На полях Вердена

      Проросли между пальцами Жака бурда и тёрн, он всегда был похож на Господа на Христа: тот же синий, совсем невинный, но мудрый взор, те же тёмные кудри раскиданы по плечам. Он любил улыбаться, совсем не умел курить, весь Тулон его знал по мокрым весной глазам: когда солнце ссыпало с каштанов по марту пыль, он смеялся сквозь слёзы — время пришло сажать.       Да, всему своё время… Тридцать горячих пуль разрывают на части Жака, и он кричит. Где-то в глотке рождается пепел библейских мук, убивает его, заглушает набат молитв. Где-то в рёбрах цветёт малина и зверобой, Жак пытается плакать, но в этом ведь нет нужды: он почти уже умер, кровь заливает рот, и тут уж хоть Бога проси — или не проси.       Ведь исход всё такой же: Жака забудут тут, его ангелы не поднимут на небосклон. Где-то в старом Тулоне драят палубы шхун, прогибаются доски, бьют в колокольный звон… Ведь исход всё такой же: похож ли ты на Христа или на Варавву лицом похож, тебя ждёт одна смерть, одна смерть тебя — слышишь? — ждёт. Жак встаёт на колено, потом летит вниз ничком.       Он глядит прямо в землю, и ада не видит там, только тысячи пуль и талый кровавый снег. Ведь всему своё время: рождаться и умирать…       Пойте, ангелы смерти! Жака распял Верден.