Сероволчьи шерстинки

      Видеть кровь — неприятно. Видеть собственную кровь неприятно вдвойне. Видеть Сережину кровь…              — Серый! — Олег подрывается с покосившейся лавочки, — он бессмысленно убивает время перед вечерней тренировкой в спортзале, пялясь на пустой грязный двор и пытаясь удержаться, чтобы не выкурить очередную сигаретку, — бежит-летит к ковыляющему странно медленно другу, не касаясь земли почти. Сердце заполошно бьется, а в голове только одна мысль: «Кого рвать?..»              Подлетает к другу, окидывает быстрым внимательным взглядом сверху донизу: голова, глаза, губы, плечи, руки, грудь, ноги. Вроде ничего страшного, сильных повреждений нет, но багровые пятна от крови на штанах, кофте, сумке. И одежда мокрая, испачканная в земле и рваная.              — Что случилось?.. Кто? — оставил его на пару часов всего после учебы, помогал в магазинчике неподалеку товар разгружать, на сигареты и конфеты зарабатывал, и вот на тебе — Разумовский уже весь в крови. Как так-то? Кто посмел?! Олег за девять лет, что они вместе, уже всех, кажется, отучил цепляться к своему... другу. Сережа улыбается криво, встряхивает волосами, поправляет перекинутый через плечо ремень потрепанной сумки, шипит, отдергивает руку. Разглядывает ладонь, грязную, в запекшейся крови, как чужую, усмехается:              — Ничего. Никто. Упал неудачно...              Олег не верит. Не верит! Боль, не своя, а Сережина, отключает разум, ярость кипит внутри, голыми руками, зубами, до крови, до смерти рвать того, кто посмел сделать это, только пусть Сережа назовет имя обидчика. Олег хватает Сережу за плечи, встряхивает:              — Не ври! Кто?! Я их за тебя!..              Сережа хмурится, сводит брови к переносице, закусывает губу. Как всегда, когда ему больно, но он пытается это скрыть. «Больно». Ему больно. Олег сделал ему больно! Он торопливо извиняется, ослабляя хватку, но рук не убирает, они все еще на Сережиных плечах, чуть подрагивают:              — Прости, прости, пожалуйста… — Ладно. Сначала первая помощь, а потом… Потом он вытрясет из Сережи все имена, пароли, явки. И из провинившихся вытрясет... Все вытрясет: печень, почки и душу! — Давай в корпус, надо обработать…              Сережа кивает, делает шаг и тут же тоненько скулит, замирая на месте, мотая головой, занавешиваясь волосами, Олег чувствует, как этот звук переворачивает все внутри и наполняет болью и яростью еще больше. Пиздец этим ублюдкам, что его Сережу!.. Он закусывает губу, отводит прядь с Сережиного лица, чтобы поймать его взгляд. Там слезы?.. Твою ж мать!              — Серый… Где?.. Где болит? — если Разумовский сейчас скажет, что нигде, Олег сам его добьет. Честно! На его счастье, Сережа скрывать ничего не собирается, сипло выдыхает и кивает на ногу:              — Колено…              Олег переводит взгляд вниз и с шумом втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Он как-то при беглом осмотре и не заметил, что колено выглядит так ужасно: распухшее, синее, в запекшейся крови. Олег тоже разбивал ногу и может представить, как Сереже сейчас больно, даже стоять, не то что…              Он мог бы просто закинуть руку Сережи себе на плечо и побыть его костылем, мог бы взять его на закукорки и дотащить на спине, но…              — Держись! — он забирает у Сережи его сумку, перекидывает через грудь ремень, потом подхватывает друга под коленки и под спину и несет, словно жених невесту. Сережа не протестует, лишь робко обхватывает Олега за шею и прячет нос где-то в ямочке между ключиц, сопит глухо, рвано. Наверное, так ему тоже больно…              — Воу! — Костян, их сосед по комнате, которого Олег чуть не прибил дверью, открыв ее с ноги, осклабливается, наблюдая, как Олег сгружает на постель свою ношу. — Это что у вас такое, брачные игры? Первая ночь и все такое?              Он не то чтобы им друг, Волков и Разумовский друзья только друг другу, но Костян из тех кто вроде как на их стороне, что удивительно, может, боится кулаков Олега, а может просто нормальный человек, без зашоренности. Правда, это не мешает ему постоянно подкалывать «парочку голубков», которые, вообще-то, даже и не парочка, несколько поцелуев же не в счет?..              — Сгинь! — Олег роется в тумбочке в поисках аптечки, вернее, перекиси, ваты и йода. По хорошему Сережу бы в медпункт, а лучше — в травму, если мениск поврежден, то это ничего хорошего, совсем ничего хорошего. Но Сережа же не пойдет, будет отбиваться: ненавидит врачей и все с ними связанное. Может, пронесет?..              — Ладно-ладно, — Костян, похоже, улавливает настроение Олега, сдирает со стула свою ветровку и без возражений уходит, бросив насмешливое «не шалите тут» напоследок. Олег провожает его взглядом, ругается под нос, выкладывает рядом с Сережей на постель скудные медикаменты. Слишком часто они — Олег обычно — травмируются, надо сказать: перекиси едва на дне осталось, а ваты вообще пара кусочков. Ну, что есть…              — Олег, не надо, — Сережа вздрагивает, отодвигается подальше от пугающих его предметов, сворачивается клубком. Олег фыркает тихонько беззлобно: взрослый же парень, Сережка, а все как ребенок, что от вида зеленки в обморок падает, про уколы и большее вообще говорить нечего.              — Помолчи, пожалуйста… — надеясь, что Сережа никуда не сбежит за пару минут, Олег прихватывает со спинки своей постели полотенце, бегом направляется в душевую в конце коридора, надо же кровь смыть прежде чем… Возвращается с мокрой тканью и радуется, что Разумовский там, где его и оставили — мнет край своей толстовки и сопит глухо, занавесившись спутанными волосами. — Руки, — Олег командует, но если не, то это затянется надолго, а грязь лучше смыть побыстрее, чтобы никакая зараза…              Сережа покорно протягивает ладони. Видно, ему правда здорово больно, что он больше не думает огрызаться или избежать лечения. Олег закусывает губу: невозможно без холода в груди смотреть на разодранные чуть ли не в мясо ладони, осторожно начинает стирать грязь и кровь. Сережа шипит, поскуливает.              — Потерпи, Серый, пожалуйста. Я… быстро, — Олегу лучше самому сто раз упасть, двести раз подраться, миллион ран получить, чем слышать этот тихий скулеж. Он каждое прикосновение, каждую крупицу боли ощущает как свою, и это убивает. — Сереженька… — они обычно не нежничают, чтобы вот так, мужики же, а мужики не выражают своих чувств словами, но сейчас Олег не может себя сдержать, сам чуть не плачет. — Ну как ты так?..              Сережа не отвечает, дергает плечом, отворачивается, сглатывает шумно. Ему от вида крови — своей, Олеговы раны он сам обрабатывает не хуже медика, — видимо, дурно. Олег закусывает губу так сильно, что чувствует во рту привкус железа. Ну отлично…              Когда ладони отмыты, все оказывается не так уж и страшно: стесанная кожа лишь, без глубоких ран, заживет быстро. Олег наливает перекись на вату, промакивает уже чистые ладони, чтобы обеззаразить окончательно. Теперь колено... Через рваные джинсы лечить так себе вариант, и Олег кивает Сереже:              — Раздевайся! — подготавливая очередной набор «полевого» медика, но уже расширенный: кроме того, что уже на постели, он вытаскивает из тумбочки еще и эластичный бинт, которым заматывается перед тренировками, и обезболивающую мазь.              — Зачем? — Сережа вздрагивает, вцепляется пальцами в толстовку, дрожит. Олег мрачнеет, подавляет рвущийся наружу рык: Разумовский, твою ж рыжую голову, что ты скрываешь там еще?! Еще синяки? Раны? Кто тебя бил?! Удавлю всех голыми руками. Но чуть позже… — Я целый. Олег, не…              — Штаны снимай. Быстро! Ногу твою лечить будем… — Олегу не до сантиментов сейчас, его всего трясет от ярости и боли за Сережу. Надо быстро закончить здесь, а потом… Потом разобраться с обидчиками, иначе его просто разорвет от негативных эмоций.              Сережа сопит, возится с застежкой на штанах, ладоням, видимо, больно, потому что он шипит опять. Олег рычит, отводит его руки в стороны, сам расстегивает ремень, пуговицу, молнию.              — Приподнимись, — командует, тянет штаны вниз и… замирает на полдороге, когда видит обнаженные Сережины крепкие бедра, низ живота, полоску рыжеватых волос, убегающую вниз от пупка. Через застиранное серое белье просвечивает член. Олег словно получает удар под дых, потому что… Он рычит опять, трясет головой, отбрасывая несвоевременные мысли, чувства, срывает штаны с Разумовского — Сережа кричит и ругается:              — Да ты, блин… коновал! Поосторожнее! — по голени вниз устремляется струйка алой крови, видимо, штаны прилипли к ране, а сейчас Олег дернул и…              — Серый… Прости… — Олега словно опять ледяной водой окатывает. Он отшвыривает джинсы прочь, падает перед постелью на колени, машет руками глупо, не касаясь Сережи, не зная, что делать, как подступиться, чтобы не причинить еще большей боли. — Прости-прости-прости… — Да что с ним такое?!              — Лечи уже… — Сережин голос полон необычных, несвойственных ему плаксивых интонаций. Беда… Олег берет себя в руки: он же боец, он же не должен так расклеиваться, хватает полотенце, осторожно, затаив дыхание, принимается стирать грязь с колена. Кровь бежит ручейком по голени, Олегу дурно от ее вида, мутит. Он не позволяет себе закрыть глаза, отвернуться или сделать еще что-то, напротив — заставляет себя смотреть, потому что эта кровь — его рук дело. И не только от неосторожных действий, а еще и потому, что не уберег Сережу, потому что в его отсутствие с Сережей что-то случилось.              Грязь смыта, Олег тянется за перекисью, ватой. А перекиси почти нет, и рану, довольно широкую, глубокую обработать ее не хватает. И кровь течет, течет по голени. Олег теряет последний разум, склоняется к колену и лижет, лижет голень, потом — колено. Осторожно, нежно, едва касаясь. Слизывает кровь. И дуреет от вкуса, запаха, и урчит, скулит, словно пес. Волк…              — Ол... Олег, — голос Сережи доходит словно через вату, Олег вскидывает на друга взгляд: Сережа смотрит на него ошалелыми глазами, зрачки почти полностью затопили радужку. Губы красные, блестящие от слюны, рот приоткрыт. Сережу колотит всего, он колючее покрывало на постели сжимает с силой, что венки аж надуваются, наплевав на истерзанные руки. — Ты что… делаешь?..              Олег сам не знает, он вроде как оказывал первую помощь, а потом… Потом у него, кажется, крышу снесло. Он переводит взгляд на колено: рана все еще кровит, но уже меньше:              — Это… обеззараживаю… — глупость какая, чушь, бред! Но что он может сказать? Что просто потерял весь контроль, что готов сожрать Сережу целиком вместе с его коленками, ладонями, членом и… Вот это мысли в голове у семнадцатилетнего парня, охренеть не встать! Но это Сережа, а Олег от него всегда шалеет так, что самому страшно, а сейчас во сто крат страшнее, чем обычно.              — А… — Сережу такой ответ вряд ли устраивает, но он не настаивает на правде, откидывается назад, опираясь на стену, закрывает опять глаза. Это что, это… приглашение, разрешение продолжать? Потому что Олег хотел бы пойти дальше. Он смотрит на Сережу — тот не шевелится.              Олег поднимается с пола, медленно идет к двери, спиной, не отводя взгляда — Сережа не шевелится, лишь трогает кончиками пальцев покрывало, словно изучает на ощупь. Олег запирает дверь за щеколду — Сережа не шевелится, но сглатывает. Олег возвращается к нему, устраивается опять на полу, кладет руки Сереже на бедра, ведет ладонями вверх, чуть надавливая — Сережа рвано выдыхает, закусывает губу и сползает пониже. Приглашение…              Они раньше не делали этого, вообще, считай, ничего такого не делали, целовались только несколько раз в кустах на заросшем заднем дворе. И один раз — это было ужасно неловко, нелепо и без особого удовольствия, — отдрочили друг другу в туалете, вроде и кончили, а вроде и как-то ни о чем. И больше не пытались повторить и не заговаривали об этом, хотя Олег частенько залипал на Сереже и знал, что и друг — тоже, и наверняка они оба, Олег так точно, дрочили на светлые образы друг друга в душевой. Но…              Олега колотит, но он уже не может заставить себя остановиться. Он хочет, хочет продолжения именно сейчас, именно сегодня, когда запах Сережиной крови, пота, кожи, самый лучший, самый сладкий на свете запах, так будоражит. И он уверен, что все будет не так, как в прошлый раз. Потому что…              — Олег… — Сережа рвано выдыхает, когда Олег тянет с него вниз трусы, обнажая член, выцеловывая при этом бедро. Торопиться бы не надо, чтобы не спугнуть, не оттолкнуть, и вообще, надо бы растянуть удовольствие, но Олег не может, неспособен сейчас держаться. Он тянет Сережу к себе ближе, нависает над ним, облизывается. Рот сам наполняется слюной от вида еще вялого, но такого красивого все равно члена. Олег склоняется еще ниже, лбом упирается в Сережин живот и…              Пряный запах кружит голову еще больше. Кожа гладкая, атласная под языком, венки выступают. Соленая капля на самом кончике, Олег слизывает ее жадно и едва сдерживается, чтобы не закричать. Одной рукой вцепляется в край постели — хотел бы Сереже в бедро, но нельзя причинять боль, — так, что белеют пальцы. Другой сжимает осторожно основание члена, поглаживает, щекочет. Сережа рвано дышит, скулит что-то неразборчиво. Олег лижет, лижет, как до того колено, его член. Весь, по всей длине. Неумело, но обстоятельно. Потом берет в рот. Только головку: надо привыкнуть, надо как-то приноровиться, научиться, чтобы не как в прошлый раз, а…              Сереже явно нравится, потому что он стонет глухо, выгибается навстречу, шарит по постели руками, потом находит для них место: одна на плече Олега устраивается, другая — на его макушке. Олег хочет отстраниться, боится, что Сережа сейчас надавит, заставит взять глубже, не то чтобы Олег против, нет, он за, готов, чтобы им управляли, повелевали, но он просто боится рефлексов, не хотелось бы, чтобы Сережа подумал, что Олегу неприятно. Но Сережа лишь гладит затылок, тянет за короткие пряди, щекочет за ухом, словно пса. И Олег как пес урчит, ворчит. Хорошо. Ему тоже хорошо… Еще, больше, глубже, быстрее. И пальцы подключить. Вот так вот… Осторожно…              — Ах! — Сережа выдает лишь это, замирая, выгнувшись так, что, того и гляди, сломается в пояснице, а потом его колотит, колотит, словно током бьет. Он терзает покрывало, что старая ткань даже трещит, поскуливает тихонько.              Олег думает отстраниться, чтобы не… А потом наоборот еще больше берет в рот и сглатывает, сглатывает все до последней капли. Пряное, Сережино. Сладкое. И целует его, еще вздрагивающего мелко, в бедро, гладит по колену, другому, не тому, что разбито. Прижимается к ногам щекой, словно верный пес.              — Иди сюда. Иди ко мне, — голос Разумовского хриплый, грубый и какой-то ужасно взрослый. Олега перетряхивает опять от этой перемены в друге — в друге ли теперь? — он встает покорно, садится на край постели. Складывает руки на коленях. Что делать теперь? Что говорить? Олег облизывает губы: на них вкус Сережи, его крови, его спермы. — Ляг… — приказ. Раньше Сережа не был таким властным. Олег покорно валится спиной на узкую кровать, закрывает глаза. Замирает в ожидании. Чего? Сам не знает. Неужели Сережа…              Задыхается, ощутив чужую руку у себя в паху. На члене. И когда Сережа умудрился ему штаны расстегнуть так, что Олег даже не заметил? Впрочем, это неважно, важно — что он будет делать дальше. Олег старается не шевелиться, не дышать даже, боится спугнуть. Но напрасно, кажется, потому что Сережа настроен решительно:              — Поднимись! — приказывает, Олег покорно вздергивает бедра наверх, Сережа стягивает с него брюки вместе с бельем. И тут же, не мешкая, наверное, чтобы не передумать, не струсить, склоняется к паху, мажет волосами по животу, по бедрам и берет в рот. У Олега стоит, давно, что даже больно уже, он скулит, словно пес, рычит, закусывает кулак, чтобы не закричать. Услышит кто — пиздец им тогда.              Сережа не лижет, не сосет неумело, робко. Олег не знает, не хочет, мать вашу, знать, где Разумовский этому научился, но он будто обволакивает ртом, ласкает губами, языком, небом, даже зубами. Горлом. Олег не выдерживает, кончает сразу, как только Сережа с силой толкается вперед и впускает его в свое горло, самую малость, но этого достаточно, чтобы окончательно слететь с катушек. Во рту опять привкус металла — Олег прокусил собственную руку.              — Что это было?.. — способность соображать и говорить возвращается минут через двадцать, Олег поглаживает Сережу, устроившегося рядом с ним на постели и положившего ему голову на грудь, по плечу. Рука ватная, дрожит еще. Никак не собраться в кучу, о том, что он собирался идти и кого-то убивать, совсем забыто. Как и о тренировке.              — Что именно? — Сережа урчит, словно кот, обожравшийся сливок, трется макушкой об Олегов подбородок, потом устраивает свой ровно посредине его груди, ловит Олегов взгляд, прищуривается. — Сдается мне, ты начал это все первый…              Олег чувствует, что краска заливает лицо. Да, он начал действительно первый, но… То, что делал он, едва ли можно было сравнить с тем, что делал Сережа.              — Как ты?.. Откуда ты… — слов нет, чтобы закончить мысль. А потом и последние пропадают, потому что Сережа забирается рукой под Олегову футболку, безошибочно находит сосок, сжимает его между пальцами и урчит:              — Интернет, — и добавляет, видимо, считав по замершему дыханию Олега охвативший его ужас: — Это первая практика. Я ни с кем!.. И только для тебя…              Олег выдыхает, расслабляется: верит. Жмет Сережу к себе, стискивает плечо, потом запускает руку в растрепанные волосы, такие офигенные, шелковые, что даже кончики пальцев покалывает, когда их касаешься, пропускает пряди между пальцами. Сережа урчит, а потом шипит. Олег замирает, осторожно проводит пальцами у Сережи за ухом: там… корка. Рана? Он отдергивает руку и видит на пальцах… кровь. Вязкую, свернувшуюся уже, но кровь.              — Сережа… — ужас опять охватывает все тело. Спокойствие словно рукой снимает, ярость возвращается, клокочет внутри. Олег чуть приподнимается, но не так чтобы скинуть друга с себя. Рана на голове. Колено. Руки. Кто? Кого?.. Сережа успокаивающе гладит Олега по щеке, но Олег нихрена не успокаивается, уходит от касания, кусает губы. — Я их… убью!..              — Тшшш… Остынь, герой! Ворона это была, — Сережа касается мягко, но все еще властно. Как и говорит. Вроде и тихо, обычно, а… что-то новое в этом тоне, что заставляет поджать невидимый хвост, прижать к голове навостренные фантомные уши и покорно выполнять команды. Олег трясет головой, как пес, пытаясь стряхнуть этот морок. Ворона? Какая, к херам, ворона?!              — Сереж, давай ты не будешь врать, а, — теперь он осторожно пытается спихнуть Разумовского с себя, надо подняться, чтобы вновь ощутить себя хозяином положения, выйти на позицию силы, как всегда было. Сережа кладет руку ему на губы, кончики пальцев чуть дрожат, и Олег понимает: он повержен, теперь он всегда будет на вторых ролях. Сегодня случилось что-то, что изменило все, и дело не только в сексе. И он вроде как согласен на эти перемены. Но это он обдумает потом, а сейчас… — Скажи кто. Я обещаю, я не… Просто поговорю с ними. Бить не буду. По крайней мере, не сразу. Пока не попросишь… — он немного успокаивается, но не перестает настаивать на информации.              — Я правду говорю, — Сережа поднимается. Садится на постели в ногах Олега, гладит его обнаженное бедро. Мурашки идут по всему телу табуном, мозг опять хочет отключиться, но Олег не позволяет себе… Хмурится: он ненавидит ложь, особенно — от Сережи. Но лжет ли Сережа или это правда?.. — Ворона. Вороненок выпал из гнезда. Я заметил. Поймал его, полез на дерево. Там, за столовкой, береза та высокая, помнишь? Ну вот, посадил его на место, а там мамаша подоспела. Ей же не объяснишь, что я добра хотел. Ну и гнала меня до самого поворота. Я пока отбивался, за бордюр зацепился, ну и… — Сережа усмехается, встряхивает волосами, косится на опухшую коленку. Олег сглатывает: во рту еще Сережин вкус. В голове — Сережины слова. И тон. Новый. Властный. Черт!              — Мог бы мне сказать, я бы сам… — это как-то… неправильно. И обидно. И как-то жутко, неужели Сережа в нем не будет нуждаться теперь, раз справился. Как же так? Олег же на все готов ради него. Это что, ему отставка? Или… новый уровень? Не решать, а... выполнять приказы.              — Тебя бы она еще хуже разуделала, — Сережа улыбается, ложится обратно, вытягивается шнурочком рядом, приказывает опять: — Поцелуй.              Олег целует его покорно, лижет Сережины губы. Волк. Нет — пес. Верный пес…