Мирабилис

Шаги с противоположной стороны дорожки заставили сердце Эйла биться быстрее. И мгновение спустя мальчик был там, легкий и изящный, словно по волшебству материализовался на краю террасы. Он был как всегда спокоен и естественен. Андрей забежал внутрь, и Эйл закрыл за ним дверь оранжереи. Как только он оказался в теплице, он забрался на самый верхний ярус, как будто не был готов к тому, что Эйл будет рядом с ним. Он прекрасно понимал, что эта встреча станет новым развитием их дружбы. Эйл последовал за ним, пробрался между горшками и сел на один ярус ниже, у ног Андрея. Андрей произнес: — Мне было так нелегко уйти от отца Лаузона. Я совсем забыл сказать, что по пятницам я хожу на исповедь в его комнату, вместо того чтобы ходить в церковь с остальными по субботам. Он обычно приходит за мной около шести. Так что из-за нашего свидания мне пришлось использовать свои мозги и прийти к нему самому, немного раньше. Мы всегда разговариваем после исповеди, но когда я заметил по часам на столе, что уже шесть, я сказал ему, что у меня школьное задание, и поспешил сюда, и вот я здесь. — Им ведь нужно только это! Мы будем получать все таинства сообща. Мы, словно люди Великого века, о чем нам постоянно трубят в уши — будем одновременно совмещать нашу религиозную жизнь и любовную. Наш духовник отпускает грехи тебе и на следующий день мне, даже не заметив, что каждый из нас говорит то, что и остальные — хотя и незаметно — и что он вдыхает один и тот же аромат от нас обоих. — Знаешь, отец может быть не совсем так глуп, как тебе кажется. — Что ты имеешь в виду? — сказал он, положив голову на колени другого мальчика, и подумал, как хорошо было бы заснуть или умереть таким образом. Вся его жизнь была прожита ради этого момента. — Отец Лаузон сказал, что заметил небольшие изменения во мне, и он беспокоится. Он заставил меня сесть к нему на колени и заговорил со мной доверительно. Он спросил, не беспокоят ли меня по ночам сомнительные сны - во всяком случае, я не должен ничего от него скрывать. Я посмотрел ему прямо в глаза, чтобы он не настаивал - я уже сделал это, когда он сказал "изменения сомнительны". Дал мне два совета. Первый - оставаться такой, какая я есть. Второй - ежедневно читать молитву «Изгнании порочных мыслей». Эйл был знаком с этой молитвой. Он читал ее однажды в Уединении, чтобы отогнать дурные мысли, которые внушали его. И вот теперь священник рекомендует ту же молитву Андрею, словно осознавая грозящую ему опасность; молитва против порочных мыслей стала молитвой против Эйла. — Эйл, ты знаешь о тех вещах, о которых мы не должны знать? — Да, знаю. — Они тебе интересны? Он сказал это очень серьезным тоном. Была ли эта серьезность знаком одобрения, так же как и серьезность его взгляда в тот день, когда он посетил школьную площадку? Чего боится или чего желает этот мальчик? — Нет, эти вещи мне не интересны. Андрей начал ловко спускаться вниз с яруса. Его лицо, казалось, сияло каким-то необычным светом, когда он приблизился к Эйлу. — Как я рада! Ты успокоил меня. При всей моей любви к тебе, я не мог не задаться вопросом, что тебе от меня нужно. Я боялся, что здесь может быть что-то плохое. Андрей наклонился, чтобы понюхать один, а затем другой цветок апельсина. Он получал сладострастное удовольствие от их аромата, но в то же время, казалось, выигрывал время, прежде чем ответить. Когда он поднялся, на носу у него была пыльца. Как только Эйл смахнул ее, он снова поднялся на ярус. Эйл наклонился к одной из кадок с апельсиновым деревом и, жуя лист, сказал: — Я кое о чем подумал, — сказал Эйл, — О том, как мы должны поступить. Обменяться несколькими каплями крови друг с другом. И таким образом мы будем соединены навеки. Он достал из кармана перочинный нож, закатал один из рукавов и сделал небольшой надрез на руке: появилось несколько капель крови. Он подвинул руку Андрея, чтобы тот мог попробовать их на вкус. Затем он передал ему нож, и теперь была очередь Андрея попробовать кровь. Потом они стояли бок о бок в тишине, пока их раны не затянулись. Андрей был потрясен этой сценой. Его собственные фантазии казались ничтожными по сравнению с этим мальчиком. И под впечатлением от того, что только что сделал Эйл, он мог бы осмелиться превратить свои литературные поцелуи в реальные. Воображая, он мог пойти дальше, и он не возражал; он был в полном восторге от того, что у него есть такой друг. Эйл соединился - несомненно, навсегда - с человеком, которого любил так сильно, как никого другого. Их объединяли не только литературные цитаты, поцелуи, записки и обесцвеченные волосы, но и сама кровь. Они были посвящены друг другу. Каждый из них был и священником, и жертвой. Их дружба стала религией; они вывели ее из-под власти случая, чтобы уничтожить; они приспособили ее к себе; и, как говорится в одном гимне, она была спрятана в их ранах. Осталось три часа...