Μαλακός [Malakos]

Чимин сухо приветствует пришедших на похороны, кланяясь знакомым матери. Те сочувствуют ему, преподносят конверты с цифрой на обороте. Хирург молча принимает их в поклоне, пряча сразу в небольшой сундук за спиной на столике. Людей не то чтобы много, но больше, чем он ожидал. Чимин даже не думал, что у его мамы столько знакомых, которые узнают о произошедшем через кого-то ещё и свяжутся с ним, чтобы уточнить, когда можно будет откланяться перед покинувшей этот мир госпожой Пак. Многие из них приехали из Пусана, чтобы проститься с некогда знакомым им человеком. Люди сетуют «как же такое могло произойти?», Чимин кивает на их соболезнования, напрягаясь всем телом. Портрет в рамочке стоит в центре постамента, по обе стороны от него возложены цветы. Внизу выставлены свечи и табличка с именем умершей — Пак Баньдэ — крещённой по Татьяне. — Чимин-и, — грустно улыбается женщина возраста умершей. Она берёт его ладони в свои, сжимая. — Милый, мне так жаль, — Чимин знает её. Она с его мамой иногда распивала красное вино в гостиной и обсуждала быт, он редко видел её. Но сейчас понимает, что лицо ему так или иначе знакомо. — Твоя мама была замечательной женщиной, примерной матерью и приличной женой. Посмотри, какого замечательного тебя ей удалось вырастить, — она улыбается, окидывает ладонью весь его силуэт, а он смотрит ей в глаза, абсолютно поражённый сказанным. «Они ничего не знают», — проносится у него в голове, и на глазах тут же наворачиваются слёзы. — Не плачь, Чимин, твоя мама — достойная женщина, и за всё то, что она сделала для тебя, ей положено лучшее место на небесах. Не волнуйся об этом, — он по-настоящему плачет. Все думают, что из-за смерти матери, сочувственные взгляды ему дарят. А он плачет, потому что все они знали его маму до того, как она схватила его за шкирку, надавала унизительных пощёчин и увезла на перевоспитание. Они не знают, как она била его, каким пыткам предавала, на какие поступки толкала. Они ничего не знают, боготворят, как и положено. И от этого так горько на душе. — Чимин, — выдыхает знакомый голос. Пак отстранённо сквозь завесу плача поднимает взгляд и видит перед собой Тэхёна. Тот обнимает сразу же, помогая смахнуть слёзы с лица. Его горячие пальцы касаются мокрых щёк, растирают их. И это работает. Пак берётся за запястья друга и шепчет тихие благодарности. Он бы не выдержал этот день без Тэхёна рядом. Тот улыбается и притягивает податливого сейчас врача к себе. — Чимин, — на ухо шепчет он. — Как ты? — Не могу понять. Мне так страшно, Тэ. Уже пять дней прошло, а я за всё это время спал от силы часов пятнадцать, — всхлипывает он, прижимаясь к другу, руками за лацканы его пиджака цепляясь, смотрит в стену сбоку пустым взглядом. Он ошарашен до сих пор. — Я знаю, знаю, — Тэхён гладит его по лопаткам. — Переживи этот день, потом всё будет хорошо. Ты начнёшь с нуля, — Чимин шмыгает и кивает. Ему страшно от этого «начать с нуля», но он верит, что такое и правда может с ним случиться. — Мы тут с Гуком и Юнги пришли поддержать тебя. Мы все рядом с тобой. Чимин поднимает лицо и замечает за спиной Тэхёна в таких же приличных пиджаках и пальто мужчин. Те кланяются коротко, приветствуя. Он задерживается смущённым взглядом на Чонгуке, а тот голову в сторону наклоняет и уголок губ вверх тянет. Чимин кивает им в ответ. — Проходите во второй зал, там есть поминальный обед и вино, — бормочет Пак, утирая слёзы и пряча взгляд. Тэхён сжимает его ладонь, а затем уходит вместе с Чонгуком в другую комнату. Люди там говорят вполголоса. Все восторгаются почившей женщиной. Каждый упоминает о том, что та была героиней. Муж, идиот, бросил. Пришлось поднимать себя да сына самостоятельно. Но она справилась, сумела добиться образования для единственного чада и достойной работы, какой позавидует абсолютное большинство его сверстников и таких же матерей, вырастивших тунеядцев. Тэхён фыркает, выслушивая всё это. Он садится с Чонгуком за дальний угловой стол, тот ставит им по чашке риса и поднос с закусками. — Эта женщина правда была такой? — уточняет Чонгук, наслушавшись причитаний и восхищений всех присутствующих. — Мне казалось, Чимин немного… того, — он неуверенно крутит пальцем у виска. Тэхён раздосадовано качает головой, разливая вино по рюмкам. — Ты никогда не был на похоронах? — Чонгук отрицательно мотает головой. — Тут по-другому нельзя. Непринято поносить умершего. Но даже если так, эти люди не знают и доли того, что происходило с Чимином всю его осознанную жизнь. Всё, что ты называешь «того», было подарено ему ей. Она сломала сына, — шепчет он, поднимая рюмку и залпом выпивая. Чон поджимает сочувственно губы и тоже пьёт. — Мать из неё откровенно хреновая, а человек и того хуже. Как бы сейчас отвратительно ни звучало, я надеюсь, её смерть освободит его. — Когда я ещё был в приюте, у нас умер мальчик от туберкулёза. Он страшно кашлял, никто его не изолировал и в больницу не отправлял. Так он и чах в комнате один, пока однажды не умер. Помню, что его просто положили в мешок, дождались полицию и увезли куда-то. А нам раздали по рисовому пирожку на обеде. Вот единственные поминки, на которых я был. Тэхён кривится. — Кошмарное действо. Не хочу частить с этим, — Чонгук наливает им ещё вина, протягивая мужчине двумя руками рюмку. — И тебе не советую. — Ты уже поговорил с братом? — переводит тему Чон, когда оба снова выпивают вино в пару глотков. Тэхён дует губы, смотрит умоляюще с капелькой недоумения. Это значит «нет». — Так не пойдёт. Сколько ты ещё на него обижаться будешь, точно маленький ребёнок? — Не называй меня так, — хмурится вмиг Тэхён. От взора Чонгука не укрывается, как ухоженные ногти светлеют от силы, с которой пальцы сжимают стекло рюмки. — Твой хён хочет заботиться о тебе, почему ты не позволяешь ему? — чуть виновато говорит Чон. Он знает, что такое ссоры с хёном — сам был проблемным малым. Но он также понимает, как важно мириться и проговаривать вслух все недопонимания. Осталось только Тэхёну, разозлившемуся сейчас на его слова, объяснить то же самое. Чонгук легко вздыхает и тянет ладони к кимовым, обхватывает их своими и мягко поглаживает костяшки. Тэхён не смотрит на него, губы поджимает. Гуку тяжело так. Сложно разговаривать со взрослым человеком, уже устоявшимся в своём мировоззрении, о чём-то противоречащем всем привычным канонам. Тэхён с самого начала казался закрытой неприступной крепостью. Да, улыбался. Смешил постоянно, а в нужных ситуациях был раскованным и распутным. Но Чонгуку всегда казалось, будто он говорит с человеком, нацепившим десять масок на лицо. Лишь одна ситуация, столкнувшая двух братьев Ким прямо перед ним, позволила посмотреть на Тэхёна сквозь девять масок. Ким, обиженный кем-то, может, даже недолюбленный ребёнок, который просит внимания всех вокруг. И одна в усталости брошенная фраза самым близким человеком изменила его. — Я не буду ничего объяснять человеку, для которого я ребёнок, не приспособленный к жизни. Будто я шагу без него сделать не могу. Да, не мог раньше. Ждал всегда его одобрения, повторял всё за ним, лишь бы родители посмотрели на меня хотя бы разок, лишь бы переместили угол своего внимания со старшего сына на младшего. Но теперь я уже не тот. Поэтому не говори мне, что я веду себя, как дитя. — Я ляпнул, не подумав, — вздыхает Чонгук, прислоняясь лбом к переплетённым вместе ладоням. Но затем тихо продолжает: — Но почему ты думаешь, что тридцатилетний дядька с серьёзной работой и должностью в глазах твоего брата будет ребёнком? — Потому что, когда мне была нужна его помощь, когда я был подавлен и искал плеча, меня оттолкнули, сказав, что я и шага самостоятельно сделать не могу. Что всегда прошу помощи. Назвали «не готовым к жизни» и вытолкнули из квартиры. Мне пришлось перешивать всю свою жизнь и учиться жить одному. Чонгук смотрит с сожалением. Тэхён сжимает его пальцы всё это время, смотрит в глаза и выглядит решительным в своей обиде. Чон кивает, опуская взгляд. Он, может, и не знает всей ситуации, но по крайней мере понимает теперь нежелание Тэхёна говорить об этом. — Решай сам, конечно, но жизнь слишком короткая и прекрасная, чтобы растрачивать её на обиды, за которые потом самому будет стыдно, — Тэхён смотрит прямо, не моргая. Лицо его не выражает теперь ни эмоции, ни мысли, ни решимости. Пусто. — Я не говорю тебе срочно идти и прощать его, но… попробовать взглянуть на ситуацию под другим углом? Это может помочь расставить точки над i и понять собственные чувства. Тэхён, ещё с пару секунд смотря в наивные глаза Чонгука, со вздохом переводит взгляд на соседний столик, обращая внимание на громко сморкающуюся от слёз женщину. Мир вокруг полон боли и внезапных потерь. Может, Чонгук прав, и не стоит доводить простую обиду до крайностей, чтобы не пожалеть в итоге?               Чимин смотрит под ноги Юнги, когда тот подходит ближе. Пак наскоро стирает слёзы и, усмехаясь, поднимает голову. — Надеюсь, блондины в твоём вкусе, — говорит он. Юнги завороженно смотрит на его волосы, не моргая. — Теперь, думаю, да, — улыбается Юнги, оказываясь совсем близко. — Определённо, — Чимин облегчённо выдыхает. Он не был уверен, как Юнги отреагирует на его резкую смену имиджа. — Когда ты покрасился? — он невесомо касается уложенных волос красивого светло-русого оттенка, будто бы поправляя выбившуюся из укладки прядку волос, но на самом деле просто желая притронуться. — Позавчера. Тэхён помог. Это… неплохо? — неуверенно сглатывает. Он никогда не красился и тем более не осветлял волосы раньше. Но желание изменить что-то во внешности так резко нагрянуло. Потребность что-то срочно переделать едва не выжгла ему грудную клетку. Он, не думая, написал Тэхёну, чтобы тот тащил свою смесь для осветления волос, а сам пошёл за краской в ближайшую дрогери. За несколько часов они управились, и Пак должен признать, что Тэхён отлично постарался. Цвет лёг равномерно и без пробелов. Незнающий человек мог бы даже предположить, что тот провёл время в салоне. — Красиво. Тебе идёт, — Мин одобрительно кивает, опуская руку с волос на плечо. — Как ты себя чувствуешь? — Все спрашивают одно и то же, а я… не знаю, — тихо выдыхает он. — Пустота. Я ничего не чувствую. Как будто часть мозга, отвечающую за чувства, вырезали. Ни боль, ни жалость, ни даже радость меня не посещали. Один только страх занимает всё место внутри меня. — Ты не должен что-то обязательно чувствовать. Это нормально — оказаться пустым на эмоции. Главное — не зацикливайся на этом, ладно? Мы с тобой, мы поможем выкарабкаться из этого, — Чимин поджимает губы и благодарно кивает, сжимая кулаки. — Свободен сегодня вечером? — Закончу с похоронами и с шести вечера свободен, — лижет коротко губы Чимин, глядя на невозмутимого Юнги. — Поужинаем? Уверен, ты ничего не ел с самого утра, — скромно улыбается Юнги, касаясь его предплечья. Чимин опускает голову, выдыхая напряжение. Здесь много людей, но никому нет до них дела. Все обедают и обсуждают умершую, а новых посетителей пока нет. Поэтому Чимин кивает увереннее. — Хорошо. Тысячу лет не ел нормальный рамён, — улыбается он, боясь встречаться взглядом с Мином. Они не виделись уже четыре дня. На следующий день после того, как они обнаружили труп его матери, Юнги навестил Чимина, а тот сменил повязку ему на руке. Объяснил Чонгуку, как и когда сделать её снова. Отпустил их, и больше они не встречались. Чимин готовился к похоронам и давал показания в полиции из-за этого убийства в их с матерью некогда общем доме, потому времени на смущающие пока обоих встречи не нашлось. Но зато сейчас Юнги стоит прямо перед ним весь такой красивый, готовый подставить плечо, поддержать, помочь словом или даже делом. — Чимин? — звучит неуверенное откуда-то из-за спины Юнги, пока Пак взгляда не отводит от мужчины рядом с собой. Оба оборачиваются и смотрят на вход, замечая человека приблизительно их возраста. Он высокий, неаккуратно сложенный и с неинтересным лицом. Юнги хмурится, пытаясь вспомнить, где видел его раньше, но память предательски ничего не подкидывает. Чимин удивляется на мгновение, а затем насупливается. — Чи Сухо, — говорит он. Мужчина неуверенно идёт к ним, сжимая снятую ещё в коридоре куртку в руках. — Что ты здесь делаешь? — негостеприимно говорит Чимин. Юнги вдруг распахивает глаза, вспоминая этого человека — их одноклассника когда-то. Тот несильно изменился, если быть честным. Разве что лицо повзрослело, обрело более грубые и чёткие линии, да кожа впала в скулах и под глазами. — Соболезную твоей утрате, — он кланяется ему. Достаёт из внутреннего кармана пиджака конверт и протягивает. Пак не принимает. — Уходи. Я не понимаю, что ты тут забыл, — лицо врача совсем темнеет, оно вытягивается, а подбородок угрожающе низко опускается к груди. Смотрит из-подо лба недобро. Но Сухо, кажется, не смущается этого. Откашливается, кривит губы недовольно, но стоит на своём. — Дай мне проститься с человеком, которого я когда-то знал. Ты не можешь выгнать меня отсюда, — он жмёт плечами и всё ещё держит в протянутой руке конверт. — Я не возьму твоё подношение. Как попрощаешься, уходи, — отрезает Чимин, Юнги чуть удивлённо смотрит на него, потому что не понимает причины настолько негативной реакции. Он смутно помнит этого одноклассника. Лично он с ним почти не общался. Чимин контактировал регулярно, но с появлением отношений, очевидно, их дружба подугасла. Память услужливо подкидывает момент, когда Сухо заметил их целующимися за школой. Случилось ли между ними что-то после? Чимин не рассказывал, а Юнги и не спрашивал. Сухо подходит к коврику, опускается на колени и кланяется. Чимин старательно не смотрит на него, кусая верхнюю губу и смотря в потолок. — Всё нормально? — тихо спрашивает Юнги, незаметно для остальных ловя пальцы Чимина. Тот благодарно сжимает их в ответ, словно нуждается в этом жесте в данный момент больше всего. — Позже, — отвечает Чимин, опуская голову. Юнги, тихо вздыхая, встаёт рядом с ним, поддерживает присутствием. Сухо бормочет что-то в сложенные вместе ладони, жмурится. Чимин опускает на него тяжёлый взгляд, по щекам его гуляют желваки. Юнги недоумённо моргает. Что произошло между этими двумя? — Хорошая была женщина, — вздыхает Чи Сухо, поднимаясь с колен и поправляя брюки. — Кому, как не тебе, знать это, — фыркает Чимин. Сухо подходит к нему вплотную, сдвигая в сторону Юнги. Тот ошарашенно охает, хватая наглеца за плечо. Но мужчина приближается к Чимину и у самого уха говорит: — Эти ублюдки охотятся на тебя. Мин Юнги что-то задолжал им, теперь они ищут тебя. В качестве оплаты. Надо поговорить, — цедит он сквозь зубы, крепко стискивая предплечье бывшего одноклассника. — Что ты несёшь? — шарахается на пару шагов назад Чимин, распахивая глаза от удивления и ужаса. Новая волна не до конца улёгшегося на дно страха теперь снова взбалмошна. Маленькие песчинки пережитого кошмара опять укалывают его изнутри и заставляют задыхаться от паники. Он вспоминает лицо матери, когда они нашли её. Тошнота подкатывает, но Пак тут же глушит её, глубже втягивая кислород. В ужасе от происходящего он мечет взгляд в сторону разъярённого таким поворотом событий Юнги. — Не здесь, — встревает он, отталкивая Сухо от Чимина. Тот насупливается, его ноздри агрессивно раздуваются, когда он переводит взгляд на Юнги. Они смотрят друг другу в глаза все по очереди, и Сухо сдаётся первым, поправляя галстук и прочищая горло. — Сегодня в семь вечера в кафе на соседней улице. Мне есть, что рассказать. Вряд ли в нынешней ситуации эта информация будет для вас лишней, — он кивает им. — Может, даже спасёт жизнь, — и, помедлив, уходит, на последок всё же окидывая пару взглядом. Чимин хватается за грудь, пытаясь отдышаться. — Всё в порядке. Он мудак, — шепчет Юнги, придерживая мужчину за плечи. — Я прикончу его на месте, если всё это шутки такие. — Думаешь, он прав? Они могут быть живы? Те… люди, — с надеждой на отрицательный ответ спрашивает Чимин. Юнги поджимает губы. Он не знает. Босс сказал, что все мертвы. Но даже босс может играть грязно. Но нужно ли ему это в данной ситуации? Тоже вопрос, требующий аналитики. — Нет. Конечно, нет. Они мертвы. Все до единого, — Юнги помогает ему присесть на стул в ряду таких же, выстроенных вдоль у стеночки. Сам садится рядом, беря за руку. Отсюда второй зал не видно, их никто не заметит. — Что случилось у тебя с ним? Чимин вздыхает, от нервов стремясь поправить волосы, но те и так хорошо уложены. Так что большого смысла в этом жесте нет. Он опускает руку на бедро и сжимает ладонь в кулак. — Это был он. Он рассказал моей матери о нас, — и пока Юнги не успел удивиться, успокаивает, — я не знаю наверняка. Но я так хорошо помню слова моей мамы, когда они избили меня в тот вечер. «Твой одноклассник сказал». Он единственный, кто видел нас. Так что, думаю, это был он. — Ублюдок, — выплёвывает Юнги, скалясь. — Потом она наверняка пошла рыться в моей комнате с целью найти доказательства. Ну, и нашла там фото. Так всё началось, — кивает ему Чимин, сильнее пальцы стискивая. Его дыхание постепенно успокаивается, паника отходит скромно в сторону, уступая место спокойному сердцебиению. — Мы поговорим с ним ещё сегодня. Он всё нам расскажет, — успокаивает его Юнги, второй ладонью поглаживая по спине. Чимин благодарно придвигается ближе, смотря в пол. Они молчат. Из второго зала доносятся равномерный гул, разговоры и стук металлических палочек по посуде. Чимин слышит звук наполняющегося стакана, и даже как пережёвывают рис. Он в круговороте этого шума и отстранён от мира, но при этом тесно в него втянут. Сердцебиение выравнивается, дыхание приходит в норму, Чимин успевает чуть расслабиться. — Чимин, нам пора. Всего тебе хорошего, — знакомые мамы постепенно расходятся. Они покидают обеденный зал, поклоном прощаясь с ним. Чимин спешит дёрнуть ладонь на себя, но Юнги крепче сжимает его пальцы своими. Пак в панике, ведь они держатся за руки на людях. Но гости лишь прощаются с ним и уходят по своим делам, не обращая на двоих никакого внимания. — Расслабься. Всем плевать на это. Будь спокойнее, — тихо обдаёт жаром его ухо Юнги. — Выдохни. Чимин дрожит, сглатывает, но крепче стискивает пальцы. Ему некомфортно, но от присутствия Мина становится чуточку легче.               Вечереет стремительно. За это время похороны посещают ещё люди, некоторых Чимин вообще не знает. Но большинство из них знакомы на лицо. Единственное, что напрягает его — епископ Кир так и не посещает прощание с матерью. Пак лично сообщил ему о произошедшем, и Святой Отец был хорошим знакомым мамы много лет. Почему же он не приходит? Тэхён с Чонгуком также откланиваются и уходят по своим делам, пожелав Чимину отдохнуть хорошенько. Юнги на их предложение присоединиться отказывается, кивая на врача. Те перекидываются понимающими взглядами и молча покидают зал. К вечеру Чимин закрывает помещение и звонит арендатору, обещая за завтра расчистить место и вернуть ключи. И когда они выходят, укутанные в пальто, на улицу, вечер опускается на них морозной свежестью. Снега немного, только на редких газонах да на непрочищенных дорожках. Все тротуары и проезжая часть вычищены снегоуборочными машинами. Мужчины переходят улицу, направляясь в единственное кафе на этом перекрёстке. Юнги кивает, когда видит Сухо. Тот одиноко сидит в углу зала и болтает соджу в рюмке, не сразу замечая их. Очки на его носу уже не такие большие и неуклюжие, как те, что он носил в школе. Они современные, с аккуратной оправой и правильной формой, что не уродует лицо и не деформирует размер глаз. Чимин садится напротив него, а Юнги мостится рядом, подзывая официанта. Тот быстро семенит к ним и, приняв заказ у трёх хмурых мужчин, удаляется к себе за стойку, чтобы после принести бесплатные закуски и необходимое количество приборов. — Я не знаю, чем вы промышляете. Особенно, ты, — Сухо начинает с сути и кивает на недобро приподнявшего бровь Юнги. — Но из-за тебя мы все попали. Твои дружки, которым ты стал что-то должен, не могли достать тебя. У них был запасной вариант, если с тобой не удастся разобраться сразу. Сухо цепляет палочками кимчи из зелёного лука с тарелки закусок и кладёт в рот, шумно пережёвывая. Официант приносит по чашке риса каждому, а в центр ставит переносную плиту с посудиной, от супа в которой поднимается густой пар. Они молчат некоторое время. Чимин наливает себе в глубокую чашку суп с морепродуктами, а потом проделывает то же для Юнги. Он берёт ложку, цепляет ей рис и окунает в бульон. Вкусно. Но сейчас не до того, чтобы наслаждаться горячим ужином в полной мере. — Я рассказываю всё это, потому что чувствую вину перед госпожой Пак. Её убили из-за меня, — он вздыхает и следит за реакцией двух других. — Что? — удивляется Чимин. Юнги тоже тормозит, не донеся ложку до рта. — Я не знаю, как именно, но они нашли меня. Просто кинули в багажник и привезли в какой-то подвал, где допрашивали несколько часов. Клянусь, я никогда в жизни не боялся смерти так сильно, но тут меня столкнули с ней лицом, мне было не отвертеться. Всё спрашивали, что я знаю про Мин Юнги. А я ничего не знаю! Мы закончили школу, ближе к концу Мин Юнги почти не ходил на занятия, завалил добрую часть экзаменов, едва ли не со справкой вышел. После этого я его не видел, не знал и знать не хочу. Юнги медленно проглатывает содержимое ложки, внимательно вылавливая суть. Чимин выхлебывает половину чашки супа, но от разговора не отвлекается, также следя за его ходом. Сухо ест медленнее. Казалось, эти слова он долго репетировал. Но теперь камень сомнения застревает в горле и не даёт сказать всё так, как надо. Поэтому он часто делает паузы, словно пробуя слова на вкус и решаясь на них через силу. — Затем стали спрашивать, что я знаю о Пак Чимине. — Как они о нём узнали? — влезает Юнги. — Понятия не имею. Да и плевать мне тогда было, лишь бы не убили, — он откладывает приборы и выпивает полную рюмку. — Лучше сам подумай хорошо, кому о чём трепался. — Чёрт, — ругается Мин, скашивая глаза в сторону. Что же, он действительно говорил о своих болезненных на момент семнадцатилетия отношениях Соджуну. Несложно понять, что он прознал про Пак Чимина и копнул глубже без разрешения Юнги. — О Чимине я… тоже ничего не знал. Единственное, я знал, где его можно попробовать найти. Твоя мама, Чимин, перед отъездом оставила мне ваш адрес. Я сказал им его. Клянусь, я даже не знал, живёте ли вы там сейчас. Просто послал этих зверей к вам за смертью и был в ужасе. — Что дальше? — спрашивает Пак. Он сам не понимает, что чувствует, получив новую информацию. Всё это кажется далёким и не имеющим к нему отношения. — Дальше я… поехал в Сеул. Мне было боязно за госпожу. Пришлось отыскать этот адрес, но зайти в дом я так и не решился. Мы давно не общались, моё присутствие было бы не к месту. Но мне было радостно знать, что она жива, — он сводит пальцы в замок и складывает перед собой на стол. — Вы общались? До того, как мы с мамой переехали? — с недоверием тянет Чимин. Он окидывает вздрогнувшего от этого вопроса одноклассника хмурым и даже сердитым взглядом. — Мы просто… немного общались, когда я был школьником. Она угощала меня выпечкой, когда я таскал тебе домой домашку, потому что ты опять смотался со школы раньше всех и никого не предупредил. — Что за отношения у вас были? Ты действительно вместо того, чтобы поговорить с Чимином, чтобы тот внимательнее относился к домашнему или предупреждал, что уходит, решил и дальше бегать к его маме? — с усмешкой произносит Юнги и облокачивается о спинку стула. Чимин стискивает кулаки и кладёт их на стол. — Что за отношения у вас были? Отвечай, — сердится Чимин. — Какие отношения могут быть у семнадцатилетнего мальчишки и тридцатишестилетней замужней матери моего друга? — Это ты мне скажи, — хмыкает Чимин. — Отец приходил домой позже, а я — и ночевал-то через раз. Мама постоянно была дома одна. Угощала выпечкой моих одноклассников, а мне не говорила. И сам я выпечку эту никогда не видел. Интересно получается. — Мы целовались всего несколько раз, — резко говорит Сухо. — И то случайно. Это ты хочешь услышать? Так получай! — огрызается он. — Охуеть, — тихо тянет Юнги, не стесняясь раскрыть рот от удивления. Чимин спешит накрыть свои губы ладонью, зажмуриваясь от ужаса. — Но суть вообще не в этом. Когда я рассказал ей о вас, она взбесилась, ударила меня, — перебивает их удивление он, краснея щеками так ярко, что его впору вывешивать под потолком в качестве освещения. Чимин разваливается на стуле ошарашенный и потерянный. Его мама… что? — Она буквально сразу же позвонила кому-то и арендовала дом в Сеуле. Я понял, что вы переедете. И узнал адрес. В тот вечер мы виделись в последний раз. А потом и ты исчез вместе с ней. Я приходил несколько раз к вам домой, но там… давно уже никто не жил. Дом и сейчас стоит пустым. Не понимаю. Не то она так и не продала его, не то его не хотят покупать. — Ты целовался с моей мамой, — подытоживает Чимин. — Это единственное, что ты услышал из всего рассказа? — очевидно злится Чи Сухо. — Да, было пару раз, и что? Ты вообще с мужчинами постель делишь, не тебе меня осуждать! — Я не осуждаю. Ко мне приходит осознание. Она… ненавидела меня за «неправильную» любовь, пыталась переделать, учила праведной жизни, а сама… это нормально? Или что? Юнги? Что это? — испуганно мечет взгляд он к притихшему Мину. Тот пальцами его бедро стискивает, успокаивающе и заземляюще. Чимин воздух потерянно тянет ртом, его брови изламываются от огромной навалившейся обиды. Юнги замечает это и решает взять инициативу в свои руки. — Тише. Она натворила огромное число ошибок, не пытайся в них разобраться. Не теперь, — он поглаживает его бедро, пока Чимин приходит в себя и опрокидывает стакан пива залпом, жмурясь в конце и прижимая к губам ладонь. Остальные молчат, не решаясь продолжить разговор. А Чимина атакуют воспоминания, мысли, теории и предположения, от которых мозги едва не закипают. — Она в последнее время часто твердила, что кто-то стоит под её окнами, смотрит на неё и мастурбирует. Я думал, это бред. Ведь у неё под конец жизни действительно были проблемы с восприятием реальности, она говорила, что это Юнги. Приходит и пугает её. А теперь я узнаю: мало того, что это не бред больного мозга, так это ещё и был ты. Грёбаный извращенец. Как вообще ты можешь смотреть на меня свысока, кривить губы, пока я держу за руку Юнги, когда сам… Чёрт, — он опускает голову на ладони, тяжело и загнанно дыша. Чи Сухо толкает языком щёку и с очевидным поражением в глазах смотрит вниз. За столом воцаряется молчание. Никто не говорит, каждый размышляет о своём. Сухо, вероятно, хочет сбежать прямо сейчас. А ещё, возможно, жалеет, что вообще затеял всю эту встречу. Тишина затягивается и становится осязаемой. Никто не спешит её прерывать. Сухо громко дышит носом и стискивает до вздутых вен на руках колени, а Чимин смотрит на него с искренним отвращением в глазах. Только Юнги кусает нижнюю губу, и, огладив ещё раз бедро врача, возвращается к сути разговора. — Когда тебя допрашивали те люди? — обращается он к Сухо. Тот вновь вздрагивает, мнётся. — Около двух месяцев назад, — жмёт плечами он. — И ты только сейчас решил предупредить Чимина об опасности? — Юнги хмурится. — Я не знал, где его искать, — он неуверенно мямлит, чешет затылок. Выглядит жалким. — Какой ты мерзкий. Лжёшь, в глаза посмотреть стыдно. Смеешь плеваться в сторону других, когда сам далеко не Господь Бог. Смерти не желаю, лучше поживи подольше со всеми этими мыслями, — Юнги встаёт из-за стола. — Чимин, нам больше нечего тут делать. Он подаёт врачу пальто. Тот накидывает его на плечи и, не глядя, уходит к кассе, чтобы расплатиться за них с Юнги. Мин же тормозит около столика Сухо. Он сидит бледный, зажатый, напуганный. Смотрит в тару с супом и сказать ничего не может. Юнги хочется болтнуть что-то ещё напоследок, но все оскорбления и презрение остаются на языке. Он их проглатывает и, махнув на мужчину рукой, уводит Чимина из кафе. — Отвезёшь меня домой? Ну и дерьмовый же день, — вздыхает Чимин, опускаясь на пассажирское место. Юнги уже может водить автомобиль, потому и занимает своё законное место — за рулём. — Конечно, — он вставляет ключ, но не спешит повернуть и завести двигатель. — Сухо — кусок дерьма. Он не тот, на кого стоит равняться и чьего мнения стоит слушать. Юнги не скупится на прикосновения, потому и сжимает ладонь на плече врача. Тот кивает благодарно. Окидывает взглядом полупустую парковку и спешащих по домам людей, совершенно не обращающих внимания на двух сидящих в автомобиле. Жизнь продолжается. Когда один человек покидает мир, тот не встаёт мёртвым механизмом. Он движется дальше без заминок и сбоев. И Чимин, будучи по профессии тем, кто знает об этом больше всех, осознаёт это только теперь. — Знаю, просто… это было неожиданно, — Пак трёт лицо ладонями, вздыхая. — Те люди… — Мертвы. Если они говорили с ним в момент, когда не смогли добить меня ножом в живот, то они точно мертвы. Тебе не нужно волноваться из-за них. Ты в безопасности. Я отвечаю за это, — Юнги кивает, заглядывая в глаза Чимину. Тот коротко улыбается, расслабляясь в кожаном кресле, что тихо поскрипывает под его весом. — Значит, домой тебя везти? — Да, пожалуйста, — Чимин поправляет воротник пальто и пристёгивается, а Юнги поворачивает ключ зажигания. Дорога до дома длится недолго и проходит в комфортной тишине. Чимин, подперев щёку, смотрит в окно, следя за пролетающими мимо прохожими, светофорами, домами и их огнями. Он переводит взгляд и видит новенькое зеркало заднего вида и залепленную дырку в стекле что лобовом, что заднем. Видимо, ещё не успел сдать в ремонт автомобиль. Мимо с диким рёвом проносятся мотоциклисты, Юнги кривится, а Чимин никак не реагирует. Привык к шуму машин скорой помощи и даже не вздрагивает. Только следит за сменяющими одна другую улицами, за мелькающими эмоциями прохожих и знакомыми зданиями. Юнги заезжает в нужный двор и припарковывается у входной двери. Чимин вздыхает, отстёгивая ремень и уже думает прощаться, но Мин тоже выходит, а на вопросительный взгляд Чимина усмехается. — Провожу тебя до квартиры, нужно убедиться, что безопасно, — он вытаскивает ключи из зажигания и выходит на улицу, а Чимину нечего делать — он идёт следом. Под ногами хлюпает подтаявший грязный снег, и Пак кривится — опять мыть ботинки и, возможно, даже брюки отправлять в стирку. Крыльцо подъезда хорошо освещено, и сразу видно — двор пустует. Все его жители либо сидят по домам, либо ещё на работе. Они молча поднимаются на нужный этаж, и когда Чимин поворачивает в замке ключ, то замирает на пару мгновений. Вопрос Юнги о том, случилось ли что-то, игнорирует. — Знаешь, я совершенно не могу спать. Меня мучают бессонные ночи, — признаётся внезапно Чимин. Юнги молчит. — На протяжении многих лет перед наступлением ночи я молился, стоя на коленях у постели. Это помогало мне закрывать глаза на все-все проблемы, помогало забыться сном. Но теперь я ложусь в постель с чувством, словно предаю кого-то. Как если бы душил пакетами младенцев, а потом бы шёл спать так, будто ничего страшного не сделал. — Ты лишился огромной части своей жизни, это не проходит бесследно. Нужно время. И новые привычки, — предполагает Юнги, кивая неуверенно. Чимин всё стоит спиной к нему, его плечи опущены, а лоб едва не касается двери. Пак раздумывает некоторое время над словами Юнги. Поворачивается сначала неуверенно, взгляда не поднимает. Но когда, наконец, смотрит в глаза — Юнги всё понимает без слов. Чимин за воротник пальто его берёт аккуратно, не тянет, а так, придерживает для личного успокоения. Тянется смелей к лицу Юнги и оставляет на губах тихий и невесомый поцелуй. Его ресницы трепещут, но намерения явные и чёткие, осознанные и уверенные. Чимин сначала будто только пробует на вкус эту уверенность в поцелуе, а уже после прижимается к губам Юнги крепче, получая отдачу в виде пальцев, зарывшихся ему в волосы на затылке. Юнги не боится отвечать. Чимин искренен и лёгок сейчас, словно пережил всё произошедшее и, наконец, проглотил этот ком, окончательно давая ему обратиться в прошлое. Юнги знает, что может сейчас довериться ему, потому настойчивей двигается навстречу, капельку углубляя поцелуй. Чимин довольно выдыхает, чуть отклоняя голову и цепляясь холодными пальцами за чужую шею. Заставляет его горячую кожу покрываться стаями мурашек не то от контраста температур, не то от нежности. Их поцелуй длится не меньше минуты, и за это время оба успевают понять одно — всё в порядке. Чимин первым отстраняется, довольно улыбаясь и взгляд опуская на чужой воротник пальто. Поправляет его, смахивает капельки растаявшего снега. Это был первый их поцелуй за последние дни, в котором оба отдавали себе отчёт в происходящем и не были под влиянием адреналина или паники. — Чимин, что ты думаешь? Мы можем попробовать снова? — тихо спрашивает Юнги, пальцем растирая легко щёку мужчины напротив. — Не хочу пробовать. Звучит, как что-то единовременное и неуверенное. Хочу, чтобы мы просто… были. Ты понимаешь, о чём я? — шепчет Чимин, поднимая глаза на Юнги. Тот кивает, чуть раздумывая. — Умоляю только, говори со мной. Если есть проблема — мы решим её. Не молчи, не сбегай, не утаивай. Я здесь, потому что чувствую к тебе слишком много, чтобы просто стоять в стороне. Хочу быть рядом и в тяжёлые минуты тоже, — его рука застывает на щеке, но к концу он снова двигает пальцем по мягкой коже, заставляя Чимина смущаться, как неопытного юнца. Тот кивает смело, улыбается с поджатыми губами. — Я усвоил свой урок. Больше такой ошибки длиной в четырнадцать лет не повторится, — Чимин вздыхает, но говорить об этом теперь легче. — И даже если нам не суждено быть вместе до старости, то мы обязательно разойдёмся добрыми приятелями. Обещаешь? — Это ты так заранее расстаёшься со мной? — усмехается Юнги, ероша уложенную чёлку врача, на что тот хихикает и руки его перехватывает своими. — Нет, но жизнь может по-разному развернуться, ты же знаешь. Просто… хочу, чтобы в этот раз мы не обещали слепо взаимную вечность, но хотя бы по-человечески понимали друг друга и принимали обстоятельства. Чимин с надеждой на понимание смотрит в добрые глаза. Ищет в них что-то такое, близкое, что он смог разглядеть ещё много лет назад. Что-то, что привязало их друг к другу на долгие годы. И он находит это. Маленькую искорку, когда веки Юнги дрожат сначала, а потом прикрываются от проскользнувшей улыбки. Целое мироздание знает: он всегда смотрел на Чимина так. Словно тот — долгожданный мир после столетней войны; словно он — искрящийся золотом на солнце мёд; словно тот — крайне простая, но необходимая ему безделушка; словно он — единственное, что будит в нём любовь к себе. Чимин всегда был его миром, в котором комфортно, даже если у него свои недостатки есть. И Чимин сейчас, понимая капельку всего этого, восторженно затаивает дыхание, с трепещущимся сердцем также хватаясь за образ Юнги прямо перед ним. — Конечно, — поджимает губы он. — Я понимаю тебя. Но в моём сердце, кажется, больше нет места ни для кого другого. Ты уж прости, но я бы поставил на вечность, — смеётся Юнги, и Чимин качает головой тоже с широкой улыбкой. Врач заглядывает в глаза и ещё раз тянется за поцелуем, пробуя эту ухмылку Юнги со вкусом бесконечной любви. — Прости меня, — тихо-тихо говорит в самые губы Чимин, снова прижимаясь к ним. Юнги же вздыхает, прерывая поцелуй, и обнимает за плечи крепко, утыкаясь щекой в макушку врача. Тот кладёт руки ему на талию и глаза прикрывает в объятиях. Знает, что его давно уже помиловали, но душа будто просится из раза в раз твердить эту мольбу, лишь бы простили, лишь бы не смотрели осуждающе. Лишь бы смотрели так, как несколько минут назад, но всегда.

_______________________

Днём в идзакае тихо. Посетителей нет, один бармен готовится к ночной смене, протирая стекло бутылок с алкоголем, начищая бокалы до блеска. Юнги проходит мимо, не здороваясь с незнакомым юношей. Да и не за тем он тут. Ему приходится идти мимо всего зала, сворачивая в узкий тёмный коридор, где неизменно стоят телохранители. Те даже не удосуживают его взглядами. Мин поправляет пиджак перед тем, как постучать в массивную дверь. В кабинете холодно и накурено, и Юнги хмурится на это. Мужчина сидит за столом и глушит виски из низкого широкого стакана. Под глазами у него лежат тени, что указывают на недостаток сна или на низкое его качество. Ёсинага поднимает взгляд на вошедшего и криво ухмыляется. — Явился. Тут же тянется за бутылкой и вытаскивает ещё один стакан из-под стола, плеская в него алкоголь, не спрашивая, нужно ли это Юнги. Тот садится в своё привычное кресло, не решаясь заговорить первым. Господин Ёсинага чокается со стеклом другого стакана, который так никто и не взял в руку, а после допивает залпом всё, что у него было намешано вместе со льдом. — Я ухожу из этих дел. Тишина. Босс никак не реагирует, цепляет только вилочкой с блюдца дольку лимона и жуёт. Юнги незаметно кусает изнутри щёку, ждёт реакции. Но предугадать её не может. — Даже не думай, — Юнги ведёт бровью. Он ожидал этого, никто ему тут не даст красиво написать заявление по собственному и не отпустит на все четыре стороны. За свободу придётся побороться. Но он всё же выбрал прийти и честно сообщить об этом боссу, ведь у них были не самые плохие отношения. — Я не спрашиваю. А говорю, как есть. — Никто ещё не уходил из этого бизнеса живым. Тут одно правило: либо работаешь до смерти, либо тебя убивают. Наши секреты слишком ценны, ты не можешь просто взять и снова стать нормальным человеком, как все. Ты больше не такой, Накагава. У тебя нет шанса на счастливую жизнь с красивой женой и сыночком, работой пять на два и барбекю в государственные праздники. Я думал, ты и так понимаешь это лучше всех остальных. — Понимаю, но хочу стать первым. Думаю, за все эти годы я достаточно сделал, чтобы оправдать Ваше доверие. Огромные проценты капали Вам на счёт, господин Ёсинага, Вы не можете сделать сейчас вид, что ничего подобного не было, и я простая пешка, которую Вы грохнете, не моргнув и глазом, как только я выйду из кабинета. Вы получили от меня достаточно, чтобы иметь совесть подарить освобождение. Босс кладёт в рот зубочистку и, перекинув её из уголка губ в другой, хмыкает. Его пальцы то сжимают стакан, то разжимают. Он смотрит куда-то за спину Юнги, его тихая усмешка переливается в раздражающий и громкий смех. Юнги привык к таким эмоциональным закидонам босса, поэтому ни одна эмоция не кривит его лица. — Никто из вас не заслужил освобождения. Тем более ты привёл ко мне копов, Накагава. Ты создал мне проблемы, хотя знал все правила. Тебя с собаками ищут, а ты смеешь так заваливаться ко мне спокойно, будто вовсе не живёшь под чужим именем и точно не прокололся, попав в госбольницу. — Копы? Вот же… — ругается Юнги, кусая губу и переводя взгляд. Если ему на хвост упала полиция, то дело дрянь. Он так подставит вообще всех, с кем видится, что нехорошо. Под раздачу может попасть Чонгук, а вместе с ним и Тэхён. Затем цепной реакцией заденет больницу, если выяснится, что та в самом деле обслужила разыскиваемого преступника и утаила этот факт. Юнги кулаки сжимает, ногтями впиваясь в кожу ладоней. Нужно что-то срочно решить, пока всё не стало хуже. Через мгновение случается то, чего Юнги ожидает меньше всего: ему в лицо летит виски из стакана вместе с кусочками льда. Он подскакивает на месте, тут же стирая алкоголь с лица ладонями, ошарашенно промаргиваясь. Цкуру не смотрит на босса, но знает, что тот привстаёт с кресла и смотрит так зло и обиженно, что лучше не провоцировать его прямым взглядом. — Я принял тебя! Когда у тебя ничего не было, я принял тебя! Дал жильё, дал возможности, подарил связи и держал близко к себе, защищая от ублюдков. Как ты вообще смеешь сейчас заявляться ко мне с подобными словами? Уходишь? Попробуй только, щенок! — рычит Ёсинага, громко ставя стеклянный стакан, из которого только что выплеснул виски, на стол. Юнги в ужасе смотрит в пол, чувствуя стойкий запах спирта, испаряющегося с лица. — Господин, я сделал для Вас больше, чем кто-либо. Я отплатил за Вашу доброту сполна, — пытается настоять на своём Накагава, хотя и понимает, что жертвует сейчас жизнью. — Нихрена! Нихрена подобного! Ты по гроб жизни обязан мне, понял? — кричит Ёсинага, швыряя стакан в стену за спиной Юнги. Посуда с грохотом разбивается, но тот не вздрагивает и не дёргается. Смотрит в пол, челюсти сжав до предела. Уйти сейчас — значит открыть спину для удара. И он уверен — господин Ёсинага именно это и сделает. Если не пустит пулю в лоб в следующую секунду, взяв пушку из выдвижного ящика стола. — Если так не понимаешь, то я выкину козыри: Чонгук и Чимин, ради которых ты так стараешься праведно жить, будут мертвы, как только ты предашь меня. Уж поверь мне, за ними обоими ходят хвостики, осуществить такую месть будет проще простого. Подумай хорошо, прежде чем разбрасываться подобными словами передо мной. Юнги чувствует, как напряжённые мышцы подрагивают, и колени подводят, едва не роняя его на пол. Мужчина за стену хватается, тянется к ручке двери. — Я вас понял, господин, — лепечет он, — более чем, — и, напоследок подняв взгляд на босса, уходит.       

_______________________

       Чимин возвращается на работу спустя несколько недель после похорон и начала терапии, когда чувствует себя лучше, а тремор наконец, утихает. Страшно первые минуты. Нет, даже первые часы. Чимин как на иголках, но на посту охраны мужчина кивает ему так же, как и всегда. Средних лет медсестра с регистратуры приветствует с улыбкой и просит отметиться в бланке. Спрашивает, как его, чиминово, самочувствие. Пак честно отвечает, что лучше, улыбается ей в ответ. Но в каждой чужой улыбке видит обман. Новый рабочий день после отпуска начинается с собрания, на котором главврач объявляет о новых поступивших пациентах, об особенностях приёма людей с коронавирусной инфекцией и мерах предосторожности. Чимин стоит в окружении коллег, боится оглядываться вокруг лишний раз, лишь бы не заметить на себе чужие тяжёлые взгляды. О чём они думают? Они всё знают? Сокджин-щи промыл им мозги? Лишил премии или наградил административным штрафом? Хирург глубоко вдыхает, размышляя, не злятся ли люди вокруг на него? Продолжится ли травля? Он понятия не имеет, как вдруг отреагирует на очередное ехидное замечание или оскорбление на дверце шкафчика. Хотя с утра шкафчик был чистым, Чимин не уверен, надолго ли. Пак слышит шорох справа от себя и, не задумываясь, поворачивает голову. На него смотрит хмуро мужчина с уже сходящим фингалом под глазом. Жёлтое пятно смотрит на него ответно, заставляя судорожно вспоминать. Точно! Это один из мужчин, что сделал подножку Чимину, когда тот сбегал из больницы с Юнги. Хирург резко отворачивается, распахивая глаза. Что ж, кажется, кое-кто отомстил за травлю. Собрание кончается, и Сокджин подзывает ладонью Чимина к себе. Тот покорно кивает, ждёт, когда работники разойдутся и освободят конференц-зал для приватного разговора. Но, наверно, не такой уж он и приватный, если Сокджин-щи не пригласил Чимина в свой кабинет, а решил поприветствовать его здесь. — Как себя чувствуешь? — главврач улыбается легко, сжимает ладонь на плече подошедшего хирурга. Чимин охает, опуская взгляд. Чувство такое странное. Он отвык от этого простого и ёмкого вопроса, в который помещается волнение и забота. «Как ты себя чувствуешь?» или даже простое «как ты?» Так с ним общается только Тэхён. И если Тэхён его лучший друг, то Ким Сокджин в данной ситуации чувствуется, как отец. — Я… лучше. Спасибо, что спросили, — кивает Чимин, не в силах сдержать рвущуюся наружу смущённую улыбку. — Готов приступить к работе? Тебя заждались перевязки и опухоли, — он усмехается, и Чимин тоже давится от смеха, радостно тряся плечами. Он сам соскучился по запаху медикаментов, скрипу перчаток и атмосфере тёмных операционных. — Конечно готов. — Значит, смотри. Преступники понесли наказание. Бунтовщики подавлены. Секспросвет проходит по вторникам. Тебе не о чем волноваться. Но, — он поднимает в воздух указательный палец. — Если будут прецеденты, сразу говоришь мне, без промедлений. В прошлый раз это привело к серьёзным последствиям. — Я Вас понял. И безумно благодарен за это, — он кланяется почтительно своему руководителю, тот лишь машет рукой, как будто бы это ничего — вся его помощь. — Взамен попрошу всего несколько простых вещей. Во-первых, не своевольничай с пациентами. Устав есть устав, против закона не при, а если очень надо — ищи компаньона понадёжнее Ким Тэхёна. Во-вторых, я не знаю, что произошло, но полиция тут часто обитает и всё вынюхивает про тебя. Я могу помочь? Ты ничего не рассказывал, а это, знаешь ли, напрягает, — мужчина чуть хмурится, отчего его губы кажутся ещё больше. Но Чимин спешит заверить его, что эту проблему он сам легко решит. — Насчёт полиции… Случилось недоразумение, помощь не нужна! Я всё улажу, — он выставляет перед собой ладони, мысленно обзываясь кретином, ведь он совершенно не знает, что делать с этой назойливой парочкой детективов, что обнюхивает здесь каждый угол. — Лучше пообещай, что это не отразится на работе больницы, — строго смотрит Сокджин, складывая руки на груди. — Обещаю, — кивает он, задумываясь. Обещать-то обещает, а вот гарантировать ничего не может. — Что-то ещё? — Да, третье. Помоги устроить разговор с Тэхёном, — просит он, и Чимин удивляется. Он затихает ненадолго. А имеет ли это вообще смысл? Он не лезет в отношения двух братьев, а врагами они были ещё до того, как Чимин познакомился с Тэхёном. Так имеет ли он право вносить свою лепту во всю эту ситуацию? — Сокджин-щи, как же я сделаю это? Не думаете, что если бы Тэхён хотел разрешить конфликт, то он бы этого не сделал? — осторожно прощупывает почву Чимин. — Тэхён — сложный человек с трудным характером, сам он ни за что не пойдёт на компромисс. Но не ходить же нам до конца дней чужими друг другу, — вздыхает Ким, облокачиваясь бёдрами о край стола. Он смотрит перед собой и дует губы задумчиво. — Вот в этом проблема, господин Ким. Не подумайте, что я учу Вас чему-то или не уважаю, но вот до тех пор, пока Вы так думаете — Вам не стоит говорить с Тэхёном ни о чём подобном. Проблема не в том, что он сложный какой-то, а в том, что Вы рассматриваете именно компромисс, а не сотрудничество. — Что ты имеешь в виду? — хмурится главврач. — Компромисс — это отказ от своих требований, он часто оставляет людей неудовлетворёнными таким решением. Вы выстроите условный мир, в котором якобы договорились о чём-то с Тэхёном, но ни одного из вас это не будет устраивать по-настоящему. В таком случае предлагают сотрудничество. Потому что это обоюдный процесс достижения общей цели. Сокджин кажется удивлённым. Он размышляет о сказанном, присаживаясь на стул, что стоит рядом, и подпирает подбородок ладонью. — Тэхёну хочется нормального отношения от Вас, как к равному, и это точно не вынужденный компромисс, на который Вы надеетесь. Вот, что я хочу сказать, — Чимин поджимает губы, не уверенный в том, не перегнул ли он палку. Не разозлится ли управляющий? — Я подумаю над этим, — говорит отстранённо Ким, кивая хирургу, чтобы тот шёл прочь и приступал к работе. Чимин, откланявшись, пятится и выходит из зала, прикрывая тихо за собой дверь. На выходе его ловят две пары рук, чего Чимин не ожидает и вздрагивает. Но Тэхён у плеча и Хосок с другой стороны хихикают о чём-то, тесно зажимают его меж собой, поэтому врач тут же расслабляется, позволяя улыбке занять место на его лице. — Как твой незапланированный отпуск? — интересуется Хосок, двумя руками сжимая плечо хирурга. — Очень… незапланированно, — улыбается Чимин. Он давно не видел Хосока, пожалуй, с того вечера в кафе, когда он пьяным ревел из-за унижения Юн Джиан. Отрывки воспоминаний того дня вмиг кружат ему голову, и Чимин хватается за руки Хосока, сжимая в своих ладонях. Тот удивлённо моргает. — Хосок-хён, прости меня. Я был резок с тобой. Мне стоит помыть рот с мылом, прости, — он кланяется ему три раза, пока Чон приходит в себя после внезапного извинения. — Эй-эй, что это ещё такое? Ты поставил меня, наконец, на место за неуместный базар. А ну забирай свои извинения назад! — хохочет Хосок и пихает по-дружески Чимина в плечо. — И прости, что не пришёл на похороны. Меня не было в городе, давал лекцию в Пусане, — извиняющимся тоном говорит он. Чимин кивает, в общем-то понимая, что ему от отсутствия Хосока на похоронах матери ни горячо ни холодно. Но за что он ему благодарен, так это за отсутствие соболезнований. Их бы он слышать не хотел. — Спасибо, — будто выдувает из лёгких Чимин и коротко обнимает онколога, на что тот так поражается, что едва сдерживает слёзы. Говорит, что Чимин какой-то странный сегодня, и, похлопав его по плечу, уходит по своим делам. — За кофе? — улыбается всё это время стоящий рядом Тэхён. Они бредут к автомату, буднично обсуждая последние новости больницы, пациентов и нового охранника, который уснул на ночной смене. Тэхён, правда, разбудил его хлопушкой, из которой на испуганного мужчину посыпалось разноцветное конфетти. Вот, что с неврологом делает скука на ночном дежурстве. — Тебя оштрафуют. Однажды за все твои выходки на тебя напишет коллективную жалобу толпа работников, и тебя оштрафуют, — усмехается, однако, Чимин, когда забирает свой стаканчик с горячим кофе из автомата. Он с широкой улыбкой после рассказа друга мешает нерастворившийся сахар на дне. Но Тэхён подозрительно долго молчит, и Чимину приходится поднять взгляд на него. Ким смотрит ему за спину, его лицо выражает шок и лёгкий испуг, поэтому Пак долго не ждёт, разворачивается следом и охает. Участковый, что приходил насчёт ножевого Юнги, клеит вместе с медсестрой на доску объявлений фоторобот с жирной надписью «разыскивается». И да, лицо Юнги хоть и другое на ориентировке, но оно угадывается. — Дерьмо, — шепчет Тэхён. — Те копы же придут ещё. По твою душу причём. Что ты им скажешь? — Мне надо до таксофона, я быстро, — говорит Чимин и вручает стаканчик с кофе недоумевающему Тэхёну, чтобы убежать в раздевалку за пальто. — Вряд ли им понравится такой ответ, — вздыхает Тэхён, замечая на себе взгляд участкового, после чего улыбается ему и кивает головой в знак приветствия. Тот фыркает и клеит следующую ориентировку прямо на окне регистратуры, чтобы все пациенты видели это. Медсестра за стеклом неловко улыбается, не понимая до конца, что происходит.               Ближайший таксофон стоит на остановке возле больницы, названной в её честь. Чимин добегает в пальто нараспашку, едва не сбивая прохожих. Он ждёт, когда мужчина в кабинке договорит, а после заходит сам, оглядываясь и закрывая стеклянную дверь. Тут тихо и ветер не шумит, только ударяется об обшивку кабинки, но почти неслышно несётся дальше. Он опускает монетку, и, помедлив, набирает комбинацию цифр, которую выучил перед тем, как удалил около десяти лет назад. Раздаются гудки. Долгие и трескучие. Чимин даже начинает считать всю затею со звонком глупой, как вдруг тишина. Сорвался звонок? Или наоборот — ответили? — Чимин? — тихое и неуверенное. Врач судорожно вздыхает, прикрывая глаза. — Да. — Почему ты… я уже собирался выбросить этот телефон. — Послушай. По больнице развешивают твои портреты. Ты в розыске. Наш главврач говорит, что полиция тут уже как к себе домой ходит. Будь осторожен, ладно? — Чимин не уверен, что он должен говорить. — Поговорим вживую. Вечером. — Где? — хватается за трубку второй рукой Чимин. — Никуда не ходи, ничего не делай. Возвращайся после работы домой обычным маршрутом, я сам к тебе приду. — Понял. До встречи, — Чимин медлит, ждёт ответного прощания. — До вечера. Чимин резко трубку опускает, обрывая звонок. Отчего-то так тяжело в груди, всё тянет, ноет. Неприятно. И если Юнги говорил «мы решим твою проблему вместе», то ведь и в другую сторону это должно работать. Чимин не обещал Юнги ничего подобного. Он был сейчас тем, кто берёт, кто принимает, но ничего не даёт взамен. И хочется это исправить. Подставить плечо в тяжёлый для Юнги момент, показать, что рядом, как и уверял. — Оперативно. Уже сообщил ему обо всём? — раздаётся женский голос слишком близко. Чимин резко разворачивается, теряясь от испуга. Юн Джиан, в пальто и с красивым цветочным шарфиком на шее, стоит прямо на входе в телефонную будку. — Ты подслушивала, — утверждает Чимин. — А ты укрываешь преступника, — приподнимает брови она. — Не пытайся пристыдить, совести у меня, как ты знаешь, уже давно не осталось. — Чего ты хочешь? — его лицо начинает темнеть от злости. Вся ситуация в целом уже неслабо так раздражает, и Чимин чувствует, что готов сорваться. — Пообедать, — она смотрит на наручные часы. — Как раз до смены пятьдесят минут. Успеем. Живее давай! — она вытягивает его за рукав пальто из кабинки с таксофоном, и Чимин идёт следом, уже зная, что его ведут в небольшое кафе с фастфудом в паре сотне метров отсюда. Здесь часто ошивается медперсонал, потому что это ближайшее кафе к больнице. Джиан занимает столик в углу, оставив там на спинке стула своё пальто, а после делает заказ на запечённую картошку да небольшой бургер. Чимин предпочитает просто кофе, от нервов его тошнит, так что вряд ли он сможет съесть сейчас хоть что-то. — Есть к тебе один неприятный разговор, — начинает она, сидя напротив и сминая в руках чек с номером заказа. Чимин уже в предвкушении, и ему это не нравится. — Если ты опять собираешься лечить меня, то можем прямо на этом и закончить, — огрызается он. Девушка хмыкает, складывая чек пополам. — Нет, сегодня, пожалуй, без этого. Я, знаешь ли, не разлюбила тебя внезапно после того, как всё это всплыло. И все эти сейчас уроки толерантности в больнице лучше не делают, из-за тебя мне приходится выслушивать всё то дерьмо едва ли не ежедневно. — Тебе не было бы так тяжело, принимай ты людей, отличных от тебя. Придумала себе в голове идеальную картинку жизни, и всех, кто ей не соответствует, косишь, — он складывает руки на груди, голову вбок клонит и чувствует себя несколько уверенней, чем в прошлую их встречу. — Я не считаю, что не права. Возможно, людям просто стоит перестать навязывать себе болезни. Это как социальная ипохондрия, что ни день, то новый пол или ориентация. Скоро педофилы станут выходить на улицы в поисках защиты своего права на особенную любовь. За ними некрофилы с зоофилами. — То, что ты говоришь — слова незнающего человека, не отличающего психическое расстройство от привязанности к человеку своего пола. Но незнание не делает тебя единственно правой. Ты, может, и живёшь правильно. Но законы придумала себе сама, и, соответствуя им, удовлетворяешь собственное эго. Многие так живут. Поэтому единственное, что я могу сказать тебе — отстань от людей и займись своей жизнью. Джиан кривит губы, думает, что бы сказать ещё такого, но вдруг называют её заказ. Женщина со вздохом встаёт из-за стола и забирает свой обед, заодно и перед Чимином ставит его кофе. Юн распаковывает кисло-сладкий соус и макает в него картошку, тут же отправляя в рот. — Так, что ты хотела? — Чимин мешает сахар на дне капучино в одноразовом стаканчике, а после пробует — ну и мерзость. Хозяин явно поскупился на хорошие зёрна или сэкономил на кофемашине. Женщина, закинув в рот ещё пару картофелин, кладёт жирными пальцами на стол визитку. Точно такую же, какая валяется в кармане пальто Чимина. — Полиция говорила со мной насчёт Мин Юнги, — сообщает она. Чимин делает ещё глоток отвратной горячей жижи, чтобы скрыть свои переживания, которые наверняка видны на лице, за тем самым стаканчиком. — Они много с кем говорили насчёт этого пациента, — пожимает плечами он. — Ты звонил ему только что. Я знаю, что это он — тот самый мужчина, из-за которого у тебя жизнь не задалась, не пытайся обвести меня вокруг пальца, — говорит жёстко она, и Чимин чуть напрягается. Она и в самом деле знает больше, чем должна. — Но несмотря на то, как ужасно ты поступил с ним, он всё равно прощает тебя и позволяет быть рядом. Звучит очень нездорóво. Я не психолог, но, по мне, так у вас обоих проблемы, созависимые отношения — не норма. — Давай без психологических анализов. Ты что-то хотела. Говори конкретнее, Джиан, — поторапливает её он. — Хочу, чтобы ты ушёл с работы, — отрезает Юн. — Что? — он удивлённо моргает. — Ты слышал. Иначе я позвоню в полицию и скажу, что вспомнила того пациента и точно уверена, что это тот, кого они ищут. Ещё подскажу таксофон, с которого ты ему звонил и в какое время, чтобы они с лёгкостью отследили номер. В общей сложности, операция эта займёт от одного до трёх дней. Но тебе я даю месяц на то, чтобы оставить меня и эту больницу. — Значит, это всё ты, да? — О чём ты? — её брови ползут вверх от искреннего недоумения. — Вся эта травля, дурацкий греческий язык на шкафчике, косые взгляды персонала. Ты подслушала наш с Тэхёном разговор в день рождения господина Чхве. Вот, с чего всё началось. Не с Мин Юнги моя жизнь пошла под откос, а с тебя. Женщина вздыхает устало, переводит взгляд в окно и смотрит некоторое время на улицу. Чимин ждёт, что она скажет. Этот шантаж ему не интересен, она и так знает, что он уйдёт, ни к чему весь этот цирк с благородностью в первых рядах. Сейчас ему куда важнее услышать от неё признание. — В тот вечер я думала, может, не всё потеряно. Хотела сблизиться, сделать первый шаг, ведь сам ты никогда бы не пошёл на это. Но найдя вас в курилке, застыла. Ты был с тем придурковатым Кимом, мне абсолютно не хотелось вставать третьей лишней в вашей компании, но со входа прекрасно было слышно всё, что вы говорите. И ты признался тогда, рассказал всё. Это достаточно унизительно — тот факт, что ты пытался оправдаться. Но и это было не нужно, ведь Ким точно такой же, как и ты. Конечно, он принял тебя, погладил по головке и сказал, что всё хорошо. Он слеп и не видит, как жизнь лопает тех, кто не такой. Однажды вы оба прочувствуете на себе всю несправедливость системы. Чимин молчит, смотрит прямо на женщину, что уже не ест, а всё также рассматривает улицу в окне. Она задумывается о чём-то, прерывает свою речь, жуёт губу с кошмарно печальным видом. — Мне тебя не жалко. Больше нет. Живи, как хочешь, но не маячь перед носом, — женщина вяло макает картошку в соус, но до рта так и не доносит. — Спасибо, что разрешила, — с издёвкой говорит Чимин, и, хмыкнув, встаёт из-за стола. — Ты меня услышал. У тебя месяц.

_______________________

Ночь давно опустилась на город и сейчас пытается погрузить своих жителей во мрак, но это плохо выходит — большой город никогда не спит, в нём не бывает темно. Огромное количество освещения по всему городу: фонари, вывески, фары автомобилей, подсветка для достопримечательностей. Всё это заставляет город светиться даже посреди ночи. Чимин не включает свет в квартире — и так светло. Свет из соседних окон и всё никак не способного потемнеть неба не даёт квартире стать пугающей. Чимин сидит у окна и смотрит на улицу, размышляя о чём-то отдалённом, иногда очухиваясь и прослеживая за маршрутами прохожих. Глаза сухие отчего-то. Возможно, от отопления, что шпарит так, будто за окном все минус двадцать, но никак не плюс один. Чимин прикрывает глаза и массирует веки подушечками пальцев, а после смаргивает пелену, силясь вернуть зрению чёткость. Кухня смазывается сначала, но вскоре приобретает прежние очертания. Чимин не знает уже, сколько так сидит. Час или два? Может, немного больше? Он не знает ни когда придёт Юнги, ни придёт ли вообще. Может, его по пути повязали уже и сейчас отведут в следственное отделение, где будут допрашивать? А Чимин так и просидит до утра, не сомкнув глаз. Но тихий стук разрезает тишину дома так же грубо, как если бы кто-то пакет с водой рассёк кинжалом — вдруг стук воды об пол и перед этим короткий скрип пакета. Чимин подскакивает на ноги и негромко подбирается к двери, не забывая взглянуть в глазок. Он поворачивает замок и впускает в дом зимнюю свежесть вместе с человеком. Юнги тихо здоровается и снимает куртку. Чимин на пару шагов назад отходит, давая ему пространства. Но через минуту врача всё равно сгребают в тёплые объятия. Чимин облегчённо вздыхает, словно был скован целый день в ожидании именно этого момента, и только сейчас его отпускает. Он обнимает в ответ, поглаживая спину пришедшего, а Юнги стискивает с каждой секундой крепче, предупреждая возможное желание Чимина прекратить объятия. — Ты пришёл, — шепчет Чимин, лбом потираясь о плечо Юнги, тот утвердительно воздух выдувает из лёгких. — У меня такое чувство, что мы окружены. Что они знают, что ты сейчас тут. И что все твои предадут тебя, а мои — меня. — Так и есть, — отвечает Юнги, ни минуты не раздумывая. Он знает, что ощущения Чимина не беспочвенны, всё действительно примерно так и есть. Чимин вздрагивает, сильнее зарываясь в объятия. — Все всё знают. Ищут только повода напрыгнуть и отгрызть голову. — Меня сегодня шантажировали на работе, — тихо вздыхает Чимин. Изначально он не хотел говорить об этом Юнги, ведь у того сейчас и так забот по горло, не хватало ещё и проблемы Чимина разгребать. Но сейчас ему кажется, что Юнги поймёт. — Меня тоже. — Юнги, что нам делать? Что же нам делать? — срывается на тихое бормотание Чимин. Юнги одной рукой скользит выше и зарывается пальцами в волосы на затылке врача, массируя кожу. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Сделаем это вместе. Хорошо? — Чимин кивает. — А пока нужно отдохнуть. — Ты не хочешь есть? Я бы приготовил что-нибудь, — чуть отстраняется Чимин, но только за тем, чтобы посмотреть в глаза. В ответ видит такую же усталость и растерянность напротив. Юнги так же напуган, как и он. Он тоже не знает, что будет дальше. На его предложение Юнги качает головой и просит только чай. Врач кивает, а после опускает взгляд ниже — на губы. Юнги не глупый, понимает сразу, потому и тянется первым, доставая до губ Чимина. Поцелуй получается чуточку отчаянным, высасывающим силы, которых у каждого осталось совсем понемногу. Чимин цепляется, однако, за плечи Юнги, выдыхает неровно, когда губы на полсекунды отстраняются друг от друга. Но затем снова ловит дыхание мужчины, сцеловывая печаль и передавая чуточку своей нежности, которая, наконец, спустя столько лет снова начала копиться тёплым комочком под сердцем. Юнги пальцами не скупится огладить уши хирурга, пройтись по скулам и властно обхватить лицо после, позволяя себе самостоятельно менять угол поцелуя и его глубину, удерживая голову Чимина. — Тебе нужно поспать, — шепчет в губы Юнги, а после целует в уголок, поднимаясь к щеке. Чимин глаза держит закрытыми, доверяя всего себя сейчас Юнги. Скажет идти спать — пойдёт. Скажет пойти и сдаться с поличным — тоже пойдёт. — Помнишь, у меня оставалось ещё два вопроса? — Юнги утвердительно угукает. — Тогда вот следующий: останешься? — спрашивает Чимин, ища руки Юнги, а после обхватывает его запястья крепче. — Останься, — уже просит он, облизывая губы и открывая дрожащие веки. Юнги смотрит сверху-вниз и со вздохом кивает. Прижимается щекой к щеке и стоит так некоторое время, позволяя Чимину услышать ускоренное сердцебиение. — Я до сих пор не верил, что такое ещё может произойти. Ты и я. Вот так вот щекой к щеке. Я будто схожу с ума, — шепчет Юнги на ухо, всё ещё прижимаясь к Чимину. Тот глаза прикрывает и верхнюю губу лижет от тоски, внезапно скрутившей грудную клетку. — Хочу тебя. Но не в том смысле. А чтобы рядом, как сейчас. Хочу тебя себе, — признаётся Юнги. — Как вообще можно так желать человека, который столько боли принёс раньше? — Прости меня, прости, Юнги, — рвано вздыхает Чимин, не сдерживая слёз, что копятся в уголках от слов Мина. Чимин льнёт к нему ближе, трётся щекой, целует ярко несколько раз в скулу да пальцами в волосах зарывается, не давая тому отстраниться. — Я твой. Всегда был твоим. И всегда буду. — Мы в таком дерьме, Чимин-и, — устало облокачивается о него Юнги. Он, кажется, тоже уже не может держать лицо и говорить с улыбкой, что они всё преодолеют. Сейчас в болото из проблем их засасывает основательно, уже по подбородок они оба утонули. Но хватаются друг за друга. Чимин обнимает его, перенимает эстафету поддерживающего и сильного. — Знаю. Попросим в тюрьме, чтобы в одну камеру поселили, — усмехается горько он. Юнги тоже прыскает, его плечи трясутся от силы немого смеха. Но чем дольше это длится, тем сильнее Чимин убеждается, что это плач.