Звезда пленительного счастья

Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!

А. С. Пушкин

Общество, о котором писал Олегу Разумовский, и к которому оба примкнули в скорейшем времени, называется Союзом Благоденствия, и оказывается, к некоторому неудовольствию Сергея, скорее теоретическим, чем практическим. Тем не менее, их принимают там весьма радушно; и хотя позже выясняется, что состоит оно из подобия двух уровней — на первый допускались почти все, на второй же только посвященные — Сергей бойко пробивает себе дорогу в нём. Олег, как и всегда, преданно следует за ним.  Разумовский фонтанирует целым потоком идей, мыслей и самых смелых рассуждений: его быстро заметили. Волков давно не видел у него настолько горящих глаз, давно не заставал своего старинного друга в настолько хорошем расположении духа. На собраниях Союза Сергей будто просыпается от долгого беспокойного сна и разве что не светится — Олегу кажется, что ещё немного, и его волосы действительно зажгутся тем необузданным пламенем, которое бушевало у Сергея в сердце. Чем дальше идет дело, тем ближе они становятся к верхам тайного общества; и с каждым днём Сергей расцветает всё сильнее. Кроме них в Союзе много других видных офицеров. Особенно выделяется из них Павел Пестель, горящий делом, пожалуй, не меньше, чем Разумовский. Сергей живо чувствует в нём конкурента; Олег видит, что между ними зарождается хорошо скрытая, взаимная неприязнь, которую оба, впрочем, друг другу открыто не выказывают.  Всё идёт своим чередом. Волков присутствует не на всех собраниях — обязывает долг службы — но честно старается бывать хотя бы на самых важных, вполовину оттого, что ему самому было интересно, вполовину для того, чтобы поспевать за несущимся во весь опор к светлому будущему Разумовским. Заговорщики меняют места сбора, чтобы их не обнаружили, но разговоры их при этом остаются относительно безобидными. До того самого момента, пока в стенах квартиры у Федора Глинки, управляющего канцелярией петербургского генерал-губернатора, впервые не звучат слова об убийстве.  Ничто не предвещает беды. Костяк общества, в который успели войти Разумовский с Волковым, собирается для того, чтобы обсудить, какая тема государственного устройства России может считаться предпочтительной — конституционная монархия или же республика. Пестель высказывается за республику, приведя в пример Штаты; большинство его поддержало. И тут внезапно выступает Никита Муравьёв, один из основных идеологов Союза.  — Следует признать, что существование Дома Романовых является серьёзной угрозой существованию республики. С ним необходимо расправиться, и как можно быстрее.  В гостиной повисает гнетущая тишина. Все в нерешительности поглядывают друг на друга — все помнят, что даже за мысли о подобном по воинскому уставу положено четвертование. Первым от общего замешательства приходит в себя Разумовский.  — Я не согласен с вами, Никита Михайлович, — возражает он. — Неужели вы не понимаете, что цареубийство повергнет страну в хаос и анархию? Надобно действовать мягче.  — Сергей Викторович, — насмешливо перебивает его Пестель. — При всём моём уважении к вам, в некоторых вопросах вы наивнее ребёнка. Есть верное средство к предотвращению того, о чем вы говорите: заранее назначить из своей среды Временное правление, которое и обеспечит порядок.  Олег, стоящий в углу, едва слышно кашляет, предвидя бурю. Пестель явно перешёл черту, назвав Разумовского наивным, да ещё и прилюдно; Волков знает, что честолюбивый Сергей стерпеть этого не сможет.  Разумовский слегка бледнеет от возмущения, сжимает губы в тонкую линию и стреляет в Пестеля жгучим, негодующим взглядом.  — Павел Иванович, — цедит он сквозь зубы. — Вы забываетесь. Цареубийство чрезмерно. Моё предложение — составить петицию и принести его императору на подпись. Он и сам не хуже нас понимает, что России необходимы перемены.  Ему отвечают редкие поддерживающие возгласы, подобные грому на фоне безмолвной тишины после предложения Муравьёва. Разумовский откидывается в своём кресле, явно довольный этой маленькой победой, и снова смотрит на Пестеля с плохо скрытым торжеством во взгляде. Волков улыбается уголками губ, украдкой наблюдая за ним. Сергей явно в своей стихии, на своём месте, будто созданным для него самим Господом Богом; и за ним в этой стихии отрадно наблюдать.  Собрание оканчивается полным успехом Разумовского: Муравьёва и Пестеля никто не поддерживает. Квартиру Глинки Сергей покидает в самом лучшем расположении духа, и тут же перехватывает взгляд Олега, будто хочет убедиться, видел ли тот его триумф; Олег улыбается ему в ответ, без слов говоря, что он всё видел и непомерно им гордится.  Они спускаются к ждущей их двуколке, по обыкновению, молча, и только когда та трогается, Волков наконец оброняет короткое:  — Меня несколько беспокоит, какой оборот принимают дела.  — Не переживай попусту. — Разумовский чуть взмахивает рукой, будто отмахивается от беспокойства Олега. — Их никто не поддержал, ты же видел.  — Да, — соглашается Олег. — Но могут поддержать в будущем.  — Кто? — Разумовский насмешливо хмыкает. — Это сборище, трясущееся за свои погоны и жизнь? Ты ведь помнишь устав.  — А тебя он будто бы и не пугает вовсе.  Сергей молчит пару минут, а потом твёрдо говорит:  — Если я задумаю когда-нибудь исполнить нечто подобное, будь покоен, устав меня не испугает.  Олег вздыхает и смотрит на проплывающие мимо улицы Петербурга.  — Серёжа, — в конце концов произносит он с лёгкой усталостью. — Я прошу тебя, будь осторожен. Иначе рано или поздно ты сгоришь в собственном пламени.  — Будь покоен за меня, mon loup. — Сергей улыбается — это слышно по голосу. — Нас всех ждёт великое будущее. Я в это верю. Я это чувствую.  Остаток пути они проводят в тишине. Сергей любуется улицами его любимого города; Олег думает обо всём случившемся и почти не обращает на городские пейзажи внимания. Несмотря на уверения Разумовского, он всё же переживает — в его душе сидит неясная, смутная тревога, которую он сам не в силах объяснить. Нельзя сказать, что он сомневается в Сергее и его затее, нельзя сказать, что он не разделяет его убеждений, но всё же какое-то странное предчувствие не покидает его. Олег взвешивает его, обдумывает ещё раз, и в конце концов решает, что всё это пустое.  Стоит им прибыть в усадьбу Разумовских, как к воротам выскакивает старший лакей, бледный, как полотно.  — Ваше сиятельство! — кричит он. — Семёновский полк бунтует, вам распорядились передать!  Олег едва успевает выйти из двуколки, как Сергей тут же залетает обратно; кидает ямщику монету и приказывает как можно быстрее добраться до казарм Семёновского полка. Волкову ничего не остаётся, как вскочить в двуколку вслед за ним.  На место они прилетают со скоростью урагана. Разумовский тут же соскакивает с двуколки и сразу опрометью кидается через казарменный двор на плац. На плацу — беспокойная, чёрная в сумерках толпа. Олегу не нужно вглядываться, чтобы понять, что на него солдаты вышли самовольно; это понятно по растерянным лицам собравшихся офицеров. Толпа пока что не буянит и не пытается ничего крушить, но взволнованно гудит, как растревоженный осиный улей. Это скверно. Это очень скверно.  — Где Шварц? — коротко спрашивает Олег у подскочившего к ним офицера.  Тот неопределённо машет рукой куда-то в сторону. — Не здесь, Олег Давидович, — отвечает он.  Шварц, пятидесятилетний командир Семёновского полка, неприятный и, как считает сам Олег, довольно мерзкий тип, известен в гвардии строгими порядками и консервативными взглядами. Тем страннее Олегу слышать, что он не присутствует в части в такой ответственный и сложный момент.  Сергей, игнорируя все растерянные «Сергей Викторович! Сергей Викторович, куда же вы?»,  ввинчивается прямо в беспокойную толпу, и та окружает его, словно волнующееся море. Олег ругается себе под нос и устремляется за ним, прокладывая себе дорогу локтями и короткими хлёсткими окриками. Он не слышит, о чём Разумовский говорит с взбешёнными солдатами, но разговор этот сложно назвать мирным.  В конце концов один из солдат разворачивается и задирает рубаху. На спине его буквально нет живого места — она вся изрублена в мясо шпицрутенами. Олег хорошо узнаёт эти следы.  — Я пятнадцать лет служу его величеству, — доносится до него хриплый голос мужика. — И вот мне за это!..  На Сергее нет лица. Он теряется, смешивается, кидает на Олега растерянный, почти умоляющий взгляд; и солдаты, явно почувствовавшие, как дрогнул офицер, снова начинают теснить его.  На размышления, ровно как на субординацию, нет времени. Волков прорывается к нему, хватает за ворот мундира и тащит, словно неразумную скотину, в сторону, подальше от взбешённой толпы. Разумовский едва переставляет ноги; судорожно сжимает пальцами Олегово запястье, но не вырывается. Олег выталкивает его из казарменного двора обратно на улицу и только тогда отпускает.  — Олег, мы должны вернуться, — севшим голосом говорит Разумовский. — Мы должны сделать… Что-то. Ты же видел…  — Серёжа, это не твой полк, — жёстко отрезает Волков. — Дозволь справиться с ними их же офицерам.  У Сергея лицо бледное, как лист бумаги, и в неверном свете фонарей напоминает застывшую восковую маску; только мечутся на ней испуганные, растерянные глаза.  — Как я мог, — шепчет он, словно в лихорадке, беспокойно бегая взглядом по фонарям и стенам домов, словно не хочет смотреть на Олега. — Как я мог не знать об этом…  — Это не твой полк, — с нажимом повторяет Олег и кладёт широкую ладонь Разумовскому на плечо, слегка его сжимая.  Ему ужасно хочется обнять Сергея, прижать к себе, успокоить, приголубить, но он знает, что сделать это здесь, на виду у всех, решительно невозможно. — А если бы был мой? — голос Сергея взвивается до опасной высоты. — А если со временем это будет мой полк? Наш с тобой полк, Олег!  Он вдруг снимается с места и со всех сил бьёт кулаком по казарменной стене — отчаянный, бессильный жест. Олег тут же перехватывает его руку и мельком, едва касаясь оглаживает сбитые костяшки — единственное, что он может себе позволить, пока они на людях.  — Я должен быть там, — негромко говорит Сергей. — Неважно, мой это полк, или нет. Я должен.  И он направляется обратно, вырвав свою руку из руки Олега. Волкову ничего не остаётся, кроме как последовать за ним. Как, впрочем, и всегда.