Сероволчьи шерстинки

      — Не буду я их носить. Они меня бесят! Выглядят отвратительно, и я в них отвратительный! — Сережа кидает только что торжественно врученные ему воспитательницей очки куда-то в сторону — они падают на пол с грохотом. Олег торопливо поднимает их, пока Васян-слон, что вечно прет не глядя, не раздавил, смотрит на стекла: целые, даже не поцарапались. Осторожно кладет на тумбочку между кроватями, садится, обнимает Сережу за плечи:              — Серый… — гладит друга по загривку, по острым лопаткам, словно крылья выступающим под футболкой, его, Олега, футболкой с Арией. Так странно и в то же время ужасно приятно улавливать от Сережи собственный запах, пусть и просто от одежды. — Не хочется — но надо. Ты же сам говорил, что…              Сережа дергается, вырывается из объятий — Олег покорно его отпускает, но не отодвигается, — встряхивает огненными волосами, кусает губу. Нереальные Сережины фиалковые глаза, сейчас очень ясно, без ставшего уже привычным близорукого прищура глядящие на Олега, мечут молнии. Настоящая гроза. Олега восхищают грозы…              — Говорил, да. Но это же уродство, Олег! Настоящее. И я в них урод. Вот посмотри! — Сережа через Олега тянется к тумбочке, хватает очки. Водружает их себе на нос, отбрасывая попутно рыжие шелковые пряди, которых Олегу так нравится тайком касаться, за спину. — Вот! Урод!              Олег смотрит на Сережу, не в силах отвести взгляда. Красивый. Какой же красивый! Венера Боттичелли по сравнению с Сережей — тетя Глаша из ларька. Очки, правда, действительно дурацкие: с толстыми стеклами, хотя у Сережи не такой уж большой минус, оправа старушечья какая-то, черная и грубая. Но очки — не Сережа. Да и даже они не могут его испортить никак. Слишком он…              — Красивый... — тянет Олег шепотом. Потом осекается, трет шею: надо же, вслух сказал, спалился.              Сережа фырчит, но уже не так бурно, как раньше, смотрит на себя в очках в отражении маленького зеркальца, которое черт знает откуда и взял:              — И все равно! Не буду их носить. Бесят! — снимает очки снова, кладет уже осторожней на тумбочку.              — Но как же ты? — Олег следит за ним, чтобы в случае чего поймать и спасти от гибели ненавистный Сереже аксессуар. Что бы там Сережа ни фырчал, очки стоило беречь: другие в детдоме ему уже не купят, и так сопротивлялись до последнего, не горя желанием тратить деньги на почти-выпускника, а самим им не потянуть такую покупку. — Как же ты будешь?..              Так-то Сережа на зрение не жаловался, но Олег давно заметил, что Сережа щурится с их третьей парты на уроках или на физре, когда стоит на воротах. И когда в сумерках спальни читает или в библиотеке торчит за компом, часто трет глаза, словно там песок у него. Олег и настоял, чтобы Сережа проверил зрение вне ежегодной комиссии, пока не стало еще хуже. А Сережа вот…              — Да нормально, как и раньше, — Сережа машет рукой беззаботно. — Монитор вижу пока, а с доски — у тебя спишу. На первую парту к ботанам от тебя не отсяду, не бойся.              Олег этого не боится, хоть и не хотелось бы, конечно, с Сережей расставаться на занятиях, вместе со второго класса каждый урок, но слова Сережи — очередной бальзам на сердце. Правда, все же царапает, что Сережа не заботится о здоровье, но… Что Олег может поделать? Лишь припрятать очки на всякий.       

***

      Олег Сережу в очках не видел долго, годы. Да, если так подумать — никогда, наверное, если не считать тот день примерки в детдоме, а те пять минут можно и не считать. Ну и не брать в расчет тонны солнечных очков: розовых, фиолетовых, самых необычных форм, они и на очки были не очень-то похожи, скорее, на карнавальные маски. И вот сейчас…              — Серый?.. — Олег удивленно смотрит на ладно сидящие на Сережином носу совершенно обычные очки: прямоугольная металлическая матовая оправа, отливающие немного зеленью стекла.              — Мм? — Сережа не поворачивается от мониторов, лишь косит глаза. И вновь утыкается взглядом в экран.              Олег нежно, но властно прихватывает Сережу за подбородок, заставляет повернуть лицо к себе, разглядывает его, до мельчайшей черточки знакомое, но такое новое сейчас из-за очков. Сережа жмурится, трется о руку Олега.              — Тебе очень идет, — наконец выдыхает Олег. Других слов восхищения так и не удалось подобрать: защемило, заныло в груди, закололо там, глубоко, где припрятаны воспоминания из юности. Сережа сейчас такой нежный, такой молодой, такой... Обычно людей очки взрослят, грубят, взгляд часто становится жестким, чужим, а с Сережей все случилось ровно наоборот. Словно он скинул с себя все напускное, сбросил маску и на поверхность проступил тот самый Сережа в семнадцать. Конечно, Олег любит и этого, которому уже за тридцать, но…              — Правда? — Сережа опять трется о руку, потом чуть отодвигает Олега в сторону, пытается разглядеть свое отражение в неработающем мониторе. — Просто глаза в последнее время ужасно от линз устают, вот решил…              — Правда, — Олег склоняется к нему, поглаживая рукой по скуле, Сережа доверчиво прикладывается щекой к ладони, опять прикрывает глаза. — Очень идет. Ты такой… Если я скажу «милый», ты будешь сильно ругаться? Но ты милый!              Сережа фырчит, но улыбается:       — «Милый», — передразнивает интонацию Олега. — Так долго подбирал — не представляешь. Все не то, все какое-то ужасное. Только вот эти вот более-менее оказались! Они меня не старят?              Чтобы сдержать смех, Олегу пришлось закусить собственную щеку, а улыбку спрятать в волосах Сережи — уткнуться ему в макушку. «Старят»... Сережа, боже!              — Нет. — У Сережи теперь короткие волосы, но Олегу все еще нравится перебирать пряди, и он и сейчас не собирается упускать шанса — гладит Сережу по затылку, впуская пальцы в шелковый огонь. — Не старят. А очень идут. И даже молодят и…              От Сережи пахнет шампунем, немного — корицей, Олег пек булочки на ужин, а еще — Олегом. И это тоже шарахает юностью. И заводит. Как и взгляд через зеленоватые стекла, что Олег ловит, чуть отстранившись от Сережи, но все еще стоя близко к нему, так, что чувствуется его дыхание на губах.              — И?.. — Сережа лукаво улыбается, сверкает глазами.              — И делают тебя еще горячей, — Олег подается вперед, лижет губы Сережи, словно большой пес — волк, — потом вовлекает его в жаркий, глубокий поцелуй.              Сережа прикусывает Олега за губу, тихо стонет, тянет на себя за предплечья. Олег не уверен, что кресло выдержит их двоих, потому не рискует, лишь опирается на спинку за Сережиной головой…              — Только не говори, что я похож в них на учителя, а у тебя взыграли потаенные желания, — Сережа разрывает поцелуй, шепчет в самые губы. И Олег даже не знает, чему больше возмущаться: тому, что поцелуй прервался или тому, что Сережа о нем думает… такое!              — Чего? — он вновь ловит Сережу за подбородок, смотрит на него внимательно, чуть прищурившись, видит отражение своего лица в стеклах очков: хмурый, надутый какой-то. — Нет у меня таких желаний! И не было никогда, ты откуда это взял вообще?              Сережа усмехается, поводит плечом:       — Не знаю. У всех бывало, разве нет? Чтобы учитель и…              — И у тебя? — а вот это уже серьезно! И Олег даже забывает о прочих желаниях, когда на передний план выходит желание узнать о… Неужели Серый когда-то?.. Ну, в универе, может, конечно. Но он никогда не говорил…              — Нет, — верить Сереже, конечно — делить на десять. Но сейчас он максимально честным взглядом смотрит на Олега, мотает головой, и Олег ему верит. Безоговорочно.              — Вот и я — нет, — Олег вновь тянет Сережу к себе, целует, закрывая тему. Сережа отвечает с жаром, все же притягивает Олега себе на колени, отчего кресло жалобно скрипит…              Поцелуи становятся все глубже, все яростнее, все дольше. Уже срывается дыхание, два сердца, кажется, биением перекрывают даже весьма громкий шум серверов. Олег встает с колен Сережи, но лишь чтобы опуститься опять, только уже на пол перед его креслом, потянуть Сережу на себя…              — Волч... — Сережа дергает бедрами наверх, сползает к краю кресла, вцепляется в подлокотники так, что даже пальцы белеют. Олег смотрит на него снизу вверх: красивый. С каждой секундой — все больше. И очки еще эти…              — Смотри на меня, — просит он, забираясь в Сережины штаны. Свободные, на резинке, они надеты на голое тело, и добраться до члена не составляет труда. Олег сжимает горячий, крепкий член в руке, высвобождает его из одежды, привычным движением открывает головку, размазывает уже проступившую смазку.              — Олег… — Сережа гипнотизирует взглядом, Олега размазывает сильнее.              Он, не отрывая взгляда от Сережиного лица, проводит языком по члену снизу до головки, облизывает по кругу ее, щекочет уздечку, дырочку уретры. Сережа всхлипывает, дергает бедрами снова.              — Тише, не дергайся… — Олег кладет руку на бедро, другую — на основание члена. Языком опять проводит по стволу, вышибая у Сережи очередной громкий стон. И берет в рот. Самую малость, неловко выгнув шею, иначе не получается, чтобы видеть Сережино лицо, глаза. Сережа тяжело дышит, шарит руками по подлокотникам, своим бедрам, ловит руку Олега, сплетает пальцы...              — Да… — шепчет, закатывая глаза, и Олег выпускает член изо рта: наказан!              — Смотри на меня! — командует, сам заводясь от того, как это звучит и выглядит. Сережа покорно открывает глаза, с трудом фокусируется на Олеге уже, но смотрит. Олег ласкает его языком, рукой. Пробирается дальше, к мошонке, ко входу...              — Волчик… — Сережа гортанно стонет, прогибается и кончает прямо Олегу в рот. Все еще глядя на Олега, но уже совершенно безумными глазами.              Олег принимает все, что ему сейчас дают, досасывает остатки, урча, облизывает член, целует Сережу в низ живота, попутно поправляя брюки. Поднимается, кряхтя как старый дед: тренировки тренировками, а долго сидеть на корточках уже колени не очень позволяют.              Сережа тянет его за футболку, за шею к себе, целует. Олег знает, что Сережа любит слизывать с губ Олега свой вкус...              — Так что, мне стоит почаще носить очки? — спрашивает лукаво, хрипло. Олег кивает: определенно!