Сероволчьи шерстинки

      Олег дышит тяжело, грудь высоко вздымается. Мокрый весь: капельки пота блестят на оголенных плечах, шее, майка прилипла к телу, очерчивая рельеф мышц. Разгоряченный, распаленный, возбужденный, так и манит к себе прикоснуться. Руками, кончиками пальцев сначала, затем — ладонями, наконец — губами. Прижаться ими к влажному виску, к бьющейся мелко жилке, кончиком языка коснуться ямочки между ключиц, прикусить у кромки майки, а потом оставить засос на груди, чуть повыше соска, оттянув борцовку ниже...              Сережа тянется к Олегу, но пальцы касаются не теплой плоти, а холодного экрана. Отрезвляет. Сережа вздрагивает, трясет волосами, возвращаясь в реальность из сладких грез, облизывает пересохшие губы. Стонет глухо — перетряхивает всего от разочарования: казалось, что вот уже оно, желанное, на ладони, сожми — и твое, но нет, Олег далеко. Не то чтобы очень, конечно, всего час езды, но будто на другом конце мира.              Сережа падает на щедро наваленные в изголовье постели подушки, тянется к чашке с уже давно остывшим травяным чаем, делает глоток, продавливая комок в горле, морщится. Гадость! Кладет ладонь на лоб, пытаясь понять, снизилась температура или нет, вроде бы да, но все равно трясет еще мелко, знобит. Хорошо, что кашель почти перестал, а то недавно Сережа чуть не задохнулся от очередного приступа.              И вот надо было ему заболеть так? Чтобы валяться выжатой тряпкой, не в силах муркнуть даже. Рукой-ногой не пошевелить, до туалета или за новой коробкой платков встать — целая история. До кухни — приключение почище того замеса с Кутхом. И себя подвел, и Леру, у которой новый кейс на носу, который не перенесешь никак, а она останется без поддержки камер, и Олега.              Главное — Олега, который вынужден и Леру тренировать в усиленном режиме, и за их «врагами» следить заодно по мере сил, и еще и о нем, Сереже, беспокоиться. Сходить с ума там, в городской квартире, метаться, как зверь в клетке, терзать телефон и переживать из-за каждого Сережиного «нет, не приезжай, все в порядке!». Думает, наверное, глупый, что не нужен Сереже, расстраивается. А он ведь нужен, ужасно нужен, его забота, его ласка, его руками заваренный чай с медом, его татарские напевы даже, которые как волшебные заговоры действуют всегда на Сережу, что тот засыпает под них моментально, а просыпается всегда почти здоровым уже. Очень нужен!              Только вот Сережа за него боится чертовски, боится, что заразит Олега своей не то простудой, не то гриппом, а может, этой новомодной болезнью, как знать, анализы же он не сдавал, да и врача не вызывал. Олегу же болеть совсем не стоит: у него и так слабые легкие, а он и сам пару недель назад подпростыл, подкашливал все, только недавно поправился. Не стоит рисковать! Потому Сережин карантин в полупустом загородном доме не дурь и блажь, как сказал Олег, а жизненная необходимость.              Сережа ерзает на постели, устраиваясь поудобнее, тянется к ноутбуку снова. Пусть Олег и далеко физически, но на экране он близко, можно любоваться им, не стесняясь, напитываться им, ловя каждое его движение, каждую скупую улыбку.              Олег смотрит прямо на Сережу, но вряд ли специально, просто мажет взглядом по стене бездумно и попадает под прицел камеры, в темных глазах плещется усталость. Причина понятна: только что он закончил тренировать Леру, Сережа наблюдал за их спаррингом по камерам в зале, отработали они хорошо. Лера ушла, Олег убрал ножи в подставку, передвинул маты на место. Постоял, посмотрел на закат, что сегодня был особенно ярким, потом — на стол, за которым обычно сидел Сережа, когда ездил вместе с Олегом в зал, прежде чем пройти в раздевалку.              На другой камере, в душевой, Олег более размытый. Стоит у раковины, не открыв воды, разглядывает свое отражение в зеркале, камера висит выше и вместо лица снимает макушку, спину и плечи, правое — чуть дрожит. Усталость мышц, Сережа знает. Знает, что от чрезмерной нагрузки рука у Олега немеет, теряет чувствительность, ноет. Боль Олега отдается болью в сердце, Сережа втягивает воздух сквозь сжатые зубы, Олег, напротив, выдыхает протяжно.              Чуть отходит от зеркала, наверное, чтобы лучше видеть себя, замирает. Сережа жадно следит за ним взглядом: Олег касается своего отражения в зеркале, Сережа по движению руки понимает, что именно отмечает на карте своего тела Олег — шрамы. Шрамы, оставленные рукой Сережи, звездочки пулевых, розовыми цветами распустившиеся на совершенстве. Олег ненавидит эти шрамы, считает, что они изуродовали его, что он теперь не может Сереже нравиться, что Сережа его не должен любить, хотеть!              Боль растекается по всему телу, Сережа трет грудь — там, где центр сжигающего пламени, шепчет тихо «прости!». Пусть Олег его и не слышит, все равно. Сережа виноват, и вину ему никогда не загладить. Олег тоже что-то шепчет, опустив голову, слов не разобрать, лишь шелест, будто ветер. Сережа тянется к телефону. Позвонить ему, сказать, что соскучился, в очередной раз попросить прощения…              Не дотянувшись до телефона, он опускает руку. Нет, не будет он звонить: Олег не любит, когда Сережа своими извинениями напоминает ему о его слабости, а еще он поймет, что Сереже тут плохо, грустно одному, будет настаивать, чтобы приехать. А этого нельзя допускать. Нет!              — Я люблю тебя, — шепчет Сережа Олегу на экране. Гладит изображение пальцами. Олег, будто почувствовав прикосновение Сережи, повторяет путь его пальцев своей рукой — мажет от горла по груди к животу, замирает у пояса штанов. Сережа облизывает губы. Красивый! Какой же Олег все же красивый. По мнению Сережи Олег совершенен: чистая кожа, рельефные мышцы, телосложение, которому позавидовал бы любой бог. Совершенство был и есть, несмотря на все травмы, раны и шрамы. Сережа его любит и хочет еще сильнее, чем прежде!              Олег медленно стягивает с себя борцовку, швыряет ее в сторону. Проводит ладонью от плеча, влажного от пота, до самого паха, облизывает губы и — Сережа забывает, как дышать, — скользит рукой за резинку спортивок. Камера снимает лишь торс, но Сережа готов поклясться, что Олег сейчас касается себя через белье, сжимает член. Боже!              — Олег… — срывается с губ само, Сережа повторяет путь руки Олега, но по своему телу. Шелк пижамы, в которую он одет, приятно холодит обычно, но сейчас она мокрая и противно липнет к телу, Сережа рычит, отбрасывает одеяло, срывает с себя пижамную курточку, потом переоденется в сухое, касается голой кожи. Она тоже влажная, но не неприятно, а касания согревают, убирают последний озноб. Изнутри поднимается жар, но уже не болезни, а возбуждения.              На экране Олег медленно ведет рукой по своей груди, вновь очерчивает шрамы, замирает на том, что почти над сердцем, скользит рукой ниже, касается соска, сжимает его пальцами. Сережа зеркалит его движение, стонет глухо. Ему нравится, когда Олег вот так касается его — немного жестко даже, вызывая мурашки по всему телу. Сейчас это суррогат, подделка, но если абстрагироваться, то…              Олег ведет рукой ниже, запускает ладонь под резинку брюк. Камера уже не захватывает его руки, но Сережа хорошо знает Олега и его тело, чтобы понять, что Олег уже возбужден. Его член сейчас чуть подрагивает в ожидании, на головке — капелька смазки, Сережа любит снимать ее языком. Олег вкусный... Очень!              Сережа повторяет движения Олега — рука ныряет под резинку пижамных штанов, касается члена. Завелся только от одного вида Олега, от того, как он смотрит на себя. На экране Олег закусывает губу, двигает рукой, плечо шевелится в размеренном ритме, Сережа ласкает себя, подстраиваясь под ритм. Хочется с ним, одновременно, чтобы была иллюзия того, что Олег сейчас рядом. Как же хочется его! Его рук, его губ. Его члена, его тела. Его жара, его шепота на ухо, его жесткости, его нежности…              — Серый… — Олег шепчет это почти беззвучно, но Сережа так часто слышал это наяву, что понимает, что говорит Олег, по движению его губ. Вторит ему:              — Олежек…              Изнутри поднимается горячее, томное. Пусть это совсем не так, как когда с Олегом, все равно хорошо, Сережа уже не сдерживает стонов, ласкает себя, размашисто двигая рукой. Сжимает член, мошонку, подбирается к анусу, но мешают штаны, и он возвращается к головке, гладит ее пальцами. Размазывает смазку, трет уздечку, перетряхивает всего, Сережа закрывает глаза. В ушах шумит, но он даже через этот шум слышит, как тяжело дышит Олег, пусть микрофон и не слишком чувствительный в дешевой камере, как срываются с его губ хриплые рыки. И Сережино имя.              — Сережа… — Олег выдыхает с глухим стоном, у Сережи мурашки по всему телу от его голоса. Он сжимает член сильнее:              — Олег… Еще! — умоляет, будто Олег может его услышать сейчас, жадно впитывает картинку, уже не отрывая взгляда от экрана. Все плывет, но Сережа видит, как Олег закатывает глаза, как сглатывает слюну, стискивает челюсти. Он всегда зачем-то пытается держать лицо, и от этого выглядит еще сексуальнее, еще горячей. Сережа шалеет всегда от такого вот Олега, и сейчас — тоже. Сжимает член сильнее, в несколько движений доходит до финала и спускает себе в кулак. Стонет, поскуливая, почему-то все чувствуется острее, чем обычно, падает на бок, поджимает ноги, сворачиваясь клубком.              На экране Олег, запрокинув голову и открыв влажную шею, кончает тоже. На губах капелька слюны, мелко дрожат плечи, Олег подается вперед, упирается лбом в зеркало, прячется. Сережа видит, как ходят мышцы под кожей на его спине, волна дрожи проходит по телу, будто прошивает током. И снова… А потом Олег обмякает, замирая. Капельки пота блестят как бриллиантики. Олег стоит так несколько минут, потом выпрямляется, поднимает взгляд и подмигивает камере. Ах ты провокатор!..              Олег звонит уже из машины — Сережа слышит гул мотора, шум улицы. Рассказывает про Леру, тренировку. Потом просто пересказывает что-то, вроде бы, какое-то кулинарное шоу. Сережа уже не особо вслушивается — задремывает, потом отключается совсем.              Просыпается через несколько часов все еще в обнимку с ноутбуком и телефоном. Уже почти здоровый: и температура упала, и насморк прекратился. Все же Олег, даже если он и далеко, самое лучшее лекарство! Завтра, если Сереже не станет хуже, он позволит Олегу приехать. Для более углубленного лечения...