Сероволчьи шерстинки

      — Серьезно? Ты хочешь, чтобы я надел бабочку? — Олег смотрит на Сережу так, будто Разумовский требует от него спрыгнуть с двадцатого этажа башни «Вместе» — как на психа. Сережа кривит губы, усмехаясь, кивает, поправляет-оглаживает лацканы своего идеального, сшитого на заказ в «Париже, ты можешь себе представить это, Олег, в Париже!» смокинга, подходит к Олегу, наступает, дикий хищник:              — Серьезно. Хочу, — протягивает узкую полоску черной ткани на ладони. Так, как протягивают… В фильмах про злодеев хорошие герои так протягивают плохим пистолет или нож, мол, на, я не хочу тебя убивать, но нужно, поэтому ты как-нибудь сам, чтобы я не марал руки. Олег тоже должен сам. Он не касается ткани, вообще, словно ребенок, прячет руки за спину, делает шаг от Сережи:              — Слушай. Ну… я как дурак в ней буду. Достаточно того, что я смокинг нацепил! — он пытается, пытается сопротивляться. Он должен, что он тогда за вояка, если так легко капитулирует. Что же за телохранитель, если себя, свой выбор не может защитить.              — Красиво будет! — Сережа наступает — Олег отступает, но за его спиной в шаге уже шкаф, долго не получится убегать, — все еще держа бабочку на вытянутой руке. Олег чувствует лопатками угол, дальше ходу нет, его во всех смыслах прижали к стенке.              — Сереж… Я что, кто?.. Телохранитель твой, помощник. За твоей спиной незаметный. Тень. Зачем мне эта красота?.. Это ты должен блистать сегодня, а не… — это не аргумент, Олег это прекрасно понимает, хоть и продолжает сопротивляться. Да ничего не аргумент и не авторитет для Разумовского, кроме его собственных аргументов и самого Разумовского, если он что-то решил. Он прищуривается, встряхивает волосами, гипнотизирует и так уже поверженного Олега рыжими всполохами, хватает за запястье — хватка у Сережи железная! — и сует ему в руку бедную бабочку, не слушая больше возражений:              — Возьми! Ты мой телохранитель, мой помощник. Мой подчиненный. Поэтому будь добр, выполняй приказы! — голос немного срывается, Сережа почти отшвыривает руку Олега, отходит к зеркалу. Отворачивается. Делает вид, что поправляет прическу…              А вот это уже серьезно... Не этот Разумовский, что внезапно превратился в большого строгого босса, нет, а нервные нотки, что нельзя было не уловить, в его голосе, и его подрагивающие руки. Не из-за бабочки, конечно, но зачем лишний триггер, у них и так достаточно поводов для переживаний: банкет по случаю запуска «Вместе 2.0», где будут гости со всего света, через двадцать минут. Олег тихо вздыхает, поднимает ворот рубашки, пытается приладить полоску ткани на шее:              — Как это вяжут вообще?.. — у него много талантов и ума не занимать, но вот с этой задачей он в одиночку точно не справится. Впрочем, Сережа уже спешит на помощь. Довольный, зараза: его взяла.              — Голову подними, — командует. Олег покорно задирает подбородок, смотрит поверх рыжей макушки. Сглатывает — неудобно. Уже неудобно, а ему в этом несколько часов ходить, в этой удавке. Сережа что-то магичит, плетет какие-то морские узлы, кажется. Так долго… Потом быстро, едва уловимо чмокает Олега в подбородок, отстраняется. — Идем, — командует опять.              Олег кидает быстрый взгляд в зеркало — а ему идет, надо сказать! — и торопится за Разумовским. Потерпит удавку, начальник приказывает — подчиненному надо выполнять.       

***

      Подчиненному надо выполнять...              — Руки! — командует Олег, и Сережа покорно протягивает их ему. Олег хватает за запястья, сжимает с силой, но не так, чтобы остались синяки, ни к чему им лишние вопросы, подносит к губам, целует поочередно ладони. Сережа издает тихий стон, закрывает глаза, падает спиной на постель, ерзает, сминая белоснежные простыни. Олег нависает над ним, все еще не отпуская, удерживая за запястья одной рукой, другой рвет с себя бабочку — пригодилась! — вяжет ею Разумовского. Хватает на пару оборотов вокруг запястий и узелок, он, конечно, развяжется, но…              Сергей принимает правила игры: не дергается, не пытается освободиться, когда Олег заставляет его поднять уже связанные руки наверх, лишь рвано выдыхает и прогибается навстречу раздевающим его рукам. Рубашку не снять, мешают путы, Олег лишь расстегивает и спускает ее с Сережиных плеч. Прикусывает ему кожу чуть пониже ключицы, тут можно, тут никто не увидит. Поцелуями спускается ниже, к груди, цапает Сережу поочередно за соски, рычит: моя добыча!              — Олег… — Сережа ерзает, Сережу всего трясет уже, но он не пытается освободиться. Молодец! Олег бы все равно ему не дал. И не даст. Он стягивает с Разумовского брюки — «Париж, по меркам, а все равно чуть свободны, ну что ты будешь делать?!» «Питаться надо, Разумовский, нормально, а не пиццей и Колой раз в сутки», — прикусывает его за бедро. Сережа вскидывается, по телу бегут мурашки. Олег усмехается: хорошо.              Влажное пятно на белье пахнет остро, Сережей, Олег рычит, глубоко вдыхая этот запах, потом целует член любовника прямо через ткань. И тут же рвет последнюю — не считая рубашки и бабочки, мать ее! — одежду с Разумовского, и налегает на него всем телом, закрывает собой, замирает. Он — т-е-л-о-хранитель. И он охраняет сейчас. От себя же. Чтобы не наброситься и не…              Сам он еще одет, но жар Сережиного тела даже через рубашку жжет. Солнце же, подлетишь чуть ближе — сгоришь к чертям! Олег не против. Сгорать. День за днем. Он целует шею, вылизывает солоноватую кожу, ловит губами стоны и бессвязные мольбы. Приказы. Усмехается: нет, Разумовский, твое время прошло два часа назад, на банкете ты мог приказывать, мог жестом требовать поднести тебе шампанского, убрать кого-то неугодного из поля твоего зрения, прикрыть спиной от кондиционера. Там. Но не тут.              — Перевернись! — Олег помогает связанному пленному перекатиться на живот, устроиться на коленях и локтях. Целует спину. Позвонки. От самого верха до самого низа. Странно, Сережа занимается спортом, довольно накачан, не как Олег, конечно, но все же, а эти долбанные позвонки все…              Очередной укус приходится на бок, ну почти, где-то между спиной и боком, Олег же волчок, надо оправдывать. Сережа шипит, перебирает ногами, прогибается в пояснице:              — Олег, — шепчет куда-то в постель. Потом скулит, потому что Олег… — Черт, Олег, не на… Не надо…              Он всегда смущается, когда Олег делает это. Пытается брыкаться, рухнуть на постель, закрыться, поджав ноги. Но Олег, крепко держащий его за бедра, ягодицы и вылизывающий его зад, слишком хорошо знает, чего хочет тело, что он вызвался охранять и не только, и потому у Разумовского нет ни единого шанса на побег. Впрочем, вскоре он сдается, сам начинает толкаться навстречу языку, прибавившимся к нему пальцам.              — Олег… — Интересно, он какие-нибудь еще слова знает? Или все забыл? — Волче… — Знает. Олег тоже знает, знает, на что сейчас намекает охраняемое тело. Ладно, пусть. Заслужил. К тому же он сам уже…              Олег отстраняется, но только чтобы, как в армии учили, за тридцать секунд раздеться догола, возвращается к Сереже. Одной рукой гладит выступающие лопатки, словно крылья они ходят сейчас, будто Сережа хочет взлететь. Потерпи, милый, скоро вместе полетим. Другая находит тюбик смазки под подушкой, надо докупить, уже кончается, как-то они слишком часто трахаются… Мысль убегает, не задержавшись, когда Сережа насаживается сам на смазанные обильно пальцы, вертит задом.              — Тише… — шепчет Олег, уже пристраиваясь членом ко входу. — Тише. — Зачем? Они одни на этаже, кто их услышит? Виртуальная Марго? Так она уже привыкла, наверное. — Или громче, — меняет он приказ и тут же начинает двигаться.              И Сережа… Он громче. Громко. В голос. Прорезался голосок, только что на презентации и банкете что-то тихонько пищал в микрофон, дрожа. А тут вот на тебе — командный тон прямо! Сережа приказывает опять:              — Сильнее, Олег! Сильнее!              Ладно, можно. Сейчас — можно, Олег опять подчинится. Ему нравится же подчиняться, когда вот так вот. Он ускоряется, валит Разумовского на постель грудью, но крепко держит его за бедра, ломает почти, втрахивает в кровать. Перед глазами уже алые пятна. Или это Сережины волосы отблески дают? Плевать! Толчок, еще, еще один. С силой, через сопротивление. И еще… И упасть сверху, укрыть собой, спрятать ото всего мира дрожащее тело. Любимое. Он же т-е-л-о-хранитель.              — Хорошо. Олег, как же хорошо сейчас… — Сережа шепчет что-то глухо в постель, но Олегу и слушать не надо: он знает, чувствует, что Сереже сейчас сладко, понимает по тому, как расслаблен сейчас он, как еще сокращаются в послеоргазменной неге его мышцы, как он обволакивает еще собой. Ему хорошо, Олегу — тоже. Он чуть приподнимается, чтобы не раздавить, отводит влажные от пота рыжие пряди в сторону, прикусывает за загривок. Рычит. Волк. Волк и его добыча.              — Развяжешь? — доносится снизу. Олег смотрит и не верит своим глазам: Сережа все еще в плену. Он-то думал, что Разумовский давно…              Олег выходит из любовника торопливо, переворачивает на спину. Надо срочно освободить, будут же синяки и… Узел затянулся здорово, приходится использовать зубы, чтобы развязать, Олег рычит. Черт! Надо, наверное, нож… Атлас в конце концов поддается, Олег сдергивает ленту, целует Сережины запястья, красные, со следами от пут. Трется о них щекой, снова целует. Ворчит что-то по-волчьи, сам не знает что…              — Я же говорил, что красиво будет, — Сережа любуется ими, этими следами. Потом обхватывает Олега за шею, валит на себя, целует. Олег довольно урчит. Его работа как т-е-л-о-хранителя исполнена сегодня безупречно…