Μαλακός [Malakos]

«Юношеских похотей убегай, а держись правды, веры, любви, мира со всеми призывающими Господа от чистого сердца». (2 Тим. 2, 22).

Рис впивается в колени. Чимин сдерживает стоны боли в себе, глушит их, из-за чего вырывается лишь надрывное пыхтение. Он хочет схватиться хотя бы за стену. За что угодно, что могло бы уменьшить его боль, но он стоит в углу лицом к центру комнаты. Перед ним ничего, что могло бы спасти. — Не говори: «отчего это прежние дни были лучше нынешних?», потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом, — произносит ровный женский голос. Чимин втягивает воздух ноздрями и прикрывает глаза. — Книга Екклесиаста, глава седьмая, стих десятый, — едва унимая дрожь в голос отвечает Чимин. — Верно, — женщина перелистывает страницу, чуть смочив пальцы слюной. — Люби душу твою, и утешай сердце твоё, и удаляй от себя печаль, ибо печаль многих убила, а пользы в ней нет. — Книга Премудрости Иисуса, Сына Сирахова, глава тридцатая, — отвечает Чимин, и из горла вырывается болезненный стон. Рис слишком сильно впивается в голую кожу коленей. Мать отрывает взгляд от книги, поднимая его на сына. Осматривает с ног до головы, а затем вновь обращается к книге. — Процитируй мне двадцать второй завет четвёртой главы Евангелие Марка, — женщина снова смотрит в упор. Чимин опускает глаза в пол. Мозг едва работает. Боль глушит все мыслительные процессы. Тяжело не то что вспомнить высказывание, но даже дышать. — М… Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным? — неуверенно говорит Пак, сжимая потные ладони в кулаки. — Ты у меня спрашиваешь? — Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным. — Повтори. — Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным. — Ещё. — Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным. — Запомнил? Если я ещё раз увижу, как ты улыбаешься тому мальчику из сеульского класса, честное слово, я убью тебя. Убью, а потом отправлю в духовную семинарию. — Ты лучше меня знаешь, что там учатся только мальчики. Думаешь, это не идеальный вариант для меня? Женщина злится. Её глаза звереют, губы поджимаются. И не успевает Чимин растянуть губы в издевательской улыбке, как вдруг она поднимает руку и со всей силы швыряет в него книгой, которую держала ранее. Эта штуковина в переплёте весит не менее трёх килограммов. Чимин коротко издаёт удивлённый звук и валится назад, ударяясь затылком о стену. — Засранец! — кричит она, подбираясь ближе к нему. — Ты грязь. Ничтожество. Мерзкая паскуда, ненавижу! Как же ты достал портить мне жизнь! — она хватает его за лицо и вдавливает пальцы в кожу. Чимин ловит её за запястья, пробуя уменьшить давление. Но женщина совсем дичает, она прижимает его лицо к полу, где всё ещё насыпан рис. Мать зло пыхтит и вдавливает его лицо в маленькие зёрнышки. — Больно! Хватит! — кричит Чимин, принимая попытки сбросить с себя руки матери. — Читай Послание к Римлянам без остановки, уродец, — она встаёт, и как только Чимин думает, что боли теперь можно избежать, женщина давит ему на щёку ногой, снова впечатывая в рассыпанную крупу. — Они заменили истину Божью ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца, — в конце он всхлипывает, потому что сил держать эмоции внутри уже не остаётся. Колени зудят, на лице острая боль. — Потому предал их Бог постыдным страстям: мужчины, оставив естественное употребление женщин, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за своё заблуждение, — он закрывает глаза, глотая вязкую слюну. Челюсть болит. — Ещё. Пока не захлебнёшься собственной воняющей грехом кровью, читай, — она давит ногой сильнее, и Чимин воет. Он хватается за щиколотку матери, держась за неё так отчаянно, словно это последний прутик, который спасает его от полного утопления. — Они заменили истину Божью ложью, и поклонялись, — снова начинает он, всхлипывая уже систематично. Слёзы льются из глаз, застилая всё собой, — и служили твари вместо Творца. — Как Бог наказал их? — вторит мать, нависая сверху, едва не брызжа слюной от гнева и, возможно, огромного наслаждения. Чимин давно понял, что ей нравится чувствовать себя главной. Нравится вести весь процесс. Возможно, отец не позволял ей такого, и её доминирующая сущность сидела тихо, видя сильнейшего конкурента. Но сына она не боится. — М-мужчины, оставив естественное употребление женщин, разжигались п-похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за своё заблуждение. Чимин заходится неконтролируемыми рыданиями. Он больше не может говорить, в горле что-то клокочет и не даёт вдохнуть. Он цепко держится за лодыжку женщины, тихо и протяжно стонет. Его трясёт, как во время смеха. Кислород совсем не поступает. Он не может дышать.

Мужчины.

Оставив естественное.

Разжигались похотью друг на друга.

Мужчины на мужчинах.

Мерзость.

Возмездие за своё заблуждение.

В чём же было моё заблуждение, мама?

_______________________

Чимин панически вдыхает, словно только что вынырнул из-под толщи воды, где долгое время не мог дышать. Он садится на кровати и хватается за горло, громко и хрипло дыша. Давится кислородом, кашляет. Оглядывается по сторонам, замечая знакомые стены. Паника медленно отступает, Пак дышит. Сердце колотится безумно от кошмара. Он торопливо сползает с кровати и идёт на кухню, где выпивает две таблетки сильного успокоительного. Дрожащей рукой трёт веки. Только успокоительное теперь помогает ему прийти в себя в такие моменты. Он стоит некоторое время, свесив голову, а после возвращается в постель, кутаясь в ещё тёплое одеяло. Но остатки ночного кошмара до сих пор мурашками по коже блуждают, заставляют вздрагивать иногда и жмуриться сильней. Колени всё ещё зудят. И есть фантомное ощущение того, что если проведёшь по ним ладонью, то смахнёшь прилипшие зёрнышки.

В чём же было моё заблуждение? За что меня наказали?

Пак снова в идеально белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Он медленно входит в храм, который только-только открыл свои ворота для прихожан. Он кланяется обслуживающему храм священнику. Тот коротко улыбается и кладёт красивый венок на алтарь. Чимин усаживается на самую далёкую скамью и глубоко дышит всей грудью. Тут пусто, прохладно и легко дышится. Чимин набирает полную грудь воздуха, и, прикрыв глаза, медленно выдувает его из лёгких, расслабляясь. Чимин никогда не верил в то, что Бог вездесущ. Он предпочитал считать, что со Всевышним встречается исключительно в храмах, что только тут его молитвы будут по-настоящему услышаны, что только тут каждое слово обретает определённую силу. Но при этом Господь как будто бы знал всё заочно. Ему не за чем следить за своим приспешником, не за чем контролировать его. В Его руках такой силы власть, что ему всё это не надо, чтобы быть уверенным в том, что, придя в храм человек обязательно покается. Он чуть ёрзает, устраиваясь поудобнее. Запрокидывает голову и смотрит на яркую мозаику на потолке. Затем бежит взглядом дальше и цепляет лик Иисуса в средокрестии храма. В углублении под куполом. Там всегда было темнее, чем где-либо в целом храме, и когда Чимин был помладше, то боялся смотреть вверх и пересекаться взглядом с тёмными глазами там. Это пугало его, как то, с чем ты совладать не в силах. Страшного паука можно убить и знать, что тот ничего тебе не сделает. Но вынести этот тёмный взгляд будучи ребёнком Паку было не под силу. «За что же ты меня наказал?» — подумал Чимин, чуть склоняя голову набок. «За то, что ты провинился. Я не наказываю безгрешных». Чимин выжидающе смотрит на него, словно не зная, о чём должен подумать сейчас. «Ты знаешь, что я очень стараюсь. Я спасаю жизни каждый день во имя прощения. Но я не справился. Я перестарался и погубил человека. Ты простишь меня за это? Если в замен этой жизни я спасу ещё три? Если ту жизнь буду чтить до последнего своего дня, помнить и боготворить душу этого человека, простишь?» «Конечно. Всему есть прощение». «Тогда почему ты всё никак не простишь мне то…то, что привело меня к тебе?» Внезапное молчание сначала пугает его, и Чимин думает, что, может, перегнул палку. «Как я могу простить тебе то, за что ты по сей день чувствуешь тяжесть вины? Для начала, сын мой, прости себя сам». Чимин выдыхает, опуская взгляд на сведённые вместе пальцы. Обида сдавливает грудь. Он хватается за рубашку, тихо выстанывая всю боль. Как же он сможет простить себя? Как он сможет смотреть в собственные глаза в отражении, зная, что именно он совершил? Пусть и из собственной юношеской глупости. — Какой бы крест вы ни несли, — вдруг звучит поблизости спокойный мужской голос. Чимин вздрагивает и открывает глаза, словно отходя от дрёмы. Кажется, он прикорнул. Чимин смотрит на священника, сидящего на соседнем ряду с долей удивления, — сбросьте его. Ни к чему этот груз. Разомните усталую спину, дайте мышцам прийти в себя, — говорит мужчина, смотря совсем не на раннего посетителя храма, а куда-то прямо. Может, на того же распятого Иисуса Христа слева от алтаря. — Не дайте своей жизни пройти в страданиях и муках. — Святыми называют мучеников, страдающих всю жизнь. Думаю, они бы вас не поняли, — отвечает Чимин, поправляя воротничок рубашки. Это выдаёт в нём лёгкое волнение. — Не надейтесь, что ваши муки вознесут в ранг святых, — с лёгкой усмешкой без намёка на издёвку отвечает священник и всё же смотрит в ответ на Пака. — Лучше живите жизнь, а не тратьте её на бессмысленные поединки с судьбой. Господь всех простит, кто того заслуживает. Звонит телефон. Он всегда на беззвучном, поэтому Пак просто реагирует на вибрацию в кармане пальто. Достаёт телефон, и, видя имя звонящего, сглатывает гулко. Так, что, кажется, звук отражается от стен храма и возвращается к нему. — Да, мам? — говорит тихо, чтобы не нарушить тишины этого места. Хотя, стоило бы выйти. Священник коротко кивает на прощанье и удаляется в свою комнату, скрытой от глаз прихожан. — Дорогой. Ты обещал прийти на ужин. Скажем… в этот четверг. У тебя есть свободная минута для твоей мамочки? — Чимин беззвучно дышит сквозь зубы, зная, что у него не то, что минутка, у него свободна целая неделя. Его временно отстранили от работы. Сокджин самолично вызвал его в свой кабинет, отсчитал, как первоклассника, и велел пойти проветрить голову, чтобы больше не допускать таких ошибок. Хотелось соврать матери, сказать, что назначена операция по пересадке сердца или ещё чего жизненно важного. Но он не может. Не перед ликом Божьим. — Конечно. У меня выходной в четверг. Мы будем вдвоём? — Только я и ты. — Хорошо. Я приду.

_______________________

Чимин заливает кипяток в заварочный чайник и зажимает телефон между ухом и плечом. Хосок на другом конце провода болтает что-то о том, что Сокджин последние дни вне себя, всех прессует и устраивает различные проверки. Что больничные юристы активировались и перебирают все жалобы пациентов за последний год. Что Тэхён, хотя его и не отстраняли от работы, сам не появляется вот уже два дня. Что все главы отделений сходят с ума и проклинают Пак Чимина с Ким Тэхёном на пару. — Но, знаешь, что… Хорошо, что тебя нет, — Чимин мычит вопросительно. Мол, что хорошего, меня же лишат премии. И это в лучшем случае. — Сегодня не обнаружил Мина в палате. Чонгука этого тоже не было. Позже я нашёл их в своём отделении. — Что? Что они забыли в онкологическом? — Чимин замирает на мгновение, а когда ручка чайника начинает обжигать, он резко отставляет тот в сторону. — Хана и малышка Стейси заплетали Чона и красили ему ногти. А Юнги твой читал книгу трём другим детям. Но думаю, Хана со Стейси подслушивали тоже, — он искренне хихикает. — Ты знаешь, у меня с наркоманами разговор короткий. Мы ещё Чонгука не проверяли. Мало ли, чем он башляет. Спроси они меня о том, чтобы подняться к детям, я бы ближе, чем на сто метров, не подпустил бы. Но они не спрашивали, а все мои малышки улыбались. Ты знаешь, как это важно в онкологическом. — Конечно… — Чимин жмурится, прогоняя тёплое чувство в груди. Нельзя. — Я это всё к чему? Хорошо, что тебя нет сейчас. Интерны Тэхёна назначили ему физиотерапию. Он теперь ходит и достаточно бодро. И я уверен, что будь ты тут, его дружочек уже давно бы попытался вас познакомить, — Чимин вмиг бледнеет. И ведь правда. Чонгук достаточно дружелюбен, чтобы заставить своего друга отблагодарить хирурга за спасение жизни. Пока Хосок с радостью в голосе рассказывает о том, как малыши радовались другим взрослым людям, помимо врачей, которые обратили на них внимание, он упускает из виду тот факт, что Юнги незаметно сбежал из палаты. Теперь Чимин в невыгодном положении. Появись он в больнице, его найти будет в сто раз быстрее. — Когда ты планируешь выписать его? — он умело игнорирует собственное волнение и сжимает ладонь в кулак, прижимая тот к краю стола. — А когда твоё наказание заканчивается? — В следующее воскресенье выхожу на смену, — припоминает Пак. — В субботу выпишем. Если рана снова не откроется. — Снова? — Пак удивлённо переспрашивает, потому что не помнит, чтобы у Мина были какие-либо проблемы во время лечения. — Чимин, мы… закрывали ему внутреннее кровотечение. — Что… Почему я не… — Тебя уже отстранили тогда. — Почему ты не рассказал мне об этом? Он мой пациент, в конце концов, разве я не должен… — Он мой пациент, Пак, — Чимин зло выдувает воздух через ноздри и хмурится. — У тебя и так слишком много проблем в последнее время. Я лишь хотел сохранить тебе немного нервов. Сейчас всё хорошо. Его залатали я и Чон Усок-щи. Мы очень быстро справились, даже не пришлось реанимировать. — Господи… ладно, хорошо, — Пак мнётся, кусая губы, — я что-то упустил. — Это не твоя ошибка, слышишь? Ты ничего не упускал, — Хосок держит паузу в несколько секунд, а после продолжает: — Чонгук сказал, что он упал с постели. Что ему снился кошмар, и он свалился. Возможно, тогда и произошёл разрыв. — Почему ему никто не помог? — Медсёстры сразу же помогли ему подняться, но он успокоил всех, сказал, что всё в порядке. Ему дали снотворное, потому что он не мог без него уснуть. А с утра я уже на обходе обнаружил у него гематому на животе. Он же говорил, что ничего не чувствует. Ни боли, ничего бы то не было странного. Хотя и удивлён был сильно. — Повысьте ему лейкоциты. Пускай поскорее уже затягивает свои раны и выписывается, — ворчит Чимин, не зная, как лучше среагировать на эту ситуацию. — Я тебе фея-крёстная? Или, может, костный мозг? Как ты предлагаешь мне повысить ему лейкоциты? Накормить убойной дозой яблок? — Вколи витамин В, не вижу проблемы. На крайний случай, стимуляторы. — Ну уж нет, никаких стимуляторов для наркомана, — Хосок шмыгает носом, а потом он отвлекается и начинает говорить с кем-то на стороне. — Мне пора. Созвонимся позже. И поговори с Тэхёном. Он, кажется, обижен на тебя. — Да-да, спасибо. Чимин кладёт телефон на стол и закрывает, наконец, чайник крышечкой. За последние полторы недели его жизнь так очевидно пошла под откос, что он едва способен устоять на ногах и не скатиться вместе со всем этим тоже. Он наливает в маленькую чашечку горячий чай и медленно тянет носом стойкий аромат жасмина. Сегодня у него трудный вечер. Встречи с матерью, сколько он помнит, не приносили радости никогда. Разве что совсем в раннем детстве, когда гостиную заливал персиковый закат, папа возвращался с работы с каким-нибудь тортиком из небольшой кондитерской, а мама целовала того в щёку, трепала кроху-сына по волосам и звала ужинать. А сейчас этот самый сын собирается на ужин, как на эшафот. Ни тебе персикового заката, ни семейной ласки, ни отца. Он даже не может вспомнить, в какой момент их отношения из ненавистных, ядовитых превратились в такие, какими они сохраняют их сейчас, нейтральные. Словно бы не было всего того кошмара, длящегося полжизни самого Пака. Словно бы его не били по лицу за любую мелочь и не называли дрянью за попытку завести дружбу с одногруппниками того же пола. Сейчас Чимин уже не может сказать, что именно он чувствует к этой женщине. С одной стороны, он выдрессирован, у него отличная работа и качественное образование, а с другой стороны, он страшно одинок, и в груди еле бьётся истерзанное тоской по всему хорошему сердце. Он не любит её, но и ненавидеть уже не получается. Мозг — забавная и очень занятная вещь. Он старательно сортирует человеческие воспоминания. И те, что плохие, обычно стираются, чтобы не концентрировать внимание на всём негативном опыте. И Чимин помнит, что когда-то он страшно ненавидел мать, но вот сейчас этого чувства уже давно нет. Есть только смирение. Возможно, причина в том, что он переехал от неё несколько лет назад, и она больше не могла терроризировать его. Может, в том, что он, наконец, сдался ей. Дал себя подчинить и доломать хребет. И без её личности наставника рядом он — ничто. Жалкая пародия на честного человека с пустым лицом. Поэтому он и держится за тот образ добропорядочного гражданина, что она создала ему. Пришила к нему крепкими нитками наживую. И если раньше Чимин перед сном мечтал о том, чтобы убить этого человека, рисующего тени под его дверью, сейчас он старательно выкидывает эти мысли из головы, ведь… все заслуживают прощения. И его мама тоже. Верно же? Разве не об этом ему толковал Святой Отец?

_______________________

В доме, в котором он провёл несколько тяжёлых лет своей жизни, пахнет так же. Здесь прохладно и постоянно густой запах мокрой древесины вперемешку с горячим воском. Чимин тянет этот воздух, чуть щуря веки. Ничего не изменилось с его последнего визита. Мать показывается не сразу. Видно, готовит что-то на кухне, не слышит, как он пришёл. Чимин разувается и проходит в гостиную, откуда видно мамин силуэт в длинной прямой юбке чёрного цвета. Она всегда ходила босиком по дому, сколько Пак её помнит, и сейчас на ногах женщины также ничего нет. Пак смотрит на её фигуру, чувствуя нарастание неприятного ощущения в груди. Словно бы он тысячу раз уже видел этого человека, но только сейчас узнал, что тот продавал в рабство африканских детей последние двадцать лет. Так и Чимин смотрит на неё с непонятным ему самому чувством отвращения и презрения. Губы непроизвольно кривятся, опуская уголки вниз. Женщина поворачивается и видит его, улыбается коротко. В её глазах, где когда-то он мог увидеть нежность и любовь, проявляющуюся в лёгких поглаживаниях по детскому затылку и мягкой улыбке, сейчас… он видит нездорового человека с пустыми глазами, не видящими перед собой ничего. Сумасшедшего слепца, не меньше. Отсутствие в хорошо ему знакомом взгляде такого же знакомого тепла пугает его, и он сбивается с толку на несколько секунд, давясь собственным же дыханием. — Здравствуй, милый, — говорит она спокойно, берёт в руки стопку из нескольких белых тарелок и относит к столу. — Поможешь мне накрыть на стол? Он коротко кивает и идёт ближе, расставляя тарелки на столе в привычном порядке. Сначала матери, потом себе. Справа от них кладёт металлические палочки для еды с узором в виде карпов кои. Женщина ставит на стол чашки с рисом, затем суп из баранины в большой таре. На их столе всегда много закусок, всегда есть любимый Чимином кимчи, всегда есть редька и салат. Позже он отмечает, что мать ставит на стол бокалы под красное вино и саму бутылку в тёмно-зелёном стекле. Он слегка удивляется, потому что не припомнит, чтобы они когда-либо выпивали за обеденным столом. Если это, конечно, не какой-нибудь особенный повод. Но всё же с приходом религии в их жизни алкоголь под запретом, и они крайне редко этот запрет нарушают. — Какой-то праздник? — спрашивает он, кивая на бутылку с алкоголем. Женщина не поворачивается к нему, перемешивая что-то на плите. — Мой сын наконец-то вернулся домой. Чем не повод? — Вернулся?.. — он замялся, потому что не уверен, что привёз с собой чемодан с вещами, не уверен, что сдал ключи от своей квартиры арендодателю, что переезжает, в конце концов. Не уверен, что хочет этого. И что она имеет в виду, в конце-то концов? — О чём ты? — Ты долго гулял сегодня. С кем ты был? — она смотрит на него через плечо и улыбается легко, активно перемешивая овощи на огне. Чимин смотрит на неё серьёзно с капелькой непонимания. Словно что-то ускользает от него, какая-то ниточка, поймай которую, он бы понял, что происходит. — Я работал, мам, не гулял, — медленно объясняет он, ожидая какой-нибудь реакции от неё. — А? Работал? Вы с Юнги нашли подработку? — Чимин вздрагивает, смотря на маму, как на что-то сверхъестественное. — Что? — Ты всё носишься с тем мальчишкой. Юнги, кажется? Вы много времени проводите вместе, — она усмехается, пожимая плечами. — Наконец, решили не грязь месить пятками, а найти работу? — Сколько мне лет, мама? Та смотрит на него, как на глупого, а потом усмехается, снова поворачиваясь к плите. Достаёт глубокие тарелки из шкафчика над головой и щипцами щедро накладывает лапшу с овощами в кисло-сладком соусе. Чимин помогает ей и ставит еду на стол, а после встаёт перед ней, ожидая реакции на свой раннее заданный вопрос. — Ну что ты так смотришь на меня? — ворчит она, застывая на месте под давлением взгляда сына. — Сколько мне лет? — Пак Чимину, моему единственному сыну, тридцать один. Чимин смотрит на неё с подозрением. Минуту назад она говорила с ним так, словно они совсем в другом времени, а сейчас она уже серьёзна и смотрит на него, как на него настоящего. Да, эти взгляды различаются. — Тогда о чём ты говорила минутой ранее? О подработке и том мальчишке? — Чимин, давай уже поедим, я жуть как голодна, — она отмахивается, усаживаясь на своё привычное место. Пак же ощущает, как сильно колотится его собственное сердце, что аж в затылок отдаёт гулом. — Мам, послушай, иногда люди могут говорить странные вещи, — он присаживается за стол, складывая руки вместе, — и мне только что показалось, что ты… — Тот мальчик. Он уже наверняка вырос. Вы видитесь? — голос звучит предупреждающе, от прошлого спокойствия не осталось ничего. — Что? Я не видел его с той ночи в Пусане, мама, о чём ты? — он чувствует, как у него дрожат колени. Она смотрит на него пронзительно, словно видит насквозь и прекрасно знает, что он лжёт. Но Чимин научился держать невозмутимое выражение лица, что не раз выручало его. И сейчас тоже. — Ты же и сама это знаешь. — Мне кажется, я видела его недавно. Он приходил ко мне, стоял под окнами, смотрел в мою спальню и онанировал, — она говорит это спокойно, но в голосе прослеживается очевидная неприязнь, и Пака пробирает мурашками до самого затылка. Какого чёрта? Что с этой женщиной сегодня? Она никогда не отличалась здоровой психикой, но сегодня уже перебор, попахивающий хоррором. — Мама, он не мог приходить к тебе. Уверен, он остался в Пусане. Тебе не о чем беспокоиться, — она смотрит ему в глаза, не шевелясь. Не верит. — Ты ведь даже не знаешь, как он выглядит. Ты ни разу в жизни его не видела. С чего ты решила, что это точно он? — Он хочет убить меня за тебя. — Матерь Божья, — вздыхает тихо Чимин, прикрывая веки, — позвони мне, если он снова появится, ладно? Или вызови полицию. Кажется, она остаётся достаточно удовлетворённой таким ответом, чтобы сложить руки в молитве и поблагодарить за еду. После женщина берёт палочки и цепляет рис. Чимин неслышно выдыхает воздух из дрожащего от страха горла и тоже принимается за еду, поблагодарив Бога за возможность поесть. Годы практики хирургом позволяют держать тремор рук под контролем, и он легко справляется с тем, чтобы взять палочками редьку и отправить в рот. Он уже сейчас мечтает сбежать отсюда как можно скорей, чтобы избегать общества матери и дальше, отделываясь короткими встречами на службах под пристальным взглядом прихожан и Господа Бога. Чимин поднимает на неё взгляд, понимая, что она снова перестала есть. Женщина вздыхает и откупоривает бутылку. Передаёт Чимину, и тот разливает бурую жидкость по бокалам. — Выпьем за моё здоровье, — она подносит бокал к губам, ожидая того же от сына. — Не за чем пить за это, просто приди на ежегодный плановый осмотр в больницу. — С тобой неинтересно, — фыркает она, закатывая глаза. — Просто выпей с матерью вина, паршивец. Чимин смотрит на неё неотрывно, подносит бокал к губам, и откидывает голову, мажа алкоголем по губам, но не пропуская тот в рот. Женщина застывает также. Смотрит так пристально, следит, как хищник за добычей. Чимин чувствует себя жертвой охотника, которая вот-вот попадёт в ловко установленную сеть. Но жертва не глупа. — Что ты подсыпала туда? — он ставит бокал на стол, промакивает губы салфеткой и сводит напряжённые руки в замок. Женщина хмыкает, делая большой глоток. — Какой ты у меня умненький. Не у всех матерей дети заканчивают университеты или даже поступают. Ты у меня — золото. Мужчина никак не реагирует, его челюсти сжаты крепко, так что желваки перекатываются на скулах. Его взгляд твёрд, но в то же время сам он чувствует дикий страх, из-за которого хочется сбежать отсюда и спрятаться в тёмном углу. Там, где не найдут. — Умный ты у меня, но я умней. — Что ты хочешь? — Люди посланы на Землю за чем угодно, милый, но в способностях своих мы не более, чем животные. У животных цель одна: выжить в условиях сурового мира, оказаться сильнейшими, обрести потомство и умереть. А ты, посмотри-ка, не справляешься, — она качает головой недовольно. Цокает несколько раз. — Мы уже обсуждали эту тему десятки раз. Я не спешу заводить детей по одной простой причине — у меня слишком много работы, и я просто не успею дать им необходимое воспитание. Сейчас мне это не по силам. — А через некоторое время не по силам будет и зачать ребёнка, — она сжимает губы в тонкую линию и смотрит из-под ресниц убедительно. — Я до сих пор не нашёл подходящую женщину для этого, потому что, ты знаешь, у меня нет на это времени из-за работы. — Поэтому в твоём рисе афродизиак. — Прости? — недоумевает Пак, чуть приоткрывая губы. — Я знала, что ты не станешь пить вино, но ты всегда ешь. — Что ты…? — он начинает злиться, потому что его буквально унижают сейчас. Она насмехается над ним. Он знает, что съел немного. Но ещё знает, что он находится в воздержании уже более десяти лет, поэтому любая дозировка подобного вещества скажется на его организме именно так, как это задумывала женщина. — Что ты выдумала на этот раз? — жертва думала, что ловко избежала сети, но попала прямо в капкан. — Если ты продолжаешь откладывать зачатие ребёнка, то я помогу тебе, как и всегда. Мамочка всегда рядом, ты же помнишь? Я выношу твоего ребёнка, чтобы Господь простил тебя в итоге. — Ты… что? — давится Чимин воздухом, резко вставая со стула, а тот валится назад, создавая грохот. — Какого чёрта ты несёшь?! — Прекрати сопротивляться и дай маме сделать всё за тебя, — она тоже поднимается из-за стола, и Чимин замечает её раскрасневшиеся щёки, чуть вялый взгляд из-под слегка опущенных век. Она тоже под действием препарата, потому что чтобы сделать что-то подобное, нужно действительно быть не в себе. — Не подходи ко мне, — бормочет Пак, отшатываясь от неё, как от огня. Он чувствует, что собственное сердце бьётся чаще, что внизу живота вдруг вьётся искусственно вызванное возбуждение. От этого он мучительно стонет, кидаясь прочь с кухни, снося лампу со столика в гостиной, потому что запинается о провод, о котором всегда помнил и через который всегда переступал. — Я хочу только лучшего для тебя. Господь ждёт этого. — Господь не даёт мне детей! Не даёт! Значит, пока что не время и не место. А может, потому что я наказан за тот раз. Что, если таким, как я, неминуемо гореть в языках пламени, что, если таким, как я, Бог не даёт детей намеренно? — Чимин запинается о порог, пятясь. — А то, что ты делаешь сейчас — грех ещё больший, чей мой. Вспомни Лота, что стал отцом сыновьям от дочерей своих. Это дикость! — Я готова ради твоего спасения на этот шаг, — говорит она, следуя за ним. И когда замечает, что сын порывается взять обувь, то бросается на него. Он кричит, держа её руки. Но она сильна, рычит, вырывается. Ей удаётся освободить одно запястье, и она этой рукой тут же хватает себя за юбку, задирая её выше и оголяя бёдра. Мать оказывается без белья, но Чимина это мало волнует. Она рвётся вперёд и вгрызается зубами в его плечо, чем заставляет мужчину вскрикнуть. Чимин в ужасе от происходящего и на ощутимые секунды теряется, не зная, как поступить. Идея приходит неожиданно. Женщина визжит, когда он скручивает ей руки за спиной, а после ведёт в туалет, закрывая там. Он подпирает дверь стулом, а после убегает в коридор. Он едва всовывает непослушные ноги в ботинки, выбегает на улицу. Мать кричит что-то вслед, но он уже не слышит из-за шума автомобилей. Он знал, что она выберется из запертого помещения легко через узкое окно, находящееся в том же санузле, поэтому не побоялся закрыть женщину и оставить так. Это дало ему фору схватить свои вещи и пулей умчаться в направлении собственной квартиры. Он бежит, сломя голову. Возбуждение всё ещё давит неприятно, но он не может ничего сделать с этим. Бежит лишь быстрее, а слёзы ветром сдувает. Жмурится и дышит рвано, а лёгкие огнём горят от этого марафона. Он сдерживается, чтобы не закричать в голос от осознания, не сорвать связки и не захлебнуться в собственных рыданиях от пережитого ужаса. Его мать — сумасшедшая праведница. В своей квартире он не помнит, как оказывается. Как в итоге сжимается на собственной мятой постели, как сильно плачет, не видя ничего перед собой. Не помнит, как засыпает с забитым носом. Не помнит, что снится, но всю ночь проводит в мучениях. А на утро просыпается в мокрых брюках.

_______________________

Чимин не успевает сделать глоток свежезаваренного чая, потому что его отвлекает звонок телефона. Он тормозит и смотрит на экран. Кто ещё ему будет звонить в семь утра, если не директор? Пак отставляет чашку на стол и берёт телефон, отвечая на звонок. — Пак Чимин, срочно в больницу! Прямо сейчас же на такси, во что одет, в том и приезжай! — кричит Сокджин-щи, параллельно отдавая кому-то ещё приказы. Чимин вздрагивает от неожиданности, но тут же подрывается с места и летит в коридор, натягивая прогулочную куртку и беговые кроссовки. — Что у вас? — он быстро сбегает вниз по лестнице, прижимая телефон к уху, чтобы чётко слышать всё, что ему говорит Ким. — Автокатастрофа. Чимин, эти парни совсем молодые, им около двадцати. Открытые переломы ног, перекручен таз, кишки в мясо, сотрясение, кровищи тьма, — он запыхался, стремительно идя куда-то. — У нас все специалисты заняты, и мы просто не успеваем оказать им помощь. — То, что я на отстранении, это ничего? — он идёт вдоль тротуара, высматривая жёлтые шашечки на проезжающих автомобилях. — Твоё отстранение — чистая формальность. Как скоро тебя ждать? Чимин оглядывает дорогу и видит подъезжающее такси. Как раз вовремя. — Десять минут, и я на месте. — Ждём. Тебя встретят на входе.