Звезда пленительного счастья

Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем непохож на себя, оставаясь одним и самим собою.

Л. Н. Толстой

На дворе стоит 1814 год. Наполеон окончательно разбит — и наконец можно вернуться с чужбины на родину. Игорь этому несказанно рад: за время их заграничного похода он успел соскучиться по родной земле. Петербург встречает их солнечной, такой несвойственной ему погодой; будто сам радуется возвращению своих защитников. На лепнинах обыкновенно серых неприветливых домов маленькими зайчиками играет солнце, над колышущимися в такт марша штыками раскинулся голубой шатер высокого неба. Это великий день, и сам город будто чувствует это, как чувствуют все они. Солдаты маршируют по мостовым проспектов, не сбивая шага, окруженные гудящей радостной толпой. Игорю хорошо — он идёт, вытянувшись по струнке, и прилагает все возможные усилия, чтобы не улыбаться во весь рот. Несолидно. Вроде как, уже серьёзный вояка, прошедший все горнила русско-французской войны, да еще и поручик императорской армии; не положено лыбиться, как зелёный школяр. Слева раздаётся гулкий цокот копыт — это Разумовский гарцует вдоль своего полка на буром жеребце, явно любуясь, как всегда в мундире с иголочки, да с таким гордым видом, будто Наполеона победил лично, в одиночку. Игорь провожает его краем глаза и всё-таки улыбается уголком губ. Разумовский ему смешон, но сегодня как-то по доброму, без злой насмешки. Юнец, думает Игорь. Всего лишь окрылённый головокружительным успехом юнец, несмотря на все звания и титулы. Как и все они. Отношения с князем Разумовским, недавно назначенным командующим лейб-гвардии Московского полка, у них сложные. Сперва Игорь счёл его ужасным пижоном и не годящимся ни на что павлином, а Сергей его — мужланом и неотёсанным деревенщиной, но война всё расставила по своим местам. Они доказали друг другу, чего оба стоят, и прониклись друг к другу странным, почти эфемерным уважением. Из Разумовского хороший, пусть и излишне инакомыслящий командир; полк он держит в идеальном порядке, к солдатам относится хорошо, и за это его любят. Из Игоря славный поручик — его полурота любит его не меньше, чем весь полк любит Сергея. Сам Сергей, судя по всему, чувствует в этом угрозу собственному авторитету, а потому держит Игоря на расстоянии вытянутой руки, не пуская дальше. Игорь дальше и сам не то что бы стремится; Сергей — не его полета птица, хотя странную симпатию между ними это не убивает. Она похожа на дуновение легкого ветра, эта симпатия: оба о ней не говорят, но оба хорошо ее ощущают. Разумовский уносится куда-то вперёд, время от времени натягивая поводья, чтобы конь не сорвался на радостный галоп, и почти сразу за ним размашистой рысью проходит другой конь с крупным, увесистым всадником богатырского телосложения. Мундир почти натягивается на его широких плечах, когда тот правит своим жеребцом. Это Вадим Драгомиров, один из штабс-капитанов — явно задержался, чтобы перекинуться парой слов с капитаном другой роты, и теперь пытается нагнать свою, дабы не получить по шапке от Разумовского. День сегодня слишком хорош для выговоров за нарушенную дисциплину. Войска минуют проспекты и выходят на Сенатскую площадь, разбиваясь на несколько потоков, как большая река; выстраиваются в стройные колонны и наконец останавливаются. Игорь стоит перед своей полуротой, и чувствует себя как никогда счастливым. Вот они, бравые воины, победители Наполеона, герои, защитившие свое отечество от французского супостата. Все стоят по струнке, все ждут — и наконец на площадь выезжает император на белоснежном жеребце в окружении двух своих братьев, Николя и Константина. Полки перед ним тут же вытягиваются еще сильнее — хотя минуту назад казалось, что сильнее уже некуда — и все как один отдают честь. Александр оглядывает их с тем же удовлетворением, с каким отец оглядывал бы оправдавших все его ожидания сыновей. — Сегодня великий день. — его голос зычно разлетается по замершей площади. — Сегодня мы доказали всему миру, чего стоит Российская Империя. Враг разбит, и вы все показали себя с лучшей стороны. Виктория, господа! Полки отвечают ему стройным ликующим хором, и Сенатская площадь вторит им не менее ликующим эхом. Следующие дни проходят для Игоря словно в легком забытьи. Он до сих пор не может свыкнуться с тем, что они действительно вернулись после долгих двух лет за границей, и рутина, которая, казалось бы, должна помочь ему с этим, неожиданно не помогает. В чувство его приводит разве что приглашение от мадам Шеро, известной светской львицы Петербурга, которая устраивает прием для офицерского состава, решив почтить своим вниманием не только старшие, но и младшие военные чины. Обычно Гром не бывает на подобных собраниях — не выносит ни танцев, ни пустого светского трепа — но сейчас отказываться от приглашения как-то несолидно. Приходится снова достать свой лучший мундир (купленный на кровные самого Разумовского, чтобы, как Сергей тогда выразился, не позорить полк, потому что у самого Игоря денег недостает), и отправиться на заранее расхваленный сплетниками Петербурга прием. Просторная зала мадам Шеро залита огнями тысячи свечей сияющей под высоким потолком люстры. Она полностью заполнена людьми, как приглашенными офицерами, так и дамами. Игорь проходит внутрь, выразив почтение хозяйке, останавливается у дверей, и почти сразу видит Разумовского в окружении подобострастной компании своих подпевал, с как обычно мрачноватым и молчаливым Волковым за спиной. Волков следует за Разумовским практически везде, хотя по чину ему и не совсем положено это делать — обычный штабс-капитан не годится в товарищи полковнику и наследному князю. Но Игорь знает, что вместе они еще с училища; а потому эта странная дружба его нисколько не удивляет. В противоположном углу травит военные байки Вадим, едва ли не с порога с бокалом шампанского, и компания вокруг него то и дело разражается задорным хохотом. Чуть в стороне от него стоят старый знакомый, Дубин, и известный в Петербурге поэт Калигари. Они что-то горячо обсуждают. Игорь слегка теряется, решая, к кому примкнуть: в итоге направляется было к Дубину с Калигари, но Разумовский его опережает. — Игорь Константинович, — громко говорит он, отрезая Игорю все пути отступления. — Рад, что вы нас посетили. Присоединяйтесь. Игорь натянуто улыбается и подходит. Волков тут же смеряет его тяжелым взглядом, но всё-таки кивает. Грому непонятна его неприязнь хотя бы потому, что Волков на неприязнь к кому-либо в принципе скуп, не говоря уже о том, что никаких конфликтов между ними не водилось. Остальные подпевалы приветствуют его вполне радушно. Игорь натянуто улыбается, здороваясь со всеми, и уже готовится придумать отговорку, чтобы покинуть не слишком приятную его компанию, но Разумовский снова его останавливает. — Вы знакомы с мадемуазель Пчёлкиной? — спрашивает он, и в его голосе звучат слегка покровительственные нотки. — Недавно из института благородных девиц. Блистательная девушка. И только сейчас Игорь замечает ее. Она стоит практически рядом с Разумовским, в трогательном платье голубого оттенка, такая же рыжая, как он — только если волосы Разумовского похожи на плавленое золото, волосы Пчелкиной напоминают скорее пожар осенних листьев — и молчит, серьезно глядя на Игоря. Ее образ разительно отличается от всех местных дам; в глубоких карих глазах нет ни подобострастия перед сияющим ореолом Разумовского, ни легкомысленного кокетства. Проходит томительная секунда, а затем Пчёлкина склоняется в изящном реверансе, всё же опустив глаза. Игорь внезапно теряется. До него даже не сразу доходит, что нужно поклониться в ответ, а когда доходит, уже слишком поздно это делать. К счастью, скользкую ситуацию спасает Сергей. — Мадемуазель, познакомьтесь Игорем Громом, — говорит он, филигранно сглаживая возникшую было неловкость. — Он — поручик моего полка. Блестящий военный. Впрочем, как и все мои люди. Компания вокруг послушно разражается смехом, но Грому почти плевать на это откровенное подхалимство. Он смотрит только на Пчелкину, а затем торопливо кланяется, выражая ей свое почтение. — Я очень рада встрече, — отвечает Пчёлкина, а потом наконец улыбается, и в ее улыбке девичья нежность смешивается с едва заметным незлым ехидством. Игорь тут же чувствует себя побежденным в пух и прах. Он почти не слышит, что говорит Разумовский; не обращает внимания на то, что говорят остальные. Он смотрит только на Пчёлкину, а она смотрит на него в ответ, продолжая улыбаться, и с каждой секундой этой улыбки сердце Грома расцветает, подобно весеннему саду. Наконец Пчёлкина наклоняется к Разумовскому и что-то тихо ему говорит. Разумовский кивает в ответ, и она с тихим «Прошу прощения, господа» склоняется в очередном реверансе и отходит в сторону, направляясь к хозяйке вечера. Игорь смотрит ей вслед, не в силах оторвать взгляд от её шуршащих юбок. В чувство его приводит рука Разумовского на его плече. Игорь поворачивается к нему и видит на его губах тонкую, по-лисьи заговорщическую улыбку. — Игорь, — негромко говорит Разумовский, пренебрегая в этот раз отчеством. — Отойдём. До этого они говорили с глазу на глаз всего раз, когда Разумовский, только став командиром полка, вычитывал Грома за неподобающий внешний вид, и это приглашение Игорю странно, но он послушно позволяет увести себя к окну. На пути к нему их безмолвно провожают тёмные глаза Олега Волкова. — Вижу, Пчёлкина вас покорила. — Разумовский ставит бокал на подоконник, и улыбается уже открыто, всё так же хитро. — Что же вы не пригласили её на танец? Игорь стыдливо потупливается. Танцы он ненавидит, и в училище пропускал уроки всеми возможными способами. Пожалуй, сейчас он искренне об этом сожалеет. — Я не танцую, — в конце концов отвечает он. — Эксцентрично, — замечает Разумовский. — Тогда хотя бы поговорите с ней. На вас, право, жалко смотреть. — Не хочу это делать при ваших подлизах, — прямо говорит Игорь. — А приглашать её в сад сразу было бы неприлично. Разумовский смеётся, чуть закидывая голову назад, и на его огненных волосах пляшет пламя тысячи свечей. Он то ли уже слегка пьян, то ли просто в слишком хорошем расположении духа, чтобы обижаться на Грома за его слова. Игорь наблюдает за ним, и его внезапно берёт зависть к тому, что он не умеет быть таким же эффектным, таким же эфемерно-недосягаемым. Таких, как Разумовский, любят дамы. Не таких, как Гром — прямых и простодушных. — Мне нравится ваша прямота, — ехидно произносит Разумовский, наконец отсмеявшись. — Хорошо, не хотите говорить — так напишите ей письмо. — Я не знаю адреса. — Вы ищете отговорки. Игорь становится мрачнее тучи. Он считает себя решительным человеком, и много раз доказал это окружающим; но во всём, что касается Пчёлкиной, испытывает странную нерешительность. — Хорошо, — в конце концов сжаливается Разумовский. — Я добуду вам адрес, а вы больше не будете ставить под сомнение мои приказы. Идёт? — Я и не ставил их под сомнение. Сергей снова ему улыбается — на этот раз желчно, почти презрительно. — Мы оба знаем, что это не так. Это и правда не так. Игорь никогда не задавался целью подрывать авторитет командира намеренно, но несколько раз, когда был категорически с ним не согласен, просто не находил в себе сил молчать. Всё это — будто сделка с дьяволом. Не потому, впрочем, что она плоха; просто Разумовский сам напоминает дьявола, обольстительного и притягательного, каким, наверно, и должен быть дьявол. Будто в нём есть что-то тёмное, что-то дикое, чего пока просто не видно. Гром мнётся пару секунд в томительных метаниях. На одной чаше весов — этот непонятный ему человек с хорошо спрятанной тьмой в сердце, на другой — светлая Пчёлкина, которую он может никогда больше не встретить. И, определённо, не простит себе этого. — Идёт, — в конце концов сдаётся Игорь. — Адрес, и я больше никогда не поставлю под сомнение ни один ваш приказ. Что-то подсказывает ему, что это обещание ещё аукнется ему самым худшим образом.