Смерть губернатора

      Первые признаки недомогания Анна Викторовна почувствовала ещё пару недель назад, в Петербурге, но не придала им никакого значения. Когда же догадалась в чем дело, то сочла нужным повременить с сообщением семье, так как часть ее родственников была безудержно болтлива и новость мигом разнеслась бы по городу, вызывая ненужные пересуды. Рассказать же Якову Платоновичу Анна почему-то не решалась, объясняя себе это то ли стеснением, то ли боязнью, что его не очень обрадуют серьезные грядущие изменения в их жизни.       Штольман же, смутно догадываясь о причинах состояния Анны Викторовны первым разговор не заводил, так как боялся ранить ее неверным предположением. Но мысль о возможном отцовстве поначалу вызывала в нем доселе неизведанные чувства, которые если б и захотел, он не смог бы в полной мере выразить словами. Радость вперемежку с трепетом, страхом за Анну и страхом перед воспитанием нового человека, и бог весть чего ещё.       К детям он всегда относился довольно равнодушно, никогда о них не мечтал, и в роли отца себя не видел, да и работа его с детьми вязалась мало. У всех его петербургских знакомых были либо уже взрослые самостоятельные отпрыски, либо их не было вовсе. Первые иногда жаловались на дурное поведение своих великовозрастных детей, вторые иногда сожалели, что в положенный срок не обзавелись потомством. Словом, от отсутствия детей до нынешнего момента Яков Платонович никак не страдал и даже не задумывался о том, что они у него еще могут быть.       Однако, чем дольше Яков Платонович думал о появлении ребенка (его ребенка!), тем больше ему эта мысль нравилась. Когда ему не спалось, он стал представлять себе, как он будет играть с сыном в шахматы. Или учить его держаться в седле. Или спорить о внешней политике Великобритании. А если будет девочка, то он будет учить дочку, обязательно похожую на Анну Викторовну, кататься на велосипеде (сам Яков Платонович на велосипеде кататься не умел, но об этом как-то забывалось). И обязательно будет водить ее в ателье выбирать платьица, самые нарядные. Посреди таких мечтаний Яков Платонович вдруг ловил себя на мысли, что становится сентиментальным дураком и это его веселило.       Когда ситуация наконец прояснилась, Штольман с Виктором Ивановичем настояли, чтобы Анна уехала в Париж заканчивать образование, втайне надеясь, что там она и останется до родов под наблюдением лучших европейских врачей. Анна же так была поглощена мыслями о новой жизни, созревающей в ней теперь, и новыми переживаниями и эмоциями, которыми ей не с кем было поделиться, что даже не особо сопротивлялась, чем вызвала новую волну беспокойства в семейном кругу.       Однако сидеть в Париже довольствуясь обществом дядюшки и краткими наездами мужа Анна Викторовна желанием не горела, поэтому доучившись положенные три месяца и ни разу не выдав при этом своего положения, она получила диплом врача и вернулась в Затонск.       Промаявшись неделю в обществе вечно занятой сочинением статей в газету Марии Тимофеевны и вечно причитающей о недостойном ее муже Олимпиады Тимофеевны, вызванной на подмогу, напросилась на работу в больницу, куда ее с удовольствием и взял Александр Францевич, уже в качестве врача.       Затонская общественность таких трудовых порывов не оценила и все два месяца, что Анна Викторовна работала, благопристойные горожане и особенно горожанки на всех углах склоняли возмутительное поведение госпожи Штольман, не забывая упрекать и мужа ее, дозволяющего такие вольности молодой жене.       Негативное мнение общества не изменила даже серия просветительских статей в газете за авторством Марии Тимофеевны, о том, что женщина, ожидающая ребенка — тоже человек.       Впрочем, негативное отношение не мешало, в случае необходимости, приходить к Анне Викторовне на прием, так как другими докторами с дипломом престижного французского учебного заведения Затонск еще не оброс, а врачом она по мнению пациентов была толковым и внимательным.       Через два месяца Анне пришлось все же отказаться от работы, так как выполнять даже простые обязанности становилось все тяжелее, и Штольман постоянно в шутку грозился вызвать Милца на дуэль, если тот немедленно не выставит Анну Викторовну вон из больницы. Анна Викторовна поначалу спорила и обижалась, но после очередных бурных препирательств с семьёй, в ходе которых Яков Платонович едва не схлопотал нервный срыв, а Виктор Иванович сердечный приступ, в больнице в качестве врача больше не появлялась, зато рьяно взялась за ремонт родительского дома.       Мария Тимофеевна смотрела на все происходящее сквозь пальцы, поскольку была занята написанием очередного романа. Домна вязала пинетки и кофточки. Петр Иванович вдумчиво выбирал, куда можно будет лет через десять пристроить на обучение нового родственника.       Словом, все были при деле и с нетерпением и волнением ожидали появления нового члена семьи, совершенно утомив Анну Викторовну советами, приметами, запретами и вопросами о самочувствии. Особенно преуспела Олимпиада Тимофеевна, чуть ли не круглосуточно дежурившая рядом с «бедной Нюшенькой, заброшенной мужем-деспотом в такой момент». Яков Платонович, надо сказать, был очень Олимпиаде Тимофеевне благодарен, так как без постоянного присмотра его неугомонная Аня и сейчас обязательно бы попала в какую-нибудь захватывающую дух историю, добавившую ему седых волос.       Анна Викторовна же, случайно вдруг выяснив, что Штольман уже лет сорок не праздновал именины в срочном порядке решила устроить ему праздник, так как разыгравшееся не на шутку воображение ее рисовало постоянно вместо взрослого, счастливого Якова Платоновича несчастного ребенка, не получавшего много лет подарки и именинный торт, и особенно теперь это обстоятельство не на шутку огорчало отзывчивую Аню.       Именины решено было отметить дома в тесном семейном и дружеском кругу, роды по всем признакам ожидались со дня на день, и нервный от этого ожидания Яков Платонович, разрывающийся между работой и домом, на предложение отметить в ресторации Голубцова встал на дыбы так, что Анна Викторовна даже испугалась. Пригласили Трегубова с семьёй, Коробейникова с мышью и Милца. Петр Иванович тоже обещался приехать из Петербурга, но вместо Затонска внезапно отбыл в Англию с какой-то барышней. Про Англию и барышню Анне нажаловалась Зизи, являвшаяся в последнее время когда ей вздумается и не хуже Олимпиады Тимофеевны всячески опекающая с того света будущую мать.       С утра в день именин Анна Викторовна себя неважно чувствовала, но чтобы не портить Якову праздник решила переждать. Такое состояние уже случалось с нею неделю назад, но глядя на безумные метания Якова, примчавшегося по требованию Олимпиады Тимофеевны с осмотра места происшествия в компании Александра Францевича и жаждавшего немедленно отвезти ее к доктору Побединскому в Москву и оставить там под присмотром, рожать она передумала. Вместо этого пришлось отпаивать Якова каплями (прихватило сердце), и мерить пульс, пока не станет лучше. Лучше Якову не становилось, так как Анна Викторовна зачем-то решила развлечь его рассказами о том как рожают женщины африканских племен, и Яков едва не потерял сознание окончательно. Нет, он не был особо впечатлительным и в принципе процесс себе представлял, но к тому, что все эти страдания предстоит, как и всякой женщине, пережить его Анне готов не был.       В самый разгар празднования явился Александр Францевич и внимательно посмотрев на Анну Викторовну, которая сказалась уставшей, и, держась за поясницу, покидала гостиную, с силой опираясь на плечо Штольмана, пообещал Якову Платоновичу не сегодня так завтра грандиозный подарок на всю жизнь. И торжественно вручил новую трость. Домна тайком доложила доктору, что вот уже дней десять Штольман сам не свой и никаких именин он не хотел вовсе, а хотел везти жену в Москву, но Анна Викторовна приперла его к стене, напомнив про диплом врача, и он не смог огорчить ее отказом.       Александр Францевич, выпив за здоровье именинника, выразил желание повидать Анну Викторовну и задержался у нее так долго, что гости, интуитивно догадавшись, что свершается что-то глубоко семейное и интимное, спешно попрощались, передавая слова поддержки Анне Викторовне, и разъехались по домам.       Вечер тянулся бесконечно. Пару часов назад Якова Платоновича окончательно выставили из комнаты, и теперь он маялся ожиданием в гостиной, не понимая что ему теперь делать и чем помочь Ане. Дополнительную сумятицу в его и без того скачущие галопом с одного на другое мысли вносила Олимпиада Тимофеевна, взявшаяся поработать связным, в результате чего Штольман был в курсе, что Нюша чувствует себя неплохо, насколько это возможно в таких случаях, что головка уже показывалась, но снова исчезла (о чем это? — читался немой вопрос в воспалённых глазах Якова), что Александр Францевич настроен весьма оптимистично и в течение часа Якову родят наследника (Ребенок? Мой? Мой ребенок, — мысль, что через каких-то полчаса в его жизни появится незнакомый, но родной человек, в голове Якова Платоновича опять никак не укладывалась).       Анне Викторовне было не легче: мало того, что схватки уже давно стали нестерпимо болезненными, еще и духи отчего-то решили, что без их помощи она никак не справится, явились без приглашения, и мало того, что уходить не собирались, еще и вели беседы, комментируя происходящее.       Зизи, усевшись на кровать и усердно обмахивая Анну Journal des débats, принималась рассказывать то про новую науку демографию, то про аграрный кризис во Франции, то про экспорт ткани, а Наталья Павловна, расположившись за столом, ласково уговаривала, что нужно потерпеть и вспоминала каким хорошеньким был ее сын Боренька в детстве. — В обморок ведь упадет! — ни с того ни с сего азартно воскликнула Зизи. — Дайте же нашатыря Якову Платоновичу! — Ах, ces hommes sont si doux mais se considèrent forts, — согласилась с ней Наталья Павловна. — Я уже говорила ему, что он олух! — вставила Зизи. — Единственная любимая женщина, единственный поздний ребенок, — пожала плечами Наталья Павловна, — Из него выйдет славный отец! — заключила она.       Спустя некоторое время, когда силы уже окончательно покидали Анну Викторовну и от боли она едва соображала, что говорят ей доктор Милц и Мария Тимофеевна, а звать Якова было никак нельзя, Зизи, глянув на только что появившуюся целиком головку, изрекла: «Лицом — вылитый папаша», — и продолжила как ни в чем не бывало обмахивать Анну журналом. — Девочка моя, — расплакалась от счастья Наталья Павловна, когда ребенок наконец родился, и Александр Францевич аккуратно обтирал его полотенцем, чтобы скорее передать матери.       Топот и возня на втором этаже как-то резко прекратились, все замолкло до звенящей в ушах тишины, а затем Яков Платонович услышал первый крик своего ребенка и шумно выдохнул.       Жизнь сразу двух семей с этого момента стала плотно вращаться вокруг славного, пухлого существа, появившегося на свет. И если семейство Штольманов путем споров, обсуждений, проб и ошибок разбиралось еще какое-то время с радостями и обязанностями, связанными с появлением Штольмана-младшего, семейство Мироновых оживилось и принялось безусловно и изо всех сил обожать маленького человека, не отвлекаясь на ненужные рефлексии.       Ребенку долго не могли выбрать имя. Олимпиада Тимофеевна мечтала, чтобы мальчика назвали Тимофеем — в честь отца, ей вторила и Мария Тимофеевна. Брат Петр хотел бы звать кроху Виктором, а брат Виктор — Петром. Оба брата не возражали также против имени Иван. И только Штольман временами хотел выспаться и съехать от беспокойного семейства Мироновых в собственный дом, который они так и не успели купить.       Анна Викторовна твердо решила, что назовет сына Яковом и спокойно ждала, пока волнение в семье уляжется. Мальчик и вправду был копией отца что против всякого здравого смысла являлось предметом особой гордости его матери, которую впрочем, она тщательно скрывала. — Тебе одного Якова мало? — возмущалась Олимпиада Тимофеевна. — Это же вырастет копия вот этого вот… А Тимофей! — Неплох также Виктор! — перебивал недавно прибывший из Англии Петр Иванович, откуда он привез мальчику коляску. В России такого чуда техники не видели даже в самом Петербурге, поэтому на Олимпиаду Тимофеевну, важно катавшую по парку младенца, сбегалась посмотреть вся детвора, и приходили городские кумушки. — Тимофей! — намертво стояла на своем Олимпиада Тимофеевна, вся жизнь ее вдруг сконцентрировалась на недавно родившемся мальчике, у которого и имени-то еще не было. — Дормидонт? — предлагал Ребушинский, — Или Феодул. — Шли бы вы, барин, со своим Феодулом, — ругалась Домна, протирая за Ребушинским пол. — Мальчику вредно присутствие посторонних. — Я друг семьи! — парировал Ребушинский и требовал пригласить Марию Тимофеевну. — Яков! — отрезала Анна Викторовна, порядком уставшая от Тимофеев и Феодулов. — Правильно! — поддержал ее дух Зизи, — Найди ребенку няньку и передай Петру Ивановичу, что нужно похудеть. Не то в Англию в следующий раз он отправится один. Не забудь!       Яков Платонович как-то сразу сделался трепетным отцом, на поначалу неуклюжие его попытки заботиться о сыне, Анна Викторовна смотрела с особым умилением, но стала замечать она и другое — он часто о чем-то стал подолгу думать, гуляя со спящим Яшей по парку или качая колыбель в детской. — Пообещай мне, что ты уедешь с ребенком из России, когда я тебя попрошу, — решился, однажды Яков Платонович на серьезный разговор. Остальная родня наперебой восторгалась Яшей-маленьким на веранде, поэтому можно было спокойно поговорить. — Я останусь с тобой. — припомнив страницу из «Тараса Бульбы» с карандашной пометкой напротив «Отчизна моя — ты!», не задумываясь ни на секунду, ответила Анна Викторовна, решившая, что найдет в себе силы не ставить мужа перед мучительным выбором, который он, предчувствуя что-то ей неведомое и страшное, пытается сделать уже сейчас, загодя. — И мы больше никогда это обсуждать не будем. Если ты когда-то посчитаешь необходимым, Яшу увезут в Париж родители по первому твоему требованию.       Яков Платонович результатами разговора остался крайне недоволен, но к теме этой больше не возвращался.       Яша-маленький, тем временем, к четырем своим месяцам наел солидные щеки и осознал, что помимо матери с отцом у него имеется масса интересных родственников, заслуживающих отдельного внимания. Родственники же осознали, что в лице Яши-маленького обрели внимательного, чуткого собеседника и родственную душу.       Так, тетя Липа пересказывала своему сладкому Яшечке (от «Яшечек» и «Нюшечек» Яков Платонович всегда дергался как от удара током, но тетя Липа была неисправима) все городские новости и сплетни, не скрывая, что Яша-маленький куда как приятней в общении, чем его ехидный, молчаливый отец. Мария Тимофеевна интересовалась мнением Яши-маленького на новую главу романа, Яша-маленький важно кряхтел, и тогда бабушка, подгоняемая негласным одобрением внука, срочно усаживалась за следующую. Виктор Иванович с выражением зачитывал защитительные речи, под которые Яша для приличия бессмысленно потаращив глаза по сторонам благополучно засыпал. Домна пела Яше песни, Яша подпевал как мог, пугая своим густым басом мать. Петр Иванович учил Яшу играть в покер и демонстрировал карточные фокусы (вот это-то Яше нравилось больше всего), да так, что однажды, заставшая их с Яковом Платоновичем за этим занятием Олимпиада Тимофеевна срочно укатила невинное дитя подальше от двух преисполненных пороками мужчин, на что оскорбленный в лучших порывах Петр Иванович пообещал, мечтательно закатив глаза, что в следующий раз обязательно научит Яшу-маленького пить коньяк. — И курить сигары! — невозмутимо добавил Яков Платонович серьезным голосом. — Дураки! — вынесла вердикт Олимпиада Тимофеевна. — К ребенку Вас на пушечный выстрел подпускать нельзя! — мужчины с недоумением переглянулись, а тетка поскорее увезла своего Яшеньку домой — греться и слушать сказки Затонска в ее исполнении.

***

      Когда Яша пошел, Анна Викторовна несколько дней в неделю стала выделять для работы в больнице, чем вызвала новый шквал возмущения обывателей. Штольмана, допустившего такой «позор», молва немедленно записала в подкаблучники.       Мария же Тимофеевна, учитывая родственные связи, взяла его прототипом героя своего будущего романа под названием «Будни Штирлица». Теперь Якову Платоновичу в его нелегкой работе помимо жены помогает еще и теща, собирающая материалы для своей новой книги.