейстер, — закончил свою мысль Яков Платонович. — И просмотреть газеты Владимировска за три-четыре месяца, возможно что-то и прояснится. — Поздно уже, — подавая Якову стакан с лекарством, устало сказала Анна Викторовна, и догадливый Антон Андреевич попричитав ещё минут десять о всеобщем падении нравов в городе Владимировске наконец отправился спать.

IV

      Анне Викторовне не спалось: голова от шумного вечера гудела будто чугунный колокол, мысли, тесня друг друга, не отпускали сознание, и духота от топившейся печи не давала дышать свободно.       Глухой, едва различимый стон Анна Викторовна услышала под утро. — Яков! — пронеслось в голове, и она мигом рванулась в соседнюю комнату, босиком и в одном ночном платье. Но Яков Платонович спал сном младенца, смешно подложив здоровую руку под щеку (в которую, не сдержавшись, Анна Викторовна его и поцеловала), а больную свесив вниз. На тумбочке стоял недопитый лекарственный раствор и лежала недочитанная книга про Тараса Бульбу.        А стон раздался вновь, и пришлось Анне Викторовне идти выяснять, в чем дело, припадая ухом к каждой двери в коридоре и внимательно вслушиваясь, не там ли кто стонет.       В одной из комнат дверь была приоткрыта, и видно было, как на кровати, обхватив руками костлявые колени, лежит старик и тихо горько плачет. — Петр Ильич? — позвала Анна Викторовна, но дух не обратил на нее внимания. — Пожалейте меня… придите ко мне кто-нибудь… пожалейте же меня, — плакал дух старика, и дух девочки лет семи, невесть откуда взявшийся гладил его по седым волосам и обнимал тощими чумазыми ручонками. — Скажите же мне, кто убил Вас? Кто? — не сдавалась Анна Викторовна, — Зачем Вы тогда пришли, если не хотите ничего говорить? — Россия, — перестав стонать ответил растерянно старик, отер невидимые слезы со щек, поднялся с кровати, — Что Россия? — не поняла Анна Викторовна. — И вот, Она, — указал он на мраморную статуэтку женщины с ликторским пучком в одной руке и лавровым венком в другой, печально посмотрел на девочку и, чеканя шаг, ушел сквозь стену.       А девочка сидела на кровати, монотонно раскачивалась из стороны в сторону и просила хлеба. — Ты кто? Что с тобой случилось? — проводив взглядом несговорчивый дух губернатора, обратилась Анна Викторовна к девочке. — Таня Сазонова, — еле слышно слабым голоском отрапортовала девчушка и с чувством почесала острый локоть.       И Анна Викторовна вдруг все увидела. Платок. Выстрелы. Кровь.       Петр Ильич уверенно вынимает платок из кармана. Затем несколько раз сворачивает и разворачивает ткань указательным пальцем по сгибу. Из толпы какие-то люди, лица которых не различить, выкрикивают оскорбления, громче и громче. В губернаторский дом летят камни, фейерверком рассыпаются битые стекла окон, полицмейстер матерится от боли. Губернатор долго комкает платок, а потом осторожно расправляет и резко машет им, как будто бросает пули… Выстрелы, и в толпе падают как сломанные куклы люди… — Не плачь! — утешила Таня, — Пойдем, что покажу, — хитро прищурившись девочка опрокинула статуэтку, на которую указывал Петр Ильич, и исчезла.       Под статуэткой обнаружился конверт с нарисованной на нем незабудкой, немедленно, впрочем, спрятанный в рукаве сорочки. Пора было возвращаться в свою комнату, чтобы горничные не обнаружили в спальне прошлого губернатора не вполне одетую барышню.

V

      Анну Викторовну Штольман застал за изучением какого-то исписанного детским почерком листочка в незабудках. Она без слов протянула ему листок и поскорее отвернулась к окну, чтобы не показать заплаканного лица.       «Оскорбляет тех несчастных рабочих и девочек, которых вы убили»… «И буду плакать о вас»… «Мне очень жаль вас»… — медленно перечитал вслух приглашенный сюда же Антон Андреевич, аккуратно сложил письмо, передал Штольману и грузно опустился на стул. Анна Викторовна тяжело вздохнула, и они синхронно уставились на Штольмана. — Вы будете продолжать искать убийцу? — хрипло спросил Антон Андреевич, не отошедший ещё от открывшейся им правды о произошедшем месяц назад в этом тихом, невзрачном городишке. — А у Вас есть другие предложения? — сделал вид, что не понял вопроса Штольман. — Вы же отпустили Шумского, — напомнил Коробейников, — А этот… этот даже хуже Мишеля, он отдал приказ стрелять в безоружных людей. И детей! — добавил Коробейников. — Кто Вы такой, чтобы судить?! — возмутился Яков Платонович, вскочил и зло отодвинул стул к столу. — Простите, запамятовал, что это только Ваша привилегия! — не остался в долгу Коробейников. — Вы как хотите, а я возвращаюсь в Затонск!       Яков Платонович беспомощно посмотрел на Анну Викторовну, как будто ища поддержки своему решению, но она отвела взгляд и промолчала. — Ну что ж, тогда к семье Петра Ильича я съезжу сам, — Штольман наспех, неловко натянул пальто, забрал трость и котелок и стремительно покинул дом губернатора, так, что швейцар едва успел отпрянуть от входной двери, которую как раз отпирал после ночи.

VI

      Алексей Петрович встретил Штольмана без всякого энтузиазма и снисходительно согласился побеседовать об отце, то и дело бросая взгляд на напольные часы, стоящие в кабинете напротив рабочего кресла. Его мать и малолетняя сестра сразу же после смерти мужа и отца уехали в Карлсбад на воды (матери требовалось подлечить почки), в связи с чем Алексей чувствовал себя полноправным хозяином дома. О Штольмане он был наслышан, но Яков Платонович с точки зрения Алексея лицом значительным не являлся и, посему, отнюдь не входил в круг людей, достойных его, Алексея Петровича, внимания и уважения. Присутствие Штольмана в этой связи нисколько не стесняло молодого офицера, на вопросы он отвечал нехотя и сквозь зубы, часто перебивая и не дослушав о чем его спрашивают. — Да, отец говорил в последнее время о смерти, но все это были старческие фантазии. Кто его убил? Какой-то рабочий, вероятно. Их много на медно-латунных заводах, расположенных за городом, они озлоблены на хозяев и вместо работы постоянно бастуют. Нет, ничего странного в поведении Петра Ильича не замечал. Отец по-прежнему был бодр, хорошо ел, вставал в семь утра, обливался холодной водой, гулял по утрам часа два и пил молоко на завтрак. Хотя… после разгона этих… бунтовщиков, Петр Ильич стал странно рассуждать про кресты, невозможность стрелять русским в русских, нежелание быть палачом, пусть это и государственная необходимость, и нес всякий прочий вздор подобного рода. Впрочем он всегда был фантазером. — подытожил сын, — К тому же Я, — важно продолжил Алексей, сделав на этом «я» ударение, — Предлагал просить казаков и охрану, но отец отказывался, даже когда стали приходить письма с угрозами и посылка с бомбой. Что за письма? Да он собирал их. И зачем-то велел передать мне, говорю же, старый фантазер. Я и не читал их ещё, зачем мне? Посмотреть? Конечно можно, вот, возьмите.       Письма были пронумерованы, сложены в аккуратную стопку и перевязаны толстой серой нитью. Яков Платонович стал разворачивать и читать по порядку, Алексей не извинившись, вышел, оставив его одного.       «Убийца детей», «Вы генерал, но и генералы смертны…», «…вор и наемный убийца… за убийство… содрали с акционеров кругленькую сумму», «…вы не взяточник и не вор, как другие… вообще честный человек, не обидите и курицы, если вам не прикажут…». Писем было много, Яков Платонович прочел все, некоторые перечитал повторно, выписав что-то на лист бумаги.       Алексей Петрович более не появлялся, поэтому Штольман, закончив чтение и подождав для приличия четверть часа покинул пустой дом, заглянув в оранжерею, дверь которой была не заперта. В оранжерее какой-то старик чистил инструмент. Яков Платонович поинтересовался, как найти хозяина, старик, отерев дощатые ладони о складки заношенной рубахи, ответил, что хозяин уж с полчаса как уехал в город, а сам он — рабочим здесь и зовут его Егор.       Про губернатора Егору рассказать было особо нечего — любил поработать в парниках и даже выращивал персики. После смерти Петра Ильича они быстро погибли, садовника сразу же рассчитали, — пояснил Егор, когда Яков Платонович удивился и стал оглядывать оранжерею в поисках персиковых деревьев.       Странностей работник за губернатором не замечал, что его убьют всем было известно, но откуда известно Егор сформулировать не смог. — Кто хотел убить? — Народ хотел, — удивился в свою очередь Егор.

VII

      Пока Яков Платонович ездил за город на губернаторскую дачу, Анна Викторовна тоже не теряла времени.       Во-первых, она уговорила Антона Андреевича не уезжать (ей-то он отказать никак не мог) и попросила его найти агентов, которые были приставлены полицмейстером охранять Петра Ильича. Во-вторых, вызвав дух Тани Сазоновой, она выяснила где жила девочка и немедленно отправилась на поиски ее семьи.       Сад Сазоновых пребывал в запустении и встретил Анну Викторовну полуметровой некошеной травой. Окна и дверь были заколочены необработанными толстыми досками, в доме стояла гробовая тишина. Зато в соседнем доме кипела жизнь. Женщина грубо и зло лупила мальчишку лет шести, орущего от боли, и из скверной брани ее можно было понять, что в вину ему вменялась кража испечённого утром хлеба из остатков муки. — Прекратите немедленно, что же Вы! — с трудом высвободив мальца из рук разъяренной матери Анна Викторовна теперь осматривала его на предмет наличия серьезных ушибов, но не обнаружив таковых выпустила на волю. — Вы зачем пришли? — недобро спросила тяжело дыша женщина, худая, с загорелой до сухости кожей и красными потрескавшимися руками. — Я к Сазоновым пришла, — пояснила Анна Викторовна. — Не знаете, что случилось? Дом заколочен, никого нет… — Не тутошняя значит, — ухмыльнулась женщина. — Знамо что произошло: как Таньку-то схоронили, так Настасья рассудка совсем лишилась. Насилу уняли, то вещи в печку заталкивала, то одежду на себе рвала. А следом Петька ихний от голода помер. Муж при такой жене — не работник, вот и пришлось им в деревню к Настасьиным родителям перебираться, чтоб прокормиться. Кто губернатора убил? Кто б не убил, поблагодарить его надобно, все его смерти хотели, ведь нельзя же расстреливать детей. Странного? Нет ничего странного не заметила… — Было странное! — закричал откуда-то из кустов мальчишка — старший брат любителя таскать хлеб. — Как толпа-то разошлась, — выбрался из кустов он, — Двое, ненашенские, как и Вы, не пошли к заводу, как остальные, а отправились в сторону города. Конечно слышал, что говорили! — выпятил грудь ребенок, так, что можно было изучать строение ребер, и в лицах передал диалог двоих неизвестных, а потом и согласился помочь Анне Викторовне нарисовать портрет, за что был награждён тремя рублями.       С портрета на Анну Викторовну смотрело юное, ничем не примечательное лицо в картузе. Картуз мальчишка запомнил лучше всего и описал во всех подробностях. — А ещё у него шея была загорелая и волосы белые! — положительно оценив художественные старания Анны Викторовны добавил он прощаясь.

VIII

      Антон Андреевич начал поиск агентов с полицейского участка, где намеревался напрямую спросить об них следователя Григорьева. Но следователя на месте не оказалось, а обнаружившийся в участке помощник пристава — безусый юноша с угреватым лицом ничем Антону Андреевичу помочь не смог, хотя и старался как только мог проявить исполнительность и усердие.       Потерпев неудачу Антон Андреевич не опустил рук, решив действовать обычным в таких случаях методом, которому его когда-то давно обучил Яков Платонович. А именно посетить все злачные заведения города, плотно пообедать, пропустить рюмку другую водки, послушать о чем толкуют завсегдатаи, а где-то, притворившись пьяным дурачком, задать нужные вопросы.       Примерно на пятом часу поисков, в гостиничном ресторане «Виктория» Антон Андреевич вдруг обнаружил три вещи: во-первых, искомых агентов, во-вторых, что он пьян, а в третьих, что за дальним столом сидит грустный Яков Платонович в компании бутылки коньяка и что-то время от времени меланхолично высматривает в окно.       И пока Антон Андреевич мучительно размышлял, что ему дороже: друг Платоныч или истина (а сомнений в правоте своей Антон Андреевич не имел, разумеется), в ресторацию влетела возбуждённая Анна Викторовна и, оглядев залу, прямой наводкой двинулась к Штольману. Штольман, надо сказать, был так потрясен, что замер, держа на весу наполненную рюмку и глядя во все глаза на свою Аню. — Вот Вы где! Я ищу Вас по всему городу! — Анна Викторовна по-хозяйски переставила саквояж Якова со стула на пол и выжидающе уставилась на него своими голубыми глазами, в которых Штольман вознамерился немедленно утонуть, о чем тут же ей и сообщил заплетающимся языком.       Редкие попытки Якова делать комплименты Анна Викторовна в принципе поддерживала, но сейчас явно был не тот случай, поэтому коротко обрисовав ситуацию, она вручила портреты двух неизвестных, виденных мальчишкой, и потребовала немедленно объяснить, что происходит и почему Яков Платонович пьет коньяк вместо лекарств и пропадает неизвестно где.       Яков Платонович прикрыл воспалённые от долгой работы, болезни и переживаний глаза, накрыл горячей рукой руку Анны и пробормотал нечто нечленораздельное, из которого Анна Викторовна разобрала только, что он окончательно запутался и ничего не понимает. — Мы будем искать этих людей? — Анне Викторовне не терпелось действовать       Антон Андреевич, между тем, решился наконец присоединиться к Штольману и Анне Викторовне, увлеченно разглядывающим на тот момент какие-то рисованные портреты. — Агенты, — важно сообщил, Антон Андреевич подставляя к столу третий стул, — Это два шулера неудачника, которые вместо того, чтоб ежеминутно следить за безопасностью губернатора, то с городовыми трепались, то в трактире водку пили и закусывали по часу. Мы, говорят, не ангелы с небеси, ничего не поделаешь, если губернатор из ума выжил. Узнал я у них, где Ипатиков живет, можем его навестить завтра. А, и еще. Губернатор ежедневно к девяти утра ходил к гимназии. Значит, наверняка есть какая-то связь между писавшей письмо и губернатором. — Просто хотел увидеть девочку, написавшую ему письмо, — высказал догадку Штольман. — Или убить ее?! — выдвинул безумную версию Антон Андреевич. — Зачем ему вдруг смотреть-то на эту девочку? — Она одна его поняла. Не осудила. Пожалела. Обещала оплакать. — не поднимая глаз от портретов предполагаемых убийц спокойно пояснил Штольман, — Ужас ожидания смерти скрашивала мысль, что где-то есть человек, который его… любит. — И что? — не понял Антон Андреевич. Но все поняла Анна Викторовна. Не про губернатора и девочку, нет. Про себя и Штольмана. — И ничего, — не стал вдаваться в подробности Яков Платонович. — Где, говорите, Ипатиков обитает? Заглянем к нему сегодня. — В таком виде? — засомневался Коробейников и изобразил руками в воздухе какую-то затейливую загогулину. — В таком даже лучше, — кивнул Штольман. — Вы пригласите его в ближайший кабак и там займете разговором, а мы с Анной Викторовной в это время осмотрим жилище и мастерскую. — изложил план действий Яков Платонович, и Анна Викторовна стремительно встала со стула, готовая незамедлительно действовать по предложенному плану. — Мастерскую уже осматривали, когда задержали Ипатикова у дома губернатора, — напомнил Коробейников. — Осмотрим повторно, лишним не будет.       Выманивать Ипатикова из дома в трактир сыщикам не пришлось, до трактира он добрался еще до их прихода по собственной воле и без всякого внешнего воздействия. Антон Андреевич умышленно споткнулся об стул на котором сидел объект допроса, едва не упал, держа перед собой толстенькую запотевшую бутылку водки, и Ипатиков, подавив пьяный смешок, любезно предложил Антону Андреевичу присоединиться к нему и отведать кулебяки и щей. Антон Андреевич благодарно икнул и не стал отказываться.       Пока Коробейников обстоятельно беседовал за жизнь со скорняком, Штольман охотничьим псом, ищущим след, кружил по мастерской, заглядывая то в ящик с инструментами, то в корзину с меховыми обрезками, то в коробку с красками. Коробка его заинтересовала и он стал доставать каждую банку из нее, отвинчивать крышки, нюхать содержимое и иногда проверять его на ощупь, пока не нашел искомое и не выставил почти пустую банку отдельно на стол. — Что это? — разглядывая банку так и эдак, спросила Анна Викторовна, бесцельно бродившая по мастерской. — Не трогайте! — выхватил у нее емкость Штольман, — Это гремучая ртуть. Просмотрите лучше книги в жилых комнатах, — попросил ее Штольман, — Что-то должно еще быть. — Ртуть. А почему она Вас так заинтересовала? Может этому Ипатикову она для чего-то нужна в работе? — Она используется для изготовления бомб, — пояснил свой интерес Яков Платонович, поднял ковер, под которым обнаружилась крышка подпола и, велев Анне Викторовне никуда не отлучаться, полез вниз. Из подпола Яков Платонович появился спустя довольно продолжительный промежуток времени, облепленный паутиной и пылью, с трофеями в виде картуза и парика из белых волос. — Он! Он! — выхватила у него из рук картуз Анна Викторовна, — Точно как мальчишка описывал. Что же это, выходит, Ипатиков знает убийц? А я обнаружила черновик письма с угрозами. Почерк такой, как будто женщина писала… — «…не обидите и курицы, если вам, конечно, не прикажут ее обидеть» — прочел вслух Яков Платонович и повертел в руке листок, щедро усеянный зачеркиваниями, вставками слов, запятых, восклицательных знаков. — Я читал это письмо. Петр Ильич его сыну оставил. Но почерк там был другой.       В трактир Штольман с Анной подоспели очень вовремя — Антон Андреевич совершенно перестал себя контролировать и зачитывал новому знакомцу мудрые изречения из своей записной книжки. Знакомец скучал. — Откуда у Вас в доме гремучая ртуть? — вкрадчивым голосом поинтересовался Штольман у Ипатикова, отчего последний мигом протрезвел и собрался сбежать, но не учел, что у Якова Платоновича лучше реакция и меньше алкоголя в организме. — Так откуда ртуть? — усадив скорняка на место повторил вопрос Штольман. — И зачем Вы весь день вертелись у дома губернатора незадолго до его убийства? — добавил Коробейников. — Вы знаете этих людей? — выложила на стол перед ним свои рисунки Анна. — Ну жили у меня, студенты, — нехотя начал рассказ Ипатиков. — Девушка с юношей, вот на ваших рисунках они как раз. Комнату снимали и подполом пользовались иногда. Да днем я их и не видел практически, на ночь только приходили. — Девушка? — с недоумением переспросил Коробейников. — Девушка, — подтвердил скорняк. — Да, вот она, — ткнул он пальцем в портрет человека в картузе. — И долго жили они у Вас? — спросил Яков Платонович. — С месяц, — выковыривая грязным пальцем из зубной щели капусту ответил скорняк. — Дней через пять после смерти Петра Ильича съехали. — Куда не сказали? — Нет. Да я и не спрашивал. — А у дома губернатора что делали? — Велено было посмотреть, как дверь запирается, как входят — выходят… — Кем велено, юношей или девушкой? — Нее, солидным таким господином, не из наших. Мне еще подумалось, что из Петербурга он или из Москвы. — Зачем Вы отпустили его, ведь он же соучастник! Его надо было задержать, — высказывал Штольману претензии Антон Андреевич, когда они покинули трактир, оставив там недоумевающего Ипатикова. — Оснований нет, - кратко пресек его стенания Яков Платонович.

IX

Спустя три месяца

      К дому Мироновых подъехали два экипажа, запряженные дорогими, холеными лошадьми. Из одного шустро выскочили люди в форме и распределились по территории вокруг дома, из другого не торопясь, степенно вышел какой-то господин и, вальяжно прошествовав к двери, вошел в дом, бесцеремонно потеснив Домну, вопрошающую в третий раз, кто он и куда, собственно, идет.       У оказавшейся поблизости Олимпиады Тимофеевны узнал, где можно найти господина Штольмана, и не торопясь, невзирая на бурные протесты горничной, отправился вверх по лестнице, куда кивком указала ему растерявшаяся от неожиданности тетушка. — Вы кто? — Анна Викторовна оторвалась от чтения «Трактата о воспитании» Руссо и по инерции схватилась за руку Якова, который здесь же, за столом в гостиной, разбирал свои рабочие бумаги и дописывал отчет, обещанный полицмейстеру еще вчера. — Вы? — удивился Яков Платонович незваному гостю. — Добрый вечер, милая барышня! — в свою очередь натянуто поздоровался гость и обратился к Штольману с вопросом, где они могут переговорить. Яков пригласил помощника Варфоломеева (а это был он) в кабинет Виктора Ивановича, которым последний любезно разрешил пользоваться зятю при необходимости, посильнее сжал и затем отпустил руку Анны Викторовны и пошел вслед за гостем.       Ровно через пять минут у дверей кабинета образовалась делегация из Домны и Олимпиады Тимофеевны, всенепременно желающих знать, кто это и зачем ему на ночь глядя понадобился Яков Платонович.       Гость покопался в саквояже, обнаружил искомое и молча протянул Штольману. — Что это? — не понял Яков Платонович. — Бумаги какие-то дает, — прошептала за дверью подглядывающая в зазор Домна Олимпиаде Тимофеевне и Анне Викторовне. — Не узнаете? — деланно удивился гость. — Это ваши телеграммы Варфоломееву об убийстве губернатора. Интересно, на что вы рассчитывали, когда их отправляли? — он вальяжно развалился в кресле Виктора Ивановича и с насмешкой уставился на Штольмана. — Вы правы, нужно было доложить лично, — мысленно ругая себя за беспечность, вслух согласился Штольман. — Справедливости ради, едва успел перехватить, — пожаловался гость. — Но вас прошу не утруждаться более, информация об убийстве губернатора до Варфоломеева никогда не дойдет. Апоплексический удар — и точка. — Посмотрим, — сохраняя видимое спокойствие пообещал Яков Платонович, перекладывая с места на место рабочие бумаги Виктора Ивановича. — Наш сердится, но виду пока не подает, — доложила обстановку группе подслушивающих дам Домна. — А если и дойдет, то Варфоломеев поверит скорее мне, а не Вам, — продолжил визитер и пояснил свою мысль. — Меня он видит каждый день, а Вас раз в год, кому больше оснований доверять? Вопрос риторический! — Вы так в этом уверены? — Штольман был спокоен, но кто бы знал, чего ему стоило сохранять это спокойствие. — Штольман! Вы сидите в этой… — гость обвел рукой вокруг себя подбирая нужное слово, — Дыре. И счастливы. Женились вот недавно. Мой вам совет — не лезьте в дела, которые Вам не по статусу и не по зубам. Не ваш это уровень теперь, — как бы сожалея, развел руками помощник Варфоломеева, и для демонстрации своего утверждения спросил, где папка. Штольману ничего не оставалось, как сказать правду. — Сожгли? — неестественно захохотал гость и даже потер руки от удовольствия. — Вы можете мне не верить, но сжег, — уверенно и спокойно подтвердил Яков Платонович, глядя поверх головы гостя в окно. — Отчего же? — еще больше развеселился гость. — Очень даже верю! Вы, Штольман, идио… идеалист и гуманист! — сделал вид, что поправился он. — Только отчего Вы вдруг решили, что можно жертвовать интересами Отечества, спасая человечество? Напомните-ка, кто и когда давал Вам такие полномочия? — Дело плохо, наш сжег что-то нужное для Отечества, спасая человечество! — Домна как сумела, скопировала интонации гостя, хотя разговор теперь шел на повышенных тонах и все было прекрасно слышно. Анна Викторовна только теперь, стоя за дверью отцовского кабинета, в полной мере поняла, что ее Яков сделал и какой ценой. Ей захотелось, поскорее выпроводить этого странного человека, чтобы обнять мужа, и разделить с ним хотя бы сейчас, то, что он молча нес один пять с лишним лет подряд. — Мне нечего больше вам сказать, — поднимаясь и показывая тем самым, что разговор окончен, ответил Штольман. — Информацию об убийстве губернатора я постараюсь донести до заинтересованных лиц. — Можно ведь предположить, что дело было совсем не так, как вы рассказываете. — и не думая подниматься предположил собеседник, и в голосе его послышалась угроза. — Вы, либо ваша жена продали разработки в Европу. Немцам, например. Или французам. Нежинская утверждала, что папка хранилась у некой мадемуазель Мироновой, пока вы бессмысленно пять лет страдали за судьбу человечества в казематах Петропавловской крепости. Мне спросить у мадемуазель Мироновой, где папка? Вы жгли документы при ней? Или как истинный герой — в одиночестве? — гость уже неприкрыто издевался, а Штольман ничего не мог с этим сделать. — Нежинская была признана безумной, Вам это известно не хуже меня. Могла придумать все, что угодно или перепутать, — равнодушно пожал плечами Яков Платонович. — К тому же она мертва. — Нежинская хорошо играла в безумие, а ей подыграли, — поправил собеседник. — Потрясающая женщина, — совершенно искренне констатировал он. — Кстати, Вы удивитесь, но она жива! — Про какую-то бабу беседуют, сумасшедшую, — возбужденно передала раскрасневшаяся Домна. — Нержинскую или Нужинскую, не расслышать толком ничего. То ли она жива, то ли не жива — не понять. — Удивили! — после некоторой паузы подтвердил Штольман, просчитывая за время молчания, как ему лучше отвести удар от Анны Викторовны, которую он и так сильно подставил с этой треклятой папкой. — Впрочем, даже если так, то она уже не Нежинская и не имеет ко мне никакого отношения. Вы же не станете допрашивать под протокол умершую? Или станете? Что даст Вам допрос осужденной на каторгу, притворившейся мертвой, а затем внезапно воскресшей с помощью Ваших приспешников? — Хм, — задумался гость, — Пожалуй, что Вы правы. К тому же Нежинская, НеНежинская нужна будет нам для выполнения других задач, — внезапно разоткровенничался он. — По вашему поручению убили губернатора? — поинтересовался в свою очередь Штольман, в голове которого начала проясняться картина произошедшего во Владимировске и происходящего сейчас в кабинете его тестя. — Дааа, — довольный собой не стал отпираться помощник Варфоломеева. — Только Вы, к счастью, ничего не докажете! — Теперь наш допрос устроил. Про какого-то губернатора говорят. Убил его, дескать, голубчик наш, — пересказала услышанное горничная. — Штольман убил губернатора? — ахнула Олимпиада Тимофеевна. — Аня! Анна, а я ведь говорила, что он тебе не пара! — толкая Анну Викторовну в бок, горячо прошептала тетушка. — Не Штольман. А этот. Гость! — пояснила Домна непонятливой Олимпиаде Тимофеевне. — Ааааа, — с облегчением громко выдохнула Олимпиада Тимофеевна. — Зачем? — буднично полюбопытствовал Яков Платонович и поплотнее прикрыл дверь, потому как комментарии, из-за нее раздававшиеся, становились все громче и громче. — Тренировка! Наработка опыта, наконец! — объяснил очевидное недогадливому следователю гость. — Ситуация сложилась подходящая, почему бы и не проверить: получится или нет? — И кто тогда основная цель? — просчитывая в уме, кого из высших чинов могут убить в Петербурге, спросил Яков Платонович. — А вот этого я Вам, Штольман, не скажу! — теперь уже искренне засмеялся визитер. — Вы все равно ничего изменить не в силах, но и я хвастаться раньше времени не стану. Сами скоро увидите, — гость заговорщицки подмигнул Якову, медленно поднялся, демонстративно аккуратно приставил стул к столу, как тот и стоял, и направился к выходу. — А Крутин? — вдогонку задал вопрос Штольман, но собеседник его отрицательно покачал головой, то ли отрицая свою связь с гипнотизером, то ли давая понять, что больше по делу ничего не скажет. — И будь моя воля, Штольман, я бы Вас сгноил в казематах! — обернулся напоследок помощник Варфоломеева и не прощаясь вышел. За дверью никого не было, и провожать его никто не стал.       Яков Платонович вернулся в кресло и невидящим взглядом уставился в окно. Мысли его при этом были далеко и от происходившего за окном, и от происходившего в доме. Анна Викторовна не дожидаясь ухода неприятного господина кинулась в кабинет и едва не столкнулась с ним на лестнице. Штольман же сидел в кресле прикрыв глаза, не шевелясь — будто изваяние, грыз кулак и никак не отреагировал ни на объятия Анны Викторовны, ни на слезы ее, ни на поцелуи. — Пять лет назад ты все сделал правильно! — едва слышно прошептала Анна Викторовна, решив, что Яков Платонович обиделся за подслушивание, и лучше будет пока оставить его в покое. — Я разговаривал с мухой в камере, чтобы не сойти с ума, — не меняя позы, равнодушно произнес он. Слезы по щекам Анны Викторовны текли против ее воли, и он, посмотрев на нее, как будто вдруг очнулся ото сна, бросился вытирать их, и обнимать ее что есть сил, и утешать, и говорить, что все пройдет, и что все самое страшное уже позади. — Хочешь, давай не будем покупать здесь дом, а уедем в Европу, как и собирались, — предложила Анна Викторовна, шмыгая носом, на что Яков Платонович не выпуская ее из объятий отрицательно помотал головой. — Оба рыдают, — повернувшись к Олимпиаде Тимофеевне, трогательно прижала руки к груди Домна, громко хлюпнула носом и смачно высморкалась в накрахмаленное полотенце, которое несла на кухню. Олимпиада Тимофеевна не сдержав любопытства тоже заглянула в кабинет, убедилась, что Нюша почти успокоилась, и поплотнее прикрыла дверь.

X

      Анна Викторовна и Яков Платонович ждали Варфоломеева у входа в Летний сад. Полковник попросил Штольмана поприсутствовать на допросе задержанных по подозрению в убийстве губернатора, а Анна Викторовна приехала вместе с Яковом, чтобы навестить Петра Ивановича и погулять по Петербургу. В Летнем саду мужчины собирались переговорить до допроса, без лишних свидетелей. — Добрый день! Прошу прощения, что заставил ждать, Варфоломеев крепко пожал руку Штольману и тепло улыбнулся Анне: «Анна Викторовна, рад Вас видеть». — Анну Викторовну Петр Иванович сейчас отвезет домой, — пояснил Яков Платонович, не желающий, чтобы она становилась свидетелем подобных разговоров. — Я бы предложил Анне Викторовне прогуляться с нами, если она не возражает, конечно. — Не возражаю! — тут же согласилась Анна Викторовна к неудовольствию Штольмана, и компания степенно направилась в ближайшее берсо. — Взяли двоих живыми, — без предисловий начал Варфоломеев. — Девушка при задержании взорвалась на бомбе. Она и Иван Климов во Владимировске готовили покушение на губернатора и убили его. Кто из них стрелял установить не удалось. Третий — руководитель группы, настоящее имя неизвестно, называет себя Джоном. При нем обнаружился поддельный паспорт на имя британского подданного. На допросах оба практически ничего не говорят. — Ваш помощник… — начал Яков Платонович. — Знаю, — не дал договорить Варфоломеев. — Но сделать с этим ничего не могу. Считайте, что это необходимое зло, с которым нужно смириться. — Но это ведь он, он настоящий организатор! — возмутилась Анна Викторовна, уставившись на Варфоломеева. — Аня! — рявкнул Штольман, забыв про всякие правила приличия, так, что чинно прошедшие мимо них минуту назад дама и болонка дамы синхронно обернулись. — И это я знаю, — кивнул Варфоломеев. — Но, к сожалению, я не всесилен. У него высокие покровители и какие бы доказательства я не предоставил, а поверьте, я делал это неоднократно, поверят ему, а меня обвинят в подлоге. Мне уже не раз намекали, что пора в отставку, и на мое место прочат именно его. — Но как же? — не понял Яков Платонович, — Он собирается убивать представителей власти самого высокого уровня. Его должность существенно облегчит ему эту задачу. — Говорю же, там слепое обожание со стороны покровителей. Не в моих силах открыть им глаза, что они привели в дом чудовище под видом невинной овцы. Единственное, что пока ещё в моих силах — просчитывать его ходы и срывать задуманные планы. Его это злит, он начинает ошибаться, я выигрываю время. А с губернатором ошибся я, — с сожалением констатировал полковник, — Единственный способ устранить его — воспользоваться его же методами, но тогда… — Тогда окажется, что он был прав, — закончил Яков Платонович мысль, а Варфоломеев согласно кивнул. — Крутин тоже его человек? — Штольман остановился напротив скульптуры Немезиды и с интересом рассматривал лавровый венок в ее руках. — Прямой связи я не выявил. Крутин — это не человек. — Варфоломеев бросил взгляд на скульптуру и, не найдя в ней ничего интересного, повернулся к ней спиной. — Организация? — По моим сведениям — да. Эдакая гидра многоголовая. — Почему гидра? — заинтересовалась Анна Викторовна и даже руку Якова выпустила. — Структура у них необычная, нет одного центра и одного руководителя. Такая же примерно структура была у катар, например, учение которых, по некоторым данным они собираются переработать в какую-то нужную им сторону. — Откуда такие сведения, если это не тайна? — заинтересовался уже и Штольман. — Никакой тайны здесь нет! — засмеялся Варфоломеев, — Полгода назад обедал с учеником Николая Осокина, он то и рассказал, что обращались к нему крайне странные люди за консультацией по альбигойцам. Что ж нам пора, — взглянув на часы сказал полковник. — Анна Викторовна, рад был вновь Вас увидеть!       При входе в Петропавловскую крепость Штольман непроизвольно вздрогнул, и Варфоломеев заметил, что нахождение в казематах — воспоминание не из приятных.       На допрос Ивана Климова они попали ближе к завершению, и Штольману позволили задать лишь несколько вопросов. — Вы убили губернатора Владимировска полгода назад? — спросил Яков Платонович. — Да, — не стал отрицать Иван. — Кто Вам поручил убийство? — Джон. — Еще кто-то руководил вашей деятельностью? — Нет. Не знаю. — Зачем Вы убили? — Не мог не убить его. — Поясните, — попросил Штольман. — Убил во имя любви. — Убили во имя любви? — изумился Варфоломеев. — Да. — подтвердил Иван, — Вы же не станете спорить, что если по настоящему любишь, то и убить можно?       Варфоломеев возмущенно хмыкнул, Штольман промолчал. — Вот я и убил, чтобы не убивали в будущем, чтобы люди по человечески жили. Вы же знаете, что губернатор толпу безоружных голодных рабочих расстреливал в упор. — Бомбу в мастерской Ипатикова Вы изготовили? — Эмма, она-химик. Но бомба так, предупреждение, она бы не сработала. Джон настаивал на взрыве, а я был против. — Эмма — это настоящее имя? Почему Вы были против? — Не знаю, она себя так называла. У губернатора дочка маленькая, я был против того, чтобы убивать детей. — Но не были против того, чтобы оставить их без родителей? — Как и губернатор! Только я убийца и подлец, а он — герой. Странно, не находите? — Кто стрелял в губернатора? — Это неважно. — Когда Вы убивали, Вы понимали, каков будет Ваш приговор? — Да. В убийстве не раскаиваюсь, но и радости не испытываю. Наверное, я родился, чтобы умереть. — Убить и умереть — поправился он. — Жить для любви у меня не вышло. — Каков, а?! — возмутился Варфоломеев, когда Ивана увели, — Убийца, а туда же, о любви рассуждать. Все-то они под убийство теорию подвести норовят, то о твари дрожащей, то о любви христианской.       Штольман ничего не ответил. Допрос второго подозреваемого — Джона произвел на Штольмана тяжелое впечатление. — Как Вас зовут? — У меня нет имени. — Кто руководит Вашей деятельностью? — Никто. — Никто? — Никто! — Зачем в таком случае Вы дали распоряжение Климову убить губернатора Владимировска Петра Ильича? — Захотел! — с вызовом ответил Джон, — Я бы вообще убил всех начальников и правителей! И Вас бы убил! — оскалился он на Штольмана. — Кто Вам позволил распоряжаться чужой жизнью?! — возмутился Варфоломеев. — Я сам себе позволил! Или Вы считаете, что лучше меня? Так меня послезавтра повесят по вашему приговору, вот и выходит, что вы — такие же убийцы! — И все же, с какой целью вы отдали распоряжение убить губернатора? Это была месть за убитых? — уточнил Яков Платонович. — За тех, кто копошится как муравьи, занятые каждый своей мелкой заботой? — уточнил Джон, — Нет, их я презираю. Их бы всех тоже бомбой. — Вам нравится убивать? За что Вы боретесь в таком случае? — Мне не нравится мирная жизнь. Мне скучно жить. Не знаю, почему нельзя убивать. Не знаю, за что борюсь. — Выходит, губернатора Вы от скуки приказали убить? — Хотел его смерти. Не знаю почему. Такое мое ремесло — убивать. — И Вам не жаль Ивана Климова, которого Вы втянули в совершение убийства? Он будет повешен. — Не жаль. Повесят и ладно, все там будем. Моя ли в том вина?

***

— Что думаете? — спросил Варфоломеев, когда они прощались, стоя на выезде из крепости. Полковника ждал экипаж, а Штольман собирался пройтись в одиночестве по набережной Невы. — Предаст брат брата на смерть, и отец — сына, и восстанут дети на родителей… — процитировал Евангелие Яков Платонович, — И ведь никто им этого не внушал под гипнозом, сами додумались, — поделился соображениями он. — Бросить бы все и уехать на воды в Баден-Баден, пока не начался Апокалипсис, — устало сказал Варфоломеев, пожал Штольману руку и не говоря больше ни слова отбыл по делам.