Игры разума

      Волны накатывались на песчаный берег острова. Солнце недавно зашло за горизонт, и на западе еще виднелась полоска света. Воздух полнился стрекотом цикад и сверчков, криками отходящих ото сна ночных хищников. Ветер то вдруг начинал завывать в ветвях деревьев, то неожиданно замолкал, заставляя напрячься в ожидании неизвестного.       На светлом песке у кромки воды можно было увидеть непонятное темное пятно, которое при более внимательном рассмотрении приобретало черты неподвижно лежащего человека, девушки, светлые волосы которой почти сливались с мокрым песком — вероятно, потому, что частично они и состояли из этого песка.       Ночной гул острова пронзил громкий кашель вперемешку со странными булькающими звуками. Тело, до этого спокойно лежащее на земле и не подававшее никаких признаков жизни, задергалось и попыталось подняться, что вышло далеко не с первого раза.       Не успели прекратиться булькающие звуки и шорох песка, как ночная жизнь снова была потревожена топотом нескольких пар ног, приглушёнными голосами и хрустом ломаемых ветвей. Кто-то, кто пробирался из чащи, явно не боялся стать замеченным, скорее, наоборот, старался произвести как можно больше шума. Среди ветвей виднелись несколько небольших огней.       Девушка, до этого с трудом вставшая на ноги, снова шлепнулась на песок. Заметив приближающиеся огни, услышав громкие голоса, которые явно не принадлежали девушкам, она и не подумала испугаться, убежать, спрятаться, что было бы свойственно человеку, в такой ситуации. Вместо этого девушка осталась спокойно сидеть на месте, глаза её загорелись в предвкушении чего-то, одной ей известного, в них плясали искры непонятного счастья. Всё это полностью преобразило девушку: теперь вместо рассеянности вся она излучала волны почти детского, невинного счастья и доверия. Она внимательно наблюдала за приближением огней и голосов, которые становились ближе и ближе с каждой секундой, в гуле, создаваемом разговорами, уже можно было различить отдельные, наиболее громкие, восклицания и выкрики. Создавалось впечатление, что люди, пробирающиеся сквозь самые настоящие джунгли, невероятно воодушевлены и обрадованы.       Наконец из зарослей показались первые фигуры, в свете факелов, которыми и оказались огоньки, блуждающие среди деревьев, с трудом можно было отличить тёмные человеческие силуэты от теней, ими отбрасываемых.       Фигур становилось больше, они все приближались. Уже можно было понять, что они все — мальчики-подростки. На них были накидки всех оттенков зеленого и коричнего цветов, впрочем, нельзя ручаться за это, ведь ночная тьма, свет луны и звезд имеют привычку искажать реальность до неузнаваемости, так, что черное не отличишь от белого, горы от облачных замков, а свет фонаря от глаз хищного зверя.       Девушка все еще не меняла своего положения, лишь выражение лица стало задумчивым, а взгляд уперся в одну точку позади приближающихся парней. Лишь когда они окружили её, она вздрогнула, словно отходя от транса, и обвела всех внимательным взглядом. Встала на ноги, решив, что нехорошо сидеть, когда другие стоят; неуклюже взмахнула рукой и, прикрыв глаза, мотнула головой, стараясь быстрее избавиться от черных точек перед глазами, приветливо улыбнулась парням, наблюдавшим за ее действиями в полной тишине.       Кто-то, не совсем понимая, что чувствует, протянул:       — Девчонка...       В тот же миг девушка пристально посмотрела в его глаза. Парень поежился под изучающим взглядом, который, казалось, заглядывал ему прямо в душу. Наваждение спало, как будто его никогда и не было, стоило ей отвернуться.       Но теперь глаза девушки словно покрыла пелена. Серая, почти черная, прозрачная радужка помутнела, взгляд расфокусировался, и теперь будто смотрел сквозь подростков.       Все парни были вооружены копьями, мечами, кинжалами, луками и стрелами — кто чем, но, заглянув в расслабленное лицо девушки, каждый отшагивал назад. А она резко схватилась за голову и потерла глаза — создавалось впечатление, что она пыпается избавиться от соринки, попавшей в глаз, и в то же время от сильной головной боли или галлюцинации. Когда она открыла глаза, все казалось совершенно обычным. Но через секунду мир вновь погрузился в пелену, и девушка отпрянула сначала от парня, на которого посмотрела, потом, развернувшись, от второго. Как загнанный зверь заметалась в плотном кругу, бормоча бессмысленные фразы:       — Синий, ненавижу синий. Синий. Синий... Синий! — все вокруг замерли в растерянности.       Затем бормотание стали перемежать всхлипы, и слова звучали как-то жалобно, как у обиженного, растроенного ребенка, которого поразило одному ему понятное горе.       Перед сидящей теперь на корточках и уткнувшейся в колени девочкой толпа расступается, и вперед выходит среднего роста русоволосый парень, единственный, кто не надел плащ, а за его плечом встает ещё один — более высокой, со скрытым капюшоном лицом.       Девушка, заметив передвижения вокруг себя, поднимает заплаканное личико, вытирает набежавшие слезы, всматривается своими неземными глазами в подошедших и неожиданно расплывается в абсолютно счастливой улыбке. Несколько секунд, словно любуясь чем-то, недоступным для глаз обычных людей, блуждает взглядом по парню без плаща, а затем вскакивает с места и, делая странные взмахи руками в попытках то ли коснуться человека, пробудившего так много эмоций, то ли боясь разрушить только что приобретенное счастье, лопочет:       — Красный, — и словно, наконец, поверив в свою удачу, — красный! Красный!       Затем, словно увидев что-то ещё более радостное, задыхаясь от счастья, приглушенным голосом произносит:       — И фиолетовый, — на этом язык ее подводит и она некоторое время смотрит на парня, как на восьмое чудо света или Бога, сошедшего на бренную землю.       Наконец, очнувшись от восхищенного транса, решается коснуться парня. Маленькая грязная и мокрая от недавно пролитых слез ладошка осторожно, словно до древней реликвии, которая при малейшем дуновении ветерка может рассыпаться в прах, касается его груди.       Лицо парня искажается от неизвестной гаммы эмоций. Девчонка копает себе могилу своим поведением, ведь никто не смеет касаться его — Короля острова, Питера Пэна! Но девочка пробуждает интерес своими действиями, реакцией на происходящее. Она кажется глупой, но, в то же время, поражает своим взглядом.       Девушка вдруг отчего-то отдергивает руку, будто она только что обожглась. Смотрит на Питера обиженно, поджав губки:       — Не надо желтый. Желтый нехороший! Мы не любим желтый, — и, наклонивщись ближе к Пэну, выдает, — он делает больно.       А в ответ получает полный искреннего изумления, смешанного с недоумением, взгляд. И заливается радостным смехом — видимо, "желтый, который делает больно" снова стал красно- фиолетовым.       Питер делает знак наблюдавшим за чуднóй картиной парням, которые тут же направляются в сторону леса, а сам обращается к успокаивающейся девочке:       — Пойдешь со мной? — получает утвердительный кивок и полный обожания взгляд затуманенных глаз и направляется с девушкой вслед за остальными.       В голове крутится мысль: а зачем он, собственно говоря, это делает?