На полях Вердена

      Проросла между рёбрами Ганса сорняк-трава, оплела его руки и старые сапоги. Он недавно бежал, чеканя солдатский шаг, так, что били о почву новые каблучки. Ему было лишь двадцать с чем-то: он юн и смел, белокур, словно ангел, и яростен, словно чёрт. Дома ждёт его фройляйн: такому лишь жить да жить… Но прошло время жизни. Ганса Верден зовёт.       Манфред рядом? Ну, славно! С ним —  раскурить табак, посудачить о том, как красиво парит Барон. Говорят, он раскрасит в алый аэроплан, так что небо французов зардеет благим огнём. Говорят… Да о чём не болтают сейчас, мой друг? Река Марна и стужи, кайзер и псы его, Георг Пятый на привязи, русские в бой идут: уж совсем без царя в голове их святой царёк.       Ганс смеялся, и в смехе звучал надлом. Сигарета потухла, и сыпался пепел вниз. «Понимаешь ли, Манфред, мне страшно: вдруг там темно… Ты совсем никому это, Манфред, не говори. Я католик, крещённый, бояться не стоит мне: за меня молит Дева и вступится Себастьян. Я рождён под покровом Господа. В январе. Но сейчас мы под дьяволом — и на дворе февраль».       Он уже не смётся, как, знаете… Как тогда — когда смог поднимался над Дрезденом в час зари. И уже не ест кашу — наваристую, с медком, не танцует под руку с Манфредом под псалмы. Ганс погиб. Превратился от пулей да в решето, почернела его фуражка, но вот глаза… Голубые, как море, глядят совсем далеко, так, что плачут от горя Верденские небеса.