Звезда пленительного счастья

1825 год

За ужином Разумовский торжественно сообщает, что империя гибнет, и спасти ее могут только они. — За судьбу нашей Родины, — объявляет он, поднимая свой бокал с шампанским, и перед тем, как столовая наполняется звоном хрусталя, добавляет: — И за то, что она оказалась именно в наших руках. Когда Сергей загорается какой-то идеей, ему бывает сложно отказать. У него сразу делается веселый, ужасно вдохновленный вид, и глаза горят огнем — ярче самого необузданного пламени, хотя сами они голубые, как майское небо. Готовая картина для какого-нибудь поэта, думает Волков, пока Сергей излагает свои размышления. Хотя, Разумовский и сам пишет стихи: редко и понемногу, почти тайком, потому что считает это для себя делом непрактичным и бессмысленным. Намного больше поэзии его интересует политика. У Сергея Разумовского, видного блестящего дворянина, есть все, чего только можно желать, и даже больше. Он молод, умен, прекрасно образован и безоговорочно красив: у него волосы цвета плавленого золота и точеное, какое-то просветленное лицо с правильными чертами. Олег знает, что родителей он лишился совсем рано, оставшись на попечение дяде, служащего в одном из департаментов Правительствующего Сената, и тот, повинуясь воле покойного брата, определил мальчика в лучшее военное училище, какое только можно было сыскать в Петербурге. Там они и повстречались еще совсем отроками, и с тех пор Олег Волков, сын погибшего в русско-персидской войне обер-офицера, является первым помощником и правой рукой во всех Сережиных затеях, в которых не находит в себе силы ему отказывать. И когда Сергей, уже через много лет после их выпуска, вступает в тайное политическое общество заговорщиков, Волков преданно следует за ним. Он сам скорее не хочет разбираться в политике, чем не разбирается в ней; из него хороший офицер, и ему этого достаточно. Но Сергея не устраивают простые военные чины, даже самые высокие, которые он в перспективе мог бы без труда заполучить: он хочет великих свершений. Он хочет изменить империю к лучшему, пусть даже ценой человеческих жизней, хочет оставить свое имя в вечности. Хочет перемен. Они все — все, кто обычно собирается по вечерам за столом у Разумовского — молоды, перспективны и полны самых смелых идей. Они искренне верят, что смогут изменить мир. Они победили Наполеона, будучи еще совсем юнцами – так что же мешает им победить снова сейчас, когда они стали только взрослее, мудрее и опытнее? Сергей не видит перед собой никаких препятствий. Олег безоговорочно ему верит. Из размышлений его выдергивает одно-единственное слово — «убить». Олег хмурится и поднимает на своего старинного приятеля темные глаза. — Такие речи уже считаются изменой Родине, Сергей Викторович, — говорит он и поджигает сигару. Разумовский все еще весел и почти беззаботен, будто не он сейчас ненароком оговорился об убийстве императорской семьи. — Все наши разговоры здесь можно считать изменой Родине, mon loup*. — почти лениво, будто отмахиваясь от досаждающей мухи, он парирует, издевательски растягивая два последних слова, и от них у Волкова по спине бегут мурашки. — Господин Пестель с Южанами много лают попусту, но в одном они правы: нельзя построить новый порядок, не разрушив старого. — Собирались спасать империю, а теперь хотите оборвать правящую династию? — Так ведь это и есть спасение, — жарко возражает Сергей, слегка наклоняясь вперед. — Поймите же Вы, это необходимая жертва, и я на нее готов. А Вы готовы? Олегу кажется, что за длинным столом больше нет никого, кроме них двоих. Вполовину из-за бесспорной харизмы, вполовину из-за высокого положения в петербургском обществе с Разумовским никто не решается открыто спорить: его мнение является одним из решающих, к его словам и идеям прислушиваются. Сергею такое поклонение нравится. Из всей его свиты восторженных подданных решительно выделяется только Волков, способный не согласиться, поспорить или вовсе осадить, и это Сергею нравится не меньше. Волков молчит томительно долго, а затем коротко отвечает: — Готов. Разумовский с довольным видом откидывается на резную высокую спинку своего стула, и его губы растягиваются в торжествующей улыбке. Ее видят все, но адресована она одному Олегу: тот прекрасно знает это. Он позволяет Сергею упиваться идеей, которая кажется ему такой вдохновляющей, такой правильной — незачем спорить с ним при всех. Он еще сможет переубедить его, когда все уйдут. Или позволит ему убедить себя. Гости из усадьбы, принадлежащей князьям Разумовским еще с Петровских времен, как обычно, разъезжаются за полночь. Набережная Фонтанки, на которую выходит усадьба, уже сверкает огнями ночного Петербурга, который так любит Сергей; из огромного сада за домом веет влажной прохладой. Разумовский, как и положено хозяину, провожает каждого, и когда последний экипаж отъезжает от кованых ворот, Олег подходит к нему сзади, останавливаясь почти вплотную. Он всегда уезжает позже других. Гораздо позже. — Сережа, — тихо говорит Волков. Все Сергеи Викторовичи и тем более «ваши сиятельства» отброшены в сторону; они переходят с принятых в приличном обществе «вы» на привычные с детства «ты». — Нам надо поговорить. Сергей коротко кивает и уходит обратно в дом, едва заметно поежившись на ходу — ночи в Петербурге прохладные, даже несмотря на то, что сейчас лето. Олег по привычке выжидает совсем немного, будто за ними по-прежнему кто-то следит, и идет следом. Усадьба у Сергея невероятно красивая и огромная настолько, что Волков, беспоместный дворянин, до сих пор не может привыкнуть к этой роскоши, хотя бывает здесь практически ежедневно. В ней комнат столько, что при желании можно было бы квартировать целый взвод, да при том в условиях ощутимо лучше казарменных: тут есть просторная столовая, зала для приемов и балов с большой люстрой на тысячу свечей, и даже комната с небольшой, в десяток шагов шириной сценой — любовь к искусству у Разумовских явно семейная. В этот раз Сергей выбирает для разговора не столовую и не залу. Они поднимаются на второй этаж, в его кабинет, и Разумовский сразу закрывает двери на ключ, оставив его в замочной скважине — чтобы их случайно не услышал кто-то из дворни. — О чем ты хотел поговорить? В кабинете приятная полутьма: горит лишь пара настенных подсвечников. Олег подходит к Сергею, и пуговицы на его обмундировании тускло поблескивают в неверном свете свечей. — Ты серьезно говорил тогда? — спрашивает он, понизив голос почти до шепота. — Об убийстве императора? — О таком не шутят, — так же тихо отвечает Сергей, глядя в его лицо, и в его голубых глазах, в полутьме кажущихся совсем темными, отражаются пляшущие языки огня. Олег почти бессознательно тянется к его лицу, едва касается пальцами подбородка и тут же обрывает касание. Разумовский следит за его рукой, не двигаясь и слегка опустив ресницы, а потом снова поднимает взгляд и говорит: — Ты сказал, что готов. — Я готов следовать за тобой хоть на край света, Сережа, — без заминки отвечает Олег, и в этом нет ни слова лжи. — Но я хочу быть уверенным, что ты знаешь, что делаешь. Сергей снова улыбается, в этот раз намного мягче, чем накануне в столовой, и делает шаг вперед. Прежде чем Волков успевает отреагировать, вокруг его шеи обвиваются руки, созданные скорее для кисти или рояля, чем для сабли. — Я знаю, что делаю, mon loup. — Разумовский переходит на шепот, и в двух словах на французском больше нет насмешки, только бесконечное море нежности. — Не бойся. Нас ждет великое будущее, только верь мне. Олег хочет сказать, что он не боится и что верит, но не успевает: Сергей целует его так же мягко, как только что улыбался, и, пожалуй, за такой поцелуй Волков готов согласиться на какую угодно аферу, какой бы безумной она ни была. Губы у Разумовского сухие и слегка шершавые, совершенно не женские, но это едва ли можно приписать к минусам — скорее наоборот. Волков знает, что рано или поздно они оба женятся и спрячут все это еще дальше, как старые письма в потайную шкатулку для воспоминаний, но сейчас это не имеет почти никакого значения. Сейчас у него есть чужие ласковые губы и белая шея под жестким воротником мундира, пахнущая дорогим парфюмом. Есть рыжие волосы, отливающие в тусклом свете свечей золотом: если собрать их в кулак и сжать, одновременно надавив губами на точку под челюстью, у Разумовского вырвется непроизвольный хриплый вздох. Есть ловкие пальцы, которые Олег ловит и смазано целует, а Сергей смеется и вытягивает руку, напоминая, что он не дама. Об этом Олег помнит каждую секунду своей жизни. Он знает, что так любить мужчину невозможно, что они не должны делать того, что делают, и несомненно позорят этим честь мундира и офицерского звания, но все-таки любит: любит любовью неправильной и безраздельной, и знает, что Сергей так же любит его в ответ. Из Олега никудышный поэт, но он чувствует, что ради Сергея готов начать пытаться писать стихи.